Глава 4. Пустота
25 февраля 2026 г., 09:45
Нет времени для прощания, сказал он,
Постепенно исчезая.
Three Days Grace - Get Out Alive
Гермиона проснулась не потому, что выспалась, а потому, что больше не могла лежать в этом странном, вязком небытии, где не было ни сна, ни бодрствования, ни мыслей. Только тяжесть, давящая на грудь, как если бы кто-то всю ночь держал её под водой. В комнате пахло гостиничным мылом и чем-то холодным, неживым. Она провела ладонью по лицу, пытаясь понять, плакала ли во сне. Кожа была сухой. Лондон начинал новый день, как начинал тысячи раз до этого. И только её жизнь за ночь треснула, раскололась и провалилась куда-то внутрь самой себя. Рон. Имя возникло в голове без привычного оттенка раздражения, без тепла. Просто слово. Она закрыла глаза, ожидая, что сейчас за этим словом придёт боль, но боли не было – только пустота, словно она не до конца осознает утрату. Гермиона медленно села на кровати, ощущая странную отстранённость от собственного тела. Её руки лежали на коленях, пальцы слегка подрагивали, и она смотрела на них так, будто видела впервые. «Он мёртв» — мысль была ясной, чёткой, но совершенно лишённой эмоций. Словно речь шла о далёком событии, которое не имело к ней отношения. Она встала медленно, боясь, что резкое движение разрушит хрупкое равновесие. Пол под ногами был холодным. Этот холод поднимался выше, проникая под кожу. В зеркале на неё смотрела женщина с сухими красными глазами и слишком прямой спиной. Не вдова. Пока нет. Сначала нужно увидеть его снова. Подтвердить и осознать. И она знала, что сегодня, в морге, когда увидит его на холодном столе, пустота внутри неё наконец обретёт форму. Она надела тёмную мантию, аккуратно заколола волосы и на мгновение задержалась у входной двери, оглядывая комнату. Сейчас она закроет дверь, вернет ключ-карту на ресепшен и аппарирует к месту, которое хотела бы по возможности избегать. Треск аппарации прорезал утреннюю тишину. Воздух сжался и сразу расправился обратно. Гермиона появилась на узкой лондонской улице перед знакомым кирпичным зданием. Над пыльной витриной висела выцветшая вывеска: «Чист и Лозоход Лимитед». Фонарь рядом мерцал жёлтым светом, отражаясь в грязноватом стекле. Манекены внутри стояли неподвижно в старомодных костюмах забытые временем. Она сделала шаг вперёд. Манекен в твидовом пиджаке медленно повернул голову. — Если вы к целителям, вам необходимо пройти через витрину, — произнёс он скрипучим голосом. Она шагнула прямо сквозь витрину. Стекло стало текучим. Магия на секунду обволокла её, и мир изменился. Высокий зал был залит мягким золотистым светом. Самопишущие перья строчили по пергаментам, целители быстро пересекали помещение, мантии тихо шелестели. Где-то спорили о дозировке зелья, неподалёку смеялся ребёнок, в воздухе витал запах неудачного заклинания. Гермиона сняла пальто, сжав его в руках. — Добрый день. Ведьма за стойкой подняла глаза. — Имя? — Гермиона Уизли-Грейнджер. Перо само вывело её имя в списке. Администратор чуть смягчилась в лице. — Да, мисс Уизли. Вас ожидает целитель Бёрк. Второй этаж, административное крыло. Лестница справа. — Благодарю. На втором этаже было заметно тише. Шум главного зала остался внизу, сменившись приглушёнными голосами и светом настенных сфер. Стены украшали движущиеся схемы исцеления, на которых мышцы медленно восстанавливались, а кости срастались под действием чар. Гермиона остановилась у двери с табличкой: Целитель А. Бёрк Она постучала. — Войдите. За столом сидел мужчина лет пятидесяти с внимательным, но почему-то уставшим взглядом. Глаза впали, лицо выглядело худым. Он сразу же поднялся. — Мисс Уизли. Думал, что придет Ваша помощница, но спасибо, что прибыли лично. — Я предпочла сделать это сама. Он кивнул. Именно этого он и ожидал. — Нам необходимо подтвердить передачу тела и оформить последние документы. Пергаменты развернулись перед ней сами. Гермиона читала внимательно, не торопясь. Только после этого взяла перо. Подпись легла уверенно. — Сотрудник проводит вас, — Целитель аккуратно сложил бумаги, — Тело подготовлено согласно указанным пожеланиям. В кабинет вошла ведьма в тёмно-зелёной мантии с серебряной эмблемой Мунго. — Мисс Уизли, прошу за мной. Они шли по более узкому коридору, чем в основном крыле. Здесь было тише, сюда редко попадали случайные посетители. На стенах защитные руны, вписанные в камень. Они едва заметно мерцали, поддерживая стабильность магии в помещении. Лестница вела ниже. Шаги гулко отдавались по ступеням. Ведьма впереди остановилась у массивной двери с латунной табличкой: Отдел хранения и передачи Она приложила палочку к замку. Руны вспыхнули и мягко расступились. Внутри было прохладно. В воздухе витал лёгкий аромат очищающих зелий. Ряды закрытых отсеков уходили вдоль стен. Каждый был помечен аккуратной табличкой, скрытой защитным заклинанием. Другой сотрудник Мунго уже ждал их. Без лишних слов он провёл их к одному из отсеков. Рука с палочкой сделала точное движение. Заклинание щёлкнуло. Панель отъехала в сторону. Он лежал спокойно, словно спал. На нём была парадная форма для квиддича - тёмная, аккуратно застёгнутая, с вышитой эмблемой команды на груди. Волосы уложены. Руки сложены поверх груди. Гермиона подошла ближе, чувствуя, как внутри неё начинает трескаться та самая уверенность, которая держала её на ногах с самого утра. Лицо, которое она знала до мельчайших деталей, теперь казалось чужим . Черты расслаблены, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывали слабую тень на щёки. Магия сгладила следы того, что произошло: не было крови, не было синяков. Но не было и жизни. Гермиона смотрела на него, не моргая, пытаясь поймать микроскопическое движение — дрожь века, дыхание, подрагивание пальцев. Ничего. Она протянула руку и коснулась его пальцев. Холод оказался настоящим. Его уже нельзя было согреть. Её губы приоткрылись, но звук не вышел. Она хотела сказать его имя, но оно застряло в горле, будто произнести его означало окончательно признать случившееся. Она медленно провела ладонью по его волосам, привычным жестом, который раньше означал заботу. Теперь он ничего не значил. — Рон… — выдохнула она. Слеза скатилась не сразу. Она появилась незаметно, задержалась у края ресниц и только потом упала. Гермиона наклонилась ближе, почти касаясь его лба своим. Её плечи дрогнули. И в этот момент её сила дала трещину. Она поняла, что он больше никогда не откроет глаза. Никогда не скажет «Гермиона, ну перестань». Никогда не будет спорить, ревновать, смеяться. Она выпрямилась медленно, как человек, который внезапно стал старше на десятилетие. Лицо снова стало собранным, но глаза уже не были прежними. В них поселилась пустота, которую не закрыть ни работой, ни книгами, ни расследованием Металлический стол уже задвинули обратно, но Гермиона всё ещё стояла у стены, словно пространство вокруг неё стало плотным и не пускало к выходу. Колдомедик тактично удалился, оставив её наедине с тишиной. Шаги быстрые, сбивчивые. Шёпот. И чей-то сдавленный всхлип, который невозможно было спутать ни с чем. Она услышала их раньше, чем увидела. Семья. Её сердце болезненно сжалось от осознания, что сейчас ей придётся не только переживать своё горе, но и выдержать чужое. Первой вошла Молли. Она казалась меньше, чем Гермиона её помнила, словно за одну ночь сгорбилась под тяжестью случившегося. Её волосы были растрёпаны, мантия наброшена поспешно, без привычной аккуратности. За ней Артур, побледневший, непривычно тихий. Чуть поодаль Джинни, прижавшая ладонь к губам, и Билл с Чарли. Молли увидела Гермиону и на мгновение остановилась. В этом взгляде было всё — надежда, неверие, отчаянное ожидание, что кто-то сейчас скажет: ошибка, недоразумение, всё не так. Но никто этого не сказал. — Где он? — голос Молли сорвался уже на первом слове. Гермиона шагнула вперёд, чувствуя, как внутри снова образуется та самая пустота. Колдомедик, вызванный быстрым взглядом Артура, вновь выдвинул стол. И как только металлическая поверхность показалась в светлом коридоре, Молли издала звук, который нельзя было назвать ни криком, ни плачем. Это был рвущийся из груди стон — животный. Ткань её материнства была разорвана. Она шагнула к телу, не обращая внимания ни на кого вокруг, и опустилась на колени у края стола. Её руки, обычно такие уверенные и тёплые, дрожали, когда она коснулась лица сына. — Ронни… — прошептала она, и в этом уменьшительном имени было столько любви, что у Гермионы перехватило дыхание. — Мой мальчик… мой мальчик… Слёзы текли по её щекам бесконтрольно, они падали, как будто всё накопленное за годы материнской заботы вдруг прорвалось наружу и затопило её. Артур стоял позади, положив руку ей на плечо. Его лицо было почти каменным, но глаза покраснели, и губы дрожали, когда он пытался удержать жену от того, чтобы она буквально не легла на холодный металл рядом с сыном. Джинни отвернулась, прижавшись к Биллу. Чарли тихо выругался сквозь зубы, ярость была единственным способом не заплакать. Гермиона стояла чуть в стороне, чувствуя, как её собственная боль становится немой на фоне материнского горя. Ей казалось, что она не имеет права на страдания, что Молли сейчас проживает самую невосполнимую утрату. И всё же она сделала шаг вперёд. Молли подняла на неё глаза. В них не было обвинения. Только вопрос. Не высказанный, но понятный: как? Гермиона покачала головой. — Я не знаю, — произнесла она тихо, и собственный голос показался ей чужим. Молли потянулась к ней и схватила за руку. — Ты была последней, кто видел его живым, — прошептала она. — Ты должна знать. Ты всегда всё знаешь. Что-то внутри Гермионы сломалось. Она действительно всегда знала. Всегда находила объяснение. Всегда могла разложить по полочкам. А сейчас перед ней была смерть, у которой не было логики. — Я найду ответ, — сказала она, и крепче сжала руку Молли. — Клянусь вам. Молли разглядывала её так долго, пытаясь увидеть в ней ту девочку с густыми волосами, которая однажды вошла в их дом и стала частью семьи. И затем Молли притянула её к себе. Обняла судорожно, мокрыми от слёз руками. Гермиона позволила себе на мгновение закрыть глаза и впервые за всё утро ощутила, как тело сдается под натиском боли. Семья Уизли потеряла сына. Она потеряла мужа. И ничего уже не будет как раньше.***
Гермиона вышла из морга на ватных ногах. От суеты больницы и дежурных фраз колдомедиков в голове осталась лишь глухая пустота. Тело Рона забрали родители, церемония прощания состоится завтра в церкви городка Оттери Сент-Кэчпоул. Машина, которую она оставила около отеля, сама нашла дорогу домой. Гермиона почти не помнила, как села за руль и как проехала через половину города. Дом встретил тишиной. Ещё пару недель назад эти коридоры были наполнены запахом кофе, дурацкими комментариями Рона о газетных заголовках. Теперь даже шорох собственных шагов отдавался гулом от белых матовых стен и серого мрамора. Она вспомнила, как недавно хлопала дверью перед аврорами, хотела выбросить всех из своей жизни вместе с их допросами. Вопросы резали по живому, но она понимала: они пытаются разобраться. А Гермиона пока даже не разобралась, как жить в доме, где каждый предмет напоминает о нём. — Гермиона! — голос за спиной вернул её в реальность. Джо стояла в дверном проёме, придерживая рукой каштаново‑рыжие волосы попутно собирая их в хвост. Сегодня она была не в той идеальной белой блузе, в которой открывала двери для Малфоя и Нотта, а в простой серой водолазке и тёмных лосинах. Но улыбка, теплая и искренняя, никуда не делась. Гермиона раньше не замечала, какая у неё открытая улыбка, потому что они почти всегда разговаривали на бегу. — Как ты? — осторожно спросила она, забирая у Гермионы пальто и сумку. Она попыталась ответить, но вместо слов вырвалось болезненное хмыканье. — Присядь, — Джо потянула в сторону кухни. — Я открыла бутылку красного. Думаю, нам стоит выпить. Вино оказалось сухим, терпким и тёплым, хотя бокалы были холодные. Сначала говорили о пустяках, после перешли на более интересные темы. — Я думала, сегодня уже не буду ни с кем разговаривать, — усмехнулась Гермиона, устраиваясь поудобнее. Она устала от чужих вопросов, но чувствовала, что у неё остались слова, которые нужно сказать именно сейчас. — Давно хотела поговорить по‑настоящему, — ответила Джо. — Знаешь, — подхватила Гермиона, разглядывая лёгкие круги на дне бокала, — мы с тобой живём под одной крышей уже три года, а толком никогда и не разговаривали. Всё новости «Пророка», рукописи и счета. Мне порой кажется, что ты знаешь о Роне больше, чем я. Джо улыбнулась, но глаза её заблестели. — Это потому, что ты всегда была в работе. А Рон любил поговорить. Он мог часами обсуждать цвет фиалок на лужайке, пока ты сидела в кабинете и ругалась с корректорами по телефону. Я часто хотела подойти к тебе, но боялась нарушить твоё пространство. Гермиона опустила взгляд. Сколько разговоров она действительно пропустила? Сколько раз сама оттолкнула людей, которые просто хотели быть рядом? Она вспомнила, как Тео спрашивал её о распорядке дня Рона, и вдруг поняла, что многие детали в нём ей приходилось угадывать. — Мне кажется, я была ужасной женой, — сорвалось с губ. — Он вёл дневник, ходил по врачам, а я даже не заметила всех проблем. Его семья знала больше, чем я. Ты знала больше, чем я. И теперь я даже не могу у него спросить… Джо покачала головой и осторожно коснулась ладони. — Ты не виновата, что работала. Он тебя любил. Он всегда говорил мне: «Гермиона делает важное дело, мир должен знать несколько она талантлива». И знаешь, что ещё? Он боялся показаться слабым. Никто не рассказывает о своих тревогах так легко. Даже когда у тебя под боком есть друг. — Она сделала паузу, как будто собиралась с духом. — А я…я вообще не умею видеть чужую боль. Ты думаешь, что я твоя помощница, но на самом деле ты – моя опора. Я выросла в приюте, я работала у людей, которые меня не замечали. И впервые за долгое время я почувствовала себя нужной здесь. Что‑то щёлкнуло внутри. Им всегда мешала работа: рукописи, редакторы, корреспонденция, сборы на встречи – разговоры ограничивались новостями газет и расписанием. Они сидели и говорили ещё долго, переходя от воспоминаний о Роне к воспоминаниям из школьного детства Гермионы и историям Джо. Гермиона смеялась, рассказывая, как впервые попала на кухню Хогвартса, где домовики чуть не закормили её до смерти. Джо рассказывала, как в студенческие годы боялась не сдать экзамен по менеджменту, пока кто‑то из параллельной группы предлагал ей подсказки за поцелуй. Они хохотали, как будто не стояли на пороге тьмы, как будто в доме не обрушивались стеллажи и не находили трупы с дневниками про сделки с демонами. В какой‑то момент Джо вдруг стала серьёзной: — Ты же понимаешь, что нам нужно держаться вместе? — Она наклонилась ближе. — Я знаю, что в доме что‑то происходит. Вчера ночью в библиотеке упало несколько книг, сами по себе. Мне было страшно одной. Я написала Тео, он сказал, что пришлёт кого‑то. — Она усмехнулась. — А потом он прислал сообщение: «Если будет пиздец, пиши и я приеду». Замечательный план, правда? Они опять рассмеялись. Это была первая искренняя, облегчённая улыбка за несколько дней. Смех спасал от безумия. — И ещё кое‑что… — нерешительно продолжила Джо и хихикнула, чтобы разрядить обстановку. — Мне кажется, я подросток, которому нравится парень из старшего класса. — Аврор из старшего класса? — улыбнулась Гермиона. — Я правильно понимаю, что речь про Тео? Джо опустила голову. Щёки залились краской. — Наверное, это выглядит смешно, учитывая, что день был одним из самых тяжёлых. Но его глаза. Я никогда не видела, чтобы кто‑то так смотрел на меня и слушал каждое слово. Гермиона вспомнила, как Нотт, слегка улыбаясь, не отрывая взгляда от Джо, кокетничал с ней в холле, а Драко бросал на друга убийственные взгляды. — Мы живём в мире, где никогда не знаешь, что будет завтра. Иногда единственное, что имеет значение - это присутствие кого-то рядом. Ты ему небезразлична. Джо вдохнула поглубже. Последние слова она явно хотела услышать. — Он смешной. Рассказал, что носит с собой блокнот для историй, потому что боится что‑то забыть. Он говорил, что слушает джаз и мечтает однажды сыграть на саксофоне, хотя это вроде как несерьёзно для аврора. И ещё, — она наклонилась ближе, — у него забавная родинка на подбородке, которую видно только, когда он смеётся. — Так. — Гермиона подняла ладони в притворной капитуляции. — Похоже, ты запомнила слишком много подробностей. То есть, у вас всё серьёзно? Джо засмеялась, уткнувшись в ладони. — Мы переписываемся. Он обещал научить меня играть в шахматы. Я согласилась, но только если он научится различать сорта чая. Мы договорились на «мастер‑класс» где‑нибудь в уютном месте. — Тогда приводи к нам домой и устраивайте здесь, — предложила Гермиона. — Я буду наверху, попробую вернуться в писательство, а вы проведете время. Мне будет приятно слышать живой смех в этих стенах. — Ты уверена? — Джо чуть наклонила голову. — А вдруг мы будем мешать работать? — Я уверена, что тишина мне давно надоела, — ответила Гермиона. — И если честно, я рада, что в этом доме появятся новые воспоминания. Они сидели ещё долго, перебирая темы. Прошел час, два. За окном уже светало, когда они, наконец, поняли, что ночь закончилась. Каждый новый бокал вина становился легче, но слова тяжелее и честнее. Гермиона проводила взглядом пустой бокал и устало улыбнулась: — Спасибо за проведенное время. — Она поднялась, обняла Джо. — Спасибо, что выслушала, — ответила Джо. — И не суди меня завтра днём за синяки под глазами. — Иди спать. Через несколько часов нам уже нужно быть в доме родителей Рона. И, кстати, — Гермиона захотела быстро перейти с грустной темы, — Если Нотт придёт к нам на днях, ты знаешь, где лежат лучшие бокалы. Когда Гермиона легла в постель, она впервые не пыталась представить Рона живым. Уже скоро ей придётся смотреть, как гроб опускают в землю. Придётся слышать, как люди говорят о нём в прошедшем времени. На самом деле сна не было ни в одном глазу. Она поднялась и медленно прошлась по комнате. Его сторона кровати оставалась нетронутой. Подушка чуть вмятая, простыня аккуратно расправлена, словно он просто вышел и скоро вернётся. Она пыталась вспомнить их лучшие дни. Но к ним неизбежно присоединялись последние месяцы. Его отстранённость. Его резкие слова. Его взгляд, в котором читалась усталость, с которой она не знала, как бороться. Или не хотела бороться. Гермиона подошла к шкафу. На верхней полке лежала его квиддичная форма для тренировки. Парадную забрали в Мунго, она уже была на нем. Гермиона сняла ткань с полки, провела ладонью по вышивке. Он любил квиддич так, как любят то, что даёт ощущение свободы. На поле он был живым. Когда он перестал играть, она решила, что это временно. Что пройдёт. Не прошло. Она прижала форму к груди, закрыв глаза. Он больше не вернется. Завтра она увидит его в алой мантии. — Я не знаю, как прощаться, — сказала она тихо. Как можно проститься с тем, с кем прожил годы? Как можно признать, что всё, что было, теперь заключено в несколько фотографий и воспоминаний? Она понимала, что завтра ей придётся сказать что-то у могилы. Люди будут ждать речи. Гермиона пыталась привыкнуть к мысли, что завтра попрощается с человеком, которого знала лучше всех. Или, возможно, не знала вовсе.***
В Министерстве есть департаменты с чётким расписанием. Есть отделы, где к шести вечера гаснет свет, где перья аккуратно складываются в чернильницы, а двери запечатываются заклинанием тишины до утра. В аврорате коридоры пустеют, но не пустуют. В любой момент камин может вспыхнуть зелёным, и из него выйдет кто-то с отчётом о незаконном портключе или всплеске тёмной магии. В два часа ночи перья всё ещё пишут. В три – в архиве листают дела, старые, как сам департамент, в поисках информации. В четыре – кто-то возвращается с задержания, с пеплом на воротнике и усталостью в глазах, в надежде скорее уйти домой. Аврорат не закрывается, потому что преступления не выбирают удобное время. Двери в кабинеты открываются резко, а разговоры начинаются без прелюдий. — Отчёт на столе. — Я видел. — И? — Не нравится. Секретарь проходит мимо, прижимая к груди стопку дел. Один лист соскальзывает. Никто не поднимает глаз, кроме одного человека, который машинально останавливает пергамент заклинанием, не отвлекаясь от чтения. В аврорате утро – это не начало. Это продолжение ночи. Здесь не спрашивают «как дела». Здесь спрашивают «что у нас нового». В дальнем конце зала висит большая зачарованная карта Британии. Она почти прозрачная, наложенная прямо на стену. На ней вспыхивают точки. Иногда одна из них загорается ярче, и тогда несколько авроров одновременно поднимаются на задание. Те, кто пришёл к девяти, лишь подхватывают нить, которую ночью не отпускали другие. На столах остаются кружки с остывшим кофе. В папках – закладки, вложенные чужими руками. На зачарованной карте Британии мигают точки, отмеченные ещё до рассвета. — Это ночное? — Да. — Уже проверили? — Частично. Продолжай. Кабинет Гарри был освещён только настольной лампой и тусклым заревом рассвета. На столе лежали папки, пергаменты с предварительными отчётами, колдографические снимки места происшествия и прозрачный пакет с изъятыми материалами. Драко Малфой стоит, опираясь ладонями о край стола. Рукава рубашки закатаны, ворот расстёгнут. Свет делает его лицо жёстче, чем обычно. Перед ним разложенные фотографии, аккуратные записи его собственным, почти педантичным почерком. Он не садился уже несколько часов. Рядом, на соседнем столе, сидит Гарри. Очки сдвинуты выше на переносицу, волосы ещё более растрёпаны, чем обычно. Он трет глаза костяшками пальцев, но не из-за усталости, а из-за злости на самого себя. Перед ним кружка, в которой кофе давно остыл. Он даже не заметил когда. Нотт молча изучал колдографию главного зала. На снимке – белый кафель, подножие лестницы, тело, лежащее под неестественным углом. Даже через бумагу было видно, что шея сломана не так, как ломается при падении. — Нам нужно что-то, — тихо произнёс Гарри, не переставая тереть глаза. — Министр ждёт отчёт через час. Драко обернулся. — Что именно ты хочешь услышать? — в его голосе было явное раздражение. — Что это бытовое? Несчастный случай? Или что твой лучший друг решил устроить магический эксперимент в собственной гостиной? Нотт усмехнулся уголком губ. — С падением всё уже ясно, — сказал он, отбросив один из пергаментов. — Лестница чистая. Следов удара нет. Его не толкали сверху. Он не падал. Гарри устало провёл ладонью по лицу. — Тогда как? В кабинете повисла пауза. Шейный отдел сломан. Следов посторонних нет. Следов борьбы нет. Дом заперт. — Чтобы сломать шею в этом месте, нужна сила, — спокойно произнёс Драко, глядя на колдографию. — Причём точечная. Это не хаотичный удар. Это чёткое воздействие. — Человек? — спросил Гарри. — Тогда где следы? — Нотт пожал плечами. — Нет магических следов чужой палочки. Нет отпечатков. Нет следов вторжения. Гарри откинулся на спинку кресла и на мгновение закрыл глаза. — Ты хочешь сказать, что он сделал это сам? Нотт покачал головой. — Я хочу сказать, что пока у нас нет доказательств обратного. Драко подошёл к углу стола и взял в руки пакет с изъятой книгой. — Книга призывателя, — произнёс он, читая название через прозрачную плёнку. — Коллекционное издание. Редкое. Не та литература, которую читают ради интереса. — Рон боялся всей этой чертовщины с детства, — Гарри бросил усталый взгляд на книгу. — Люди меняются, — сухо заметил Драко. — Особенно когда долго чувствуют себя ненужными. Гарри посмотрел на него внимательно. — Ты что-то знаешь? — Я знаю только то, что его дневник полон раздражения, — ответил Драко, бросив короткий взгляд на Нотта. — Ссоры. Отчуждение. Ощущение, что дом перестал быть домом. Нотт вздохнул. — Психологическое состояние нестабильное. Это факт. Но это не объясняет физику травмы. — Министр не примет «мы не знаем», — сказал Гарри. — Особенно когда речь идёт о таком деле. Драко молчал несколько секунд, затем заговорил медленно, обдумывая каждое слово. — Тогда формулируй так: предварительная версия – возможное участие тёмной магии. Ритуал неустановленного характера. Требуется дополнительная экспертиза. — Ты серьёзно? — Гарри обернулся. — Без доказательств? — У нас есть книга. Есть нестабильный магический фон. Есть травма, не соответствующая бытовому сценарию. Этого достаточно для такой предварительной версии. — Мы не утверждаем. Мы обозначаем направление, — Нотт кивнул в знак согласия с Драко. Гарри долго смотрел на них обоих. — А если это не ритуал? — Тогда мы будем выглядеть параноиками. Но если это он и мы проигнорируем, то следующего отчёта может уже не быть. В коридоре хлопнула дверь, кто-то прошёл быстрым шагом. Гарри медленно вернулся к столу и взял перо. — Хорошо, — произнёс он, записывая в дело, — Предварительная версия: возможное вмешательство тёмной магии. Рассматривается вариант несанкционированного ритуала. Следствие продолжается. Он поставил точку. — Я надеюсь, что мы ошибаемся. Драко опустил взгляд на колдографию ещё раз. Он не сказал этого вслух, но мысль была общей для всех троих и никто не хотел оказаться прав. Министр стоял у окна, когда Гарри вошёл. — Поттер, — произнёс он, не оборачиваясь. — Надеюсь, у вас есть что-то большее, чем «мы работаем над этим». Гарри остановился у стола. Он выглядел усталым, но держался. — Предварительная версия сформулирована, — спокойно ответил он. — Мы исключили несчастный случай. Следов падения нет. Следов внешнего вторжения тоже. Министр медленно повернулся. — То есть либо убийца, которого никто не видел и не зафиксировал, либо… — Либо магическое воздействие неустановленного характера, — перебил Поттер. В кабинете повисла пауза. Министр подошёл ближе, сцепив руки за спиной. — Если общественность узнает, что он погиб при обстоятельствах, которые мы не можем объяснить… Он не договорил. Не нужно было. — Поэтому мы не делаем заявлений, — ответил Гарри. — Только рабочая версия. — Рабочая версия о чём? — Возможное участие тёмной магии. Есть признаки нестабильного магического фона. В доме обнаружена литература по ритуалам призыва. — Вы хотите сказать, что он сам? — Я хочу сказать, что мы рассматриваем все варианты. — Поттер, — голос министра стал более грубым, — Мне нужно понимать, что я скажу прессе через несколько часов. — Скажите, что ведётся расследование. И что министерство не делает преждевременных выводов. Министр медленно обошёл стол и остановился напротив него. — Вы уверены в своей команде? Короткая пауза. — Да. — В Малфое тоже? — Он лучший аналитик в отделе. И сейчас нам нужны аналитики с холодной головой. Малфой один из них. — Хорошо. Тогда действуйте. Но я хочу отчёт к вечеру. Более конкретный. И, Поттер, — он задержал взгляд. — Если это ритуал, вы должны быть уверены, что он был личной инициативой, а не частью чего-то большего. Гарри кивнул. — Мы проверим все возможные связи. Когда он вышел из кабинета, коридор показался ещё холоднее. На секунду он остановился, прислонившись ладонью к стене. Он знал Рона с детства. Знал его слабости, его страхи, его упрямство. Версия о ритуале была логичной. И именно это тревожило его больше всего.
