Связанные лярвами

Тёмный свет, приди, освети её потерянное сердце сегодня.

HIM - Darklight

      Министерство магии в день Рождества представляло собой странное сюрреалистичное зрелище. Это был тот редкий день в году, когда монументальное здание переставало быть безжалостной машиной власти и превращалось в гулкое, дремлющее святилище.       Обычно заполненный суетой, шумом трансгрессионных щелчков и выкриками торговцев «Пророком», атриум утопал в торжественной тишине. Золотые фонтаны работали вполсилы, и плеск воды отчетливо разносился под высоким сводом. Огромная ель, украшенная живыми золотыми снитчами, которые лениво перелетали с ветки на ветку, отбрасывала длинные, причудливые тени.       Дежурные авроры у входа выглядели расслабленно. Их мантии были расстегнуты, а в руках вместо палочек дымились кружки с пряным чаем. Они переговаривались вполголоса, обсуждая домашние дела, и лениво кивали редким сотрудникам, которых долг или одиночество заставили прийти на работу.       В самом отделе царила атмосфера затянувшегося воскресного утра. Большинство столов были девственно чисты, на некоторых остались лишь забытые обрывки праздничной упаковки. Те немногие, кто остался на дежурстве, не спешили браться за дела. Самопишущие перья дремали в чернильницах, а стопки пергамента не росли с привычной скоростью. Воздух был пропитан смесью запаха старой бумаги, воска и едва уловимого аромата рождественского пудинга, который кто-то из сотрудников тайком принес в кабинет.       Аппарация в пустынный атриум отозвалась в голове Драко тупым, вибрирующим ударом. Звук хлопка был слишком громким, слишком резким для его натянутых нервов.       Малфой замер на месте, не торопясь делать первый шаг. Под веками жгло, словно туда насыпали битого стекла, а в висках тяжело стучала кровь. Усталость, которую он игнорировал последние сутки, теперь навалилась на плечи неподъемным грузом. Ему казалось, что если он сейчас закроет глаза хотя бы на секунду, то так и останется стоять здесь, посреди пустого зала, превратившись в еще одну статую у фонтана.       Драко чувствовал себя выпотрошенным. Это была не просто физическая усталость. Это было глубокое, экзистенциальное утомление от той человеческой драмы, в которой ему пришлось копаться.       «Поспать», — мелькнула короткая мысль.       Просто провалиться в глубокую, лишенную сновидений темноту. Без голосов Поттера, без вуали Грейнджер, без застывших глаз семьи Уизли. Шесть часов сна без сновидений сейчас казались ему высшей наградой, ценнее любого ордена Мерлина.       Он вошел в лифт, и когда золоченая решетка с лязгом закрылась, Драко на мгновение прислонился лбом к прохладному металлу стенки. Холод немного отрезвил.       — Почти закончил, — прошептал он самому себе, глядя на свое отражение в зеркальной панели.       Лицо выглядело пугающе бледным, серые глаза выцвели и стали прозрачными от недосыпа. Он выглядел как человек, который только что вернулся с того света, и в каком-то смысле так оно и было.       Лифт начал движение. Драко выпрямился, поправил воротник и привычным жестом маскировки разгладил лицо, стирая с него следы изнеможения. Ему нужно было дойти до кабинета, сдать этот чертов артефакт в архив и поставить последнюю подпись. Только тогда он позволит себе упасть.       Выйдя на этаже аврората, он шел мимо пустых столов, игнорируя праздничные украшения. Его ждали отчеты, пергаменты и тишина, которую он наконец-то заслужил.       Драко толкнул дверь своего кабинета, мечтая лишь об одном: рухнуть в кресло и хотя бы на десять минут выключить сознание. Но тишина, на которую он рассчитывал, была нарушена.       Теодор Нотт сидел на краю его стола, беззаботно листая какой-то конфискованный гримуар. При виде Малфоя он захлопнул книгу и прищурился.       — Твоя бледность из аристократической плавно перешла в посмертную. Ты когда в последний раз спал?       — В другой жизни, — выдохнул Малфой, не снимая пальто.       Он буквально рухнул в рабочее кресло. Оно приняло его в свои кожаные объятия, и на секунду Драко показалось, что он больше никогда не сможет встать. В висках продолжало пульсировать, а веки стали такими тяжелыми, что каждое моргание превращалось в борьбу.       — Всё кончено, Тео. Черный обсидиан. Рон всё-таки умудрился достать редкую дрянь. И он же умудрился с ней не справиться.       — Значит, легенда о демоне рассыпалась?       — Не легенда, Тео. Просто мы все, и я в том числе, слишком увлеклись сложностями. Рон запутал следствие, как дешевый иллюзионист. Мы искали ритуал, искали сущность, а на деле, — Драко потер переносицу, зажмурившись. — Если бы я не вспомнил про сканирование древней магией, мы бы до сих пор гадали, что там произошло. Артефакт просто детонировал. Рон погиб от потревоженной сущности низшего порядка. А я все думал, почему же круг в подвале был мне не знаком. Да потому что он даже не удосужился его правильно нарисовать.       Драко открыл глаза и посмотрел на чистую стопку пергаментов. Ему нужно было написать этот чертов отчет, но буквы перед глазами начали медленно плыть.       — Знаешь, что самое тошнотворное? — его голос стал грубее. — Вся эта грязь. Рон покупает артефакты, чтобы удержать жену, Грейнджер заводит любовника, потому что задыхается в браке. И всё это приправлено какой-то патологической неспособностью просто разойтись. Столько усилий ради лжи. Столько магии ради того, чтобы не говорить правду.       Он потянулся за пером, рука на мгновение дрогнула.       — Я больше не хочу туда возвращаться. Ни в тот дом, ни в это дело. Грейнджер чиста перед законом, артефакт найден, виновник мертв. Я хочу сдать бумаги, отправить ей уведомление и проспать следующие сорок восемь часов.       — Понимаю, — Нотт серьезно кивнул, убирая паясничество. — Давай, дописывай свои протоколы. Я подожду. Нам обоим нужно выпить, чтобы смыть вкус этого дела. Но сначала — бюрократический ад.       Драко обмакнул перо в чернильницу. Скрежет металла по пергаменту в тишине кабинета казался ему оглушительным, но он заставил себя сосредоточиться. Каждое слово в отчете было правдой – сухой, задокументированной правдой, которая навсегда закрывала эту главу.       — Тео, будь другом. Сдай это в архив, заверь печати в Отделе происшествий и проследи, чтобы эксперты поставили свои каракули в тринадцатой графе. Если я сейчас встану и пойду по этим бесконечным коридорам, я рискую уснуть прямо в лифте и кататься там до следующего рождества.       Нотт недовольно поморщился, принимая тяжелую папку.       — То есть ты предлагаешь мне пройти через все круги бюрократического ада, пока ты будешь здесь прохлаждаться?       — Я буду занят не менее важным делом – официальным уведомлением вдовы, — парировал Драко, уже вытягивая из ящика лист дорогого пергамента. — Иди, Тео. У тебя это получится изящнее. Ты умеешь улыбаться архивным мегерам так, что они забывают проверять даты.       Когда за Ноттом закрылась дверь, Драко остался в блаженной тишине. Он медленно обмакнул перо в чернильницу. Рука двигалась тяжело, но буквы ложились на бумагу ровно, с тем самым безупречным наклоном, которому его учили с детства.       «Миссис Грейнджер. Дело официально закрыто...»       Он писал медленно, вытравливая из текста всё личное, оставляя лишь сухие факты и холодную дистанцию. Упоминание магла Ноя вызвало у него едва заметную гримасу брезгливости, но он заставил себя дописать это. Это была цена её спокойствия и его избавления от этого дела.       Когда Драко уже запечатывал конверт личным гербом, в кабинет ввалился Тео. Он выглядел так, будто только что прорвался сквозь засаду дементоров: волосы слегка растрепались, а в глазах читалось искреннее желание кого-нибудь проклясть.       — Всё, — выдохнул Нотт, бросая на стол пачку квитанций об изъятии. — Клянусь, в следующий раз ты сам пойдешь к старику из архива. Он трижды пересчитывал грани на обсидиане, будто я собирался отгрызть от него кусок на память.       Тео бросил взгляд на запечатанный конверт в руках Драко и выгнул бровь.       — Погоди, ты всё это время марал бумагу? Драко, на дворе 2018 год. Ты аврор высшего ранга, у тебя в кармане мобильный последней модели. Почему ты просто не отправил ей СМС? «Дело закрыто, ты свободна, чмоки». Пять секунд и мы уже в баре.       Драко медленно поднял взгляд на друга. В его серых глазах, подернутых дымкой бесконечной усталости, промелькнула искра малфоевского высокомерия.       — СМС, Тео? Чтобы моя фамилия высветилась в её телефоне рядом с уведомлением о доставке пиццы? — Драко аккуратно придвинул письмо к краю стола, — Трагедии такого масштаба требуют подобающего оформления. Плохие новости можно сообщить и по связи, но свобода...свобода должна иметь вес, запах хороших чернил и хруст дорогого пергамента. Это как последний гвоздь в крышку гроба. Он должен быть из чистого серебра, а не из цифрового мусора.       Теодор на мгновение замолчал, а потом коротко хохотнул.       — Эстет хренов. Даже в грязи ты ищешь правильный шрифт. Ладно, давай свою реликвию, отправлю её с совой.       Драко передал письмо, чувствуя, как вместе с этим куском пергамента от него уходит последняя связь с особняком Уизли.       — Теперь пить, — отрезал он, поднимаясь и поправляя пальто, которое так и не снял, — И не дай Мерлин тебе еще раз произнести фамилию «Грейнджер» в моем присутствии в ближайшие сто лет.       В гостиной особняка тем временем едва слышно потрескивал камин, у которого, подперев голову рукой, дремал Гарри.       Гермиона сидела в кресле напротив окна, кутаясь в шаль. Зелье наконец отпустило её. За окном всё ещё падал снег, так медленно, лениво.       — Ты проснулась, — тихо произнес Гарри. Голос был хриплым. — С Рождеством.       Слова прозвучали нелепо. Гермиона попыталась улыбнуться, но губы не послушались. Вместо улыбки получилось что-то жалкое. Она хотела сказать «спасибо», хотела сказать «я в порядке», но вместо этого просто кивнула. Мир всё ещё был немного нереальным, стены слегка плыли, свет от торшера дрожал, как будто дышал. Она обхватила себя руками, чувствуя, как холод пробирается под кожу даже сквозь платье.       И в этот момент в каминную трубу влетела сова. Большая, снежно-белая, с мокрыми от снега крыльями. Она села на спинку дивана прямо напротив Гермионы, отряхнулась и протянула лапку с письмом.       Гарри напрягся.       — От кого?        Она не ответила. Просто взяла письмо дрожащими пальцами, сломала печать и развернула пергамент.       Письмо было коротким. Почерк ровный, без единой лишней завитушки.       Гермиона читала медленно. Каждое слово врезалось в грудь, как маленький, острый осколок. Она почувствовала, как что-то внутри сжимается. Как будто Малфой одним коротким письмом подвёл черту под всем, что произошло.       Гарри смотрел на неё напряжённо.       — Что там? — спросил он осторожно.       Гермиона сложила письмо пополам и сунула его под плед, подальше от его глаз.       — Ничего важного, — ответила она. — Просто подтверждение, что дело закрыто. Артефакт. Несчастный случай. Всё.       Гарри кивнул, но в глазах мелькнуло сомнение. Он не стал настаивать.       Сова всё ещё сидела на спинке дивана, глядя на неё огромными жёлтыми глазами, в ожидании ответа. Гермиона посмотрела на птицу, медленно покачав головой.       — Нет ответа, — прошептала она.       Сова взмахнула крыльями и вылетела обратно в трубу.       За окном снег продолжал падать. Рождество продолжалось.

«Миссис Грейнджер,

Настоящим уведомляю, что следствие по факту гибели Рональда Уизли официально закрыто. Министерство приняло мой итоговый рапорт, подтвержденный экспертизой Отдела Тайн: инцидент классифицирован как несчастный случай, вызванный детонацией артефакта «Черный обсидиан» при попытке несанкционированной активации.

Вашей безопасности более ничего не угрожает ни со стороны магического правопорядка, ни со стороны остаточной энергии вашего дома. Вы вольны распоряжаться своей свободой по собственному усмотрению и продолжать отношения с мистером Адрианом без каких-либо опасений.

Моё личное присутствие в вашем особняке более не требуется, чему я, признаться, искренне рад. В этом деле оказалось слишком много человеческой грязи, которая не стоит моего дальнейшего времени и внимания. Надеюсь, наши пути впредь не пересекутся ни при каких обстоятельствах.

Удачи в вашей новой, «чистой» жизни.

Д. М.»

      Гермиона сидела неподвижно, прокручивая в голове строчки из письма. Оно как будто стало частью её маленьким, острым ножом, вонзившимся в грудь и медленно кровоточащим, не давая ни боли, ни облегчения.       — Гарри, — нарушила она тишину. — Ты не обязан здесь сидеть.       — Я обязан, — ответил он. — Потому что ты моя семья. Потому что Рон был моим братом. Потому что я не знаю, как иначе.       Глаза Гарри были красными, веки опухшими. Что-то внутри него что-то давно сломалось и теперь медленно разваливалось дальше.       — Ты сам на грани, — Гермиона отвела взгляд куда-то в сторону, ей было неприятно говорить об этом. — С Джинни.       Гарри вздрогнул едва заметно, но она почувствовала это.       — Да, — ответил он после долгой паузы. — Мы уже почти не разговариваем. Она уехала к родителям на праздники. Сказала, что ей нужно время подумать. Я не знаю, вернётся ли она вообще.       Он замолчал. Пальцы его сжали её ладонь чуть сильнее.       — Я думал, что мы переживём всё. А теперь я даже не знаю, как сказать ей, что мне больно. Что я тоже устал. Что я тоже хочу, чтобы кто-то просто посидел рядом и не требовал от меня быть сильным.       Гермиона молчала. Она не знала, что ответить. Она сама не понимала ничего. Только чувствовала, как внутри неё что-то медленно умирает.       — Мы все устали, Гарри, — прошептала она. — Просто одни умирают сразу. А другие по частям.       — Я не уйду, — сказал он. — Пока ты не скажешь, что хочешь, чтобы я ушёл.       Она не сказала.       Гарри держал её руку в своей, но это прикосновение давно перестало быть утешением. Оно стало просто привычкой. Держать, чтобы не потерять последнюю ниточку, которая ещё связывала его с чем-то живым.       Он смотрел на неё и видел себя. Только мысли были о Джинни.       Ссор было слишком много, и все они уже стёрлись в памяти, превратившись в один бесконечный шум. Они давно перестали кричать, потому что кричать было уже не о чем. Он думал о том, как она уходила из дома всё чаще. Сначала на ночь к родителям, потом на выходные, потом на неделю. Как она смотрела на него с усталостью. Как будто он был не мужем, а старым, надоевшим предметом мебели, который когда-то был дорогим, а теперь просто занимает место.       «Я не могу так больше, Гарри», — сказала она последним утром перед тем, как уехать на праздники. Голос был тихим, почти без злости. Она наконец-то произнесла то, что оба знали уже давно.       Он не удерживал её. Не просил остаться.       Просто кивнул и сказал: «Я понимаю».       А потом остался один в доме, где всё ещё пахло её духами, на холодильнике висели детские рисунки, и впервые за много лет почувствовал, что тишина может быть громче любого крика.       Теперь он сидел здесь, в чужом доме, держал руку чужой боли и думал:

Мы все умираем по частям.

      Рон умер сразу. Резко, страшно, последний вздох, которого никто не услышал. А они с Джинни – медленно. День за днём. Слово за словом.       В голове все чаще крутились мысли:

Может, проще было бы, если бы всё кончилось сразу?

      Он думал о детях.       О Джеймсе, который уже почти не спрашивает, почему мама не ночует дома.       О Альбусе, который всё ещё верит, что «папа и мама просто заняты».       О Лили, которая до сих пор обнимает его каждое утро и говорит «папа, ты самый лучший», а он чувствует себя обманщиком, потому что знает: скоро он перестанет быть «самым лучшим». Скоро он станет тем, кто разрушил семью. Тем, кто не смог удержать.

***

      Драко вернулся домой где-то между двумя и тремя. Точнее уже не разобрать, потому что после второго шота время стало скользким, как снег на стекле.       Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, и тишина квартиры обняла его так же привычно, как старое пальто, которое давно не греет, но пахнет домом.       Запах бара всё ещё цеплялся к волосам и воротнику рубашки: дым трубок, дубовый стол, виски, лёгкая сладость имбирного эля, который Тео заказал «на посошок». Он планировал немного расслабиться и уехать отсыпаться домой, но тело решило иначе.       Оно было слишком разгорячённым от того, как они чокнулись стаканами, и от того, как Драко вдруг понял, что хочет почувствовать что-то ещё, кроме усталости и холода.       Он заметил её ещё в баре за угловым столиком. Тёмные волосы, голубые глаза, рядом подруга, которая болтала без умолку. Драко правда не планировал, но  подошёл, к ней потому что она посмотрела на него  как на человека, который может оказаться интересным на один вечер.       Квартира почти сразу пропахла её духами, что-то с ноткой ванили и сандала. Она прошла к панорамному окну, глядя, как хлопья медленно оседают на земле, и улыбалась ночи, которая была слишком красивой, чтобы её не замечать.       Драко подошёл сзади, обнял её за талию, прижался губами к шее, где кожа была тёплой и пахла её волосами. Она повернулась, и поцелуй случился сам собой. Жадный, с привкусом алкоголя и сигарет, которые она курила в баре, пока он заказывал ей ещё коктейль. Руки скользнули под платье, ткань задралась, её дыхание стало чаще, а его пальцы увереннее.       Они переместились в спальню, не раздеваясь до конца, потому что это было не про романтику. Кровать скрипнула под их весом, простыни пахли чистым бельём и лёгким ароматом лаванды от саше в шкафу. Она стонала тихо, но искренне, впиваясь ногтями в его плечи, он отвечал ей ритмично, без лишних слов, потому что слова были не нужны.       Жизнь продолжалась.       Пульс в висках, пот на спине, её ноги вокруг его бёдер, его дыхание у её уха – всё это было настоящим, горячим, живым.        На несколько минут он забыл о поместье, о холодных глазах Гермионы, о запахе лилий, о Роне, о Тео, который ушёл к Джо, о том, что завтра снова будет утро, а он снова будет один.       Когда всё закончилось, она лежала рядом, волосы разметались по подушке, губы припухли от поцелуев.        Драко смотрел в потолок, чувствуя, как адреналин медленно уходит, оставляя после себя приятную, тяжёлую усталость.       Она повернулась к нему, коснулась пальцами его щеки.       — Останешься до утра? — Драко и сам не ожидал, что будет просить её об этом.       Впервые за долгое время он не хочет просыпаться один.       — Хорошо, — прошептала она и прижалась к нему ближе, закинув ногу поверх его бедра.       Комната медленно остывала. Окно было приоткрыто ровно настолько, чтобы внутрь проникал морозный воздух и запах снега. Хлопья падали за стеклом. Как будто кто-то наверху всё ещё пытался устроить праздник, несмотря на то, что внизу уже никто не верил в чудеса.       Она лежала рядом: тёплая, живая, дышащая ровно, и её дыхание было последним, что он услышал перед тем, как провалиться в темноту.       И сейчас это было достаточно. Пусть и на одну ночь.