От сумы и тюрьмы

Воздух кажется раскаленным, и ему так душно… Он пытался сделать глубокий вдох, но это все равно что пить мазут — вязкая, горячая, мерзкая субстанция. Душно… — Ты уже должен быть в другом полушарии. Он оборачивается и видит ее. — Ты должен был вылететь полтора часа назад. Она щелкает ручкой и быстро что-то записывает в планшете. Она выглядит идеально по-деловому, как и всегда, только волосы как будто немного растрепаны… «Прости меня… Мне так жаль…» — Забавно, — говорит он, — мой собственный самолет не может меня подождать. — Тони, мне надо обсудить с тобой несколько вопросов, пока ты здесь… «Мне так жаль… Господи, пожалуйста, мне так жаль…» — Нет смысла иметь личный самолет, если он должен взлетать до твоего прибытия. — Насчет твоей речи для университета… Телефон в ее руке мигает, уведомляя о каком-то сообщении. Она быстро проверяет его, а потом возвращается к записям в планшете, а он понимает, что не видит ее глаза. Он пытается поймать ее взгляд, но она все время смотрит на что-то другое. «Пожалуйста…» — Подпиши вот здесь, и я от тебя отстану, — она протягивает ему папку и ручку, указывая на нужное место, и он подписывает, даже не глядя, что это. Воздух становится болезненно горячим. «Пожалуйста, прости меня…» Она разворачивается и уходит. А потом вокруг него вспыхивает пожар. «Пеппер!» …Холодные руки касаются его лица, губами он чувствует сначала стеклянный край стакана, а потом и воду, и он пьет, пьет, так жадно, господи, как же ему плохо… «Я скажу это только один раз: вон отсюда!» Он поворачивается на голос, но маска от шлема уже закрыла лицо Роуди. «Боже, нет…» Красно-синяя броня Воителя идет прямо на него, а глаза на лицевой панели сверкают ярким белым светом. «Ты больше не Железный человек». «Прости, прости, пожалуйста, прости меня…» Воитель поднимает руку и нацеливается на него. Репульсор в перчатке ярко горит, и он слышит звук накапливающейся энергии… «Пожалуйста, прости меня…» Репульсор выстреливает, и все накрывает белый свет. …Ему так душно, что почти нечем дышать, а потом холодные руки придавливают его к постели, и от их прикосновения становится легче… — Слушай, когда я был телохранителем Железного человека, все смеялись надо мной! Он крутит головой и пытается найти источник звука, но голос раздается отовсюду. — Зато теперь у меня достойная работа. Я присматриваю за Пеппер, а не за тобой. «Подожди, подожди, стой!» — Вот сейчас у нее встреча с каким-то ученым пижоном. Я его пробил: это Олдрич Киллиан. «Нет…» — Сначала они говорили о делах, а теперь там происходит что-то странное. «Уходи оттуда!» — Знаешь, что я тебе скажу? Эта женщина - твоя самая большая удача в жизни, а ты ее просто игнорируешь! «Да… ты прав…» — Я послежу за ними, номера пробью, ну а там уж — как пойдет. «Нет! Отставить! Я запрещаю тебе за ними следить!» — Я скучаю по тебе… «Хэппи, пожалуйста!», — он почти готов заорать, но вдруг вокруг него вспыхивает пламя, и ему снова нечем дышать. …— Тише, это все уже позади, — холодные пальцы гладят его затылок и шею… Его глаза завязаны, и он ничего не видит, но чувствует, как чьи-то руки хватают его и кидают на постель лицом вниз. Во рту у него расширяющее кольцо, и он прекрасно понимает, к чему все идет. Он тянется руками к затылку, чтобы расстегнуть ремешок, но кто-то перехватывает его руки. Потом чьи-то пальцы обхватывают его лицо и тянут вперёд. Он чувствует, как что-то касается его губ и языка внутри рта. Член. Он пытается отодвинуться, но тут слышит голос одного из хозяев: — Заглоти-ка до конца, сладкий. Мне нужно, чтобы ты поддерживал его теплым, мокрым и твердым. Мозг тут же заполняет туман, и его тело двигается само. Он расслабляет горло и сглатывает, легко насаживаясь на член до конца. Меняет положение тела, подтянув под себя ноги, иначе он не сможет дышать. Все попытки контроля уходят из него, и мозг почти не реагирует ни на что вокруг, кроме этого охуенного члена у него во рту и собственного дыхания. Он уже не обращает внимания на то, что кто-то выламывает ему руки назад и вверх, заставляя его выгибать спину. Похоже, хозяев сегодня двое… Чьи-то руки сжимают его запястья, но ему все равно. Все его тело мягкое и податливое, словно тряпичное. Они могут делать с ним все, что захотят… Руки наконец-то отпускают его запястья, и краем сознания он понимает, что связан: его руки заломлены за спину и подняты вверх, и он чувствует веревки на запястьях и локтях. Что ж, похоже, хозяев трое… Он подтягивает ноги под себя, но кто-то раздвигает их в стороны. Он чувствует руки на своих ягодицах и тянущее ощущение в анале, когда из него вытаскивают плаг. Еще час назад он был бы рад, что игрушку наконец-то вытащили, потому что самому ему запрещено к ней прикасаться, а он так устал от нее, но сейчас ему все равно… внутри у него все замирает. Вот-вот его накроет настоящий кайф, и он снова хочет этого. Он чувствует, как в него входит член. В голове все уже звенит от наслаждения, ноги дрожат. Сначала ему кажется, что ему больно, но он знает, что вот-вот это пройдет, и реальность перестанет ощущаться… реальной… Резкая холодная боль в руках выдергивает его из забытья, и туман в голове расступается. Внезапно он очень четко начинает осознавать, что с ним происходит: он связан и беспомощен и даже не может сменить положение тела, а в это время двое человек, лиц которых он даже не видел, трахают его орально и анально, пока третий… господи… Он чувствует, как холодное лезвие касается его кожи на запястьях, и как по рукам течет что-то горячее (господи, его кровь), и чей-то язык облизывает его руки. О господи, господи, что он здесь делает, как он здесь оказался, боже, что они… Член в горле почти перекрывает доступ воздуха, внутри все болит еще после предыдущего секса, а этот мужик взял слишком сильный темп. Все его тело каменеет от боли и страха, внутри все сжимается от острого унижения. Господи, почему это все происходит… «Потому что ты это заслуживаешь…» …Холодные пальцы гладят его щеки, и чей-то голос тихо что-то говорит, и он вспоминает, что снова может дышать…

= II = II = II =

Ночь прошла тяжело. Смертный почти не спал, кричал от боли и метался в постели. Несколько раз он открывал глаза, дико смотрел на Локи и то умолял его что-то не делать, то спрашивал про каких-то людей и просил у них прощения, то говорил про какие-то ракеты и армию, и потом снова вырубался. Локи знал, что ночью всегда становится тяжело. Когда в тюрьме Асгарда он отходил от воздействия ментальной магии, он чуть вовсе не перестал спать из-за кошмаров. Но в тюрьме он хотя бы был один. Если несколько охранников и стали там случайными свидетелями его состояния, то всего пару раз и никогда об этом не упоминали. Так что хотя бы в этом ему было легче. К утру смертный забылся беспокойным сном. Видимо, у него закончились силы. Локи снова понизил температуру воздуха в комнате, накрыл Старка одеялом и наложил на него сильные согревающие чары. На улице опять пошел дождь, и Локи вспомнил, что на мидгардцев этот звук действует умиротворяюще, так что не стал закрывать окно. Он чувствовал себя выжатым. Обычно он легко мог обходиться без сна несколько дней, но после сегодняшней ночи хотел только упасть и вырубиться. На работу с артефактами сил уже не было, и Локи взял книгу.

= II = II = II =

…Боль пронзает его тело от шеи до кончиков пальцев на ногах. Легкие горят от недостатка воздуха, пока что-то сдавливает его горло. Он не может дышать, не может кричать, его тело заполняет паника, и от боли в глазах все меркнет. Они стоят над ним и смеются. Они равнодушно наблюдают, как он умирает от боли и удушения. Сейчас он готов на все, чтобы это прекратилось… …Пламя пожирает все вокруг, и огромный шар черного густого дыма поднимается к небу. Он слышит вой огня и… …— Стой здесь, пока тебя не отпустят. Его камера открыта, дверь распахнута настежь, и в конце темного коридора он видит открытый выход наружу. Видит кусочек зеленого газона и ноги людей, которые проходят мимо. Он слышит обычные голоса, разговоры, обсуждающие какой-то бытовой вопрос. Он хочет пойти туда. Но не может. Не может сдвинуться с места. Не может заставить себя сделать даже совсем крошечный шаг. Ему сказали стоять прямо здесь, и ему приходится стоять. Никто так и не приходит, чтобы отменить приказ. Он стоит до вечера, а потом и всю ночь. Он устал и хочет пить, но больше всего он хочет упасть на пол и дать ногам отдохнуть. Колени, стопы, икры уже горят от этого напряжения, спину ломит, ему больно, но он не может ни присесть, ни лечь, ни даже согнуть-разогнуть ноги на месте, чтобы их размять. Тело его не слушается. Сначала это вызывало панику, но теперь — отчаяние. Ему придется стоять здесь, пока он не потеряет сознание от усталости... Когда утром они приходят, они смеются, глядя на него. Они отменяют приказ, и его тело снова становится мягким и податливым, его колени тут же подгибаются, и он падает на пол. — Умничка, — смеется один, и от этих слов он чувствует, как в голове появляется туман, а боль и усталость в теле утихают. — Ты молодец, Мирдин… …Яркое пламя ослепляет его, и он не видит ничего, кроме огня. Куда бы он ни посмотрел, все вокруг него горит. И он слышит… …Он снова чувствует панику, когда тело не подчиняется ему. Он знает, что должен делать то, что ему говорят. Он послушно раздвигает ноги, послушно приоткрывает губы и послушно облизывает пальцы. Его ноги дрожат, когда он чувствует, как эти пальцы касаются его анального отверстия и медленно раздвигают мышцы. По венам начинает бежать адреналин, он быстро дышит, его накрывает страх. Он чувствует себя запертым в своем теле. Он бы не стал сопротивляться, ему сказали, что именно это он и должен делать, но он не может пошевелить ни рукой, ни ногой, и его это пугает. — Умница, Мирдин, — улыбается Хозяин. — Ты все делаешь правильно. Его мозг заполоняет туман, но от этого страх только усиливается. Что это? Какой-то наркотик? Чем они его накачивают? Хозяин продолжает двигать пальцами внутри него. Другая рука гладит его талию и живот. Он напряжен, и его поясница и плечи приподняты, затылок упирается в стол. Хозяин слегка надавливает на грудь, отдавая безмолвный приказ, и он подчиняется. Заставляет себя расслабить тело и коснуться плечами стола. Из-за тумана в голове это будто бы легче. — Молодец, вот так, — улыбается Хозяин и сжимает его сосок. Пальцы исчезают, и он знает, что сейчас будет. Кровь начинает стучать в ушах, воздух застревает в легких, мир сужается вокруг него, сужается, сужается… Когда он ощущает давление на анальное отверстие, он срывается на крик. Хозяин смеется и грубо входит в него. Боль обжигает, но он не может ни отползти, ни попытаться перевернуться — хоть как-то сопротивляться! Он заперт в своем теле, как в клетке, без возможности хотя бы пошевелиться. Хозяин хватает его за ошейник и тянет на себя, заставляя приподнять голову, и наращивает темп. Все еще только начинается, а он уже молится, чтобы это скорее закончилось… …— Давай, попей. Это просто вода. Тело действует само, и он пьет. Холодные пальцы ложатся на его щеку, и от прикосновения боль уходит. Он прижимается к руке. — У тебя слишком частый пульс. Я попробую наложить одно заклинание, но если почувствуешь холод сразу скажи… …Он горит, боже, он горит заживо. Огонь окружает его со всех сторон, и жар от него такой сильный, что на нем начинает тлеть одежда. В голове проносятся бесполезные числа «интенсивность теплового излучения выше 10.5 кВт/м^2», «Непереносимая боль через 3-5 секунд, ожог первой степени через 6-8 секунд, ожог второй степени через 12-16 секунд». Он сгорит здесь заживо, как и… …Они в ярости. Им не нравится, что он посмел кричать во сне. Они говорят, что раб не должен напоминать о своем существовании, пока Хозяин о нем не вспомнит. Боль сжигает его тело, ошейник душит, и он мечется от паники и боли, пока не теряет сознание. Он приходит в себя, когда его обливают водой. А потом наказание повторяется. Они отпускают его только через несколько часов, когда просыпаются и другие рабы. Его шея горит от боли, а легкие — от недостатка воздуха. Он хочет попросить воды, но не может произнести ни звука. Его тело его не слушается. …— Да успокойся же ты! Холодные пальцы обхватывают его руки и отдирают их от шеи. — Ты сейчас расцарапаешь свои ожоги от ошейника, а они и так почти не заживают! Оннеможетдышатьнеможетдышатьнеможетдышать — Посмотри на меня! — холодные пальцы обхватывают его лицо. — Дыши вместе со мной, давай. На два счета — вдох, на четыре — выдох. Вдох, раз, два. Давай… Оннеможетдышатьнеможетнеможетнеможет… — Ладно, надеюсь, ты это потом не вспомнишь. И бело-золотой свет заполняет весь мир… …Огонь разгорается так ярко, его свет ослепляет. Куда он ни посмотрит, везде горит огонь, а когда он поднимает голову, то не видит ничего из-за густого черного дыма, который закрывает все небо… …Паника нарастает, и он знает, что скоро будет еще один приступ. Никто не поможет ему. Ему отсюда не выбраться. Он должен смириться… …Прошлым вечером и этой ночью он кого-то обслуживал, но он не помнит. Весь мир вокруг него в тумане, и ему не надо ни о чем беспокоиться. Теперь он знает главное — если все время находиться в тумане, то не будет ни страха, ни боли. Все уйдет. Уже уходит… …Ее вопли ужаса и боли раздаются со всех сторон: — Тони! То-о-онии-и! Он слышит треск огня. Ее крик оглушает его: — То-о-онии-и! Он должен найти ее. Если она кричит, значит, она еще жива, и если он сможет найти ее, то сможет и спасти. Он бежит по длинному темному коридору, освещенному только тусклыми лампочками на потолке. По обе стороны от него тянутся двери, он пытается их открыть, но все они заперты. Она плачет и продолжает звать его, и он тоже плачет от отчаяния и собственного бессилия. Ей больно, а он даже ничего не может сделать… Наконец-то он видит поворот и спешит к нему, но за углом только такой же коридор. В этот момент он понимает, что не сможет спасти ее… Острая боль, словно при сердечном приступе, прошивает все его тело. Он вцепляется пальцами себе грудь, ногтями впивается в кожу, падает на колени, но из его широко открытого рта не вырывается ни звука. Боль душит его изнутри, и он не может даже закричать… — Старк! — рычит кто-то перед ним. Холодные пальцы обхватывают его за плечи и вздергивают на ноги. Он открывает глаза. Перед ним стоит Локи.

= II = II = II =

Локи мгновенно подтолкнул смертного в сторону туалета, и, склонившись над унитазом, Старк принялся выблевывать все содержимое желудка. «Странно, он ведь уже больше суток ничего не ел», — устало думал Локи, перебирая склянки с отварами в кухонном шкафу. Ведь и правда, обе тарелки с крем-супом, которые Старк разогрел им на завтрак, Локи в итоге вылил нетронутыми. Ушло некоторое время, пока до него дошло, что подходящих зелий у него нет. Впрочем, они бы и не понадобились: рвота у смертного быстро прекратилась сама по себе. После этого он заперся в ванне и, послышался звук бегущей воды. Локи выдохнул, радуясь хоть такой передышке. В башке и так все звенело, а теперь еще и этот дикий вопль, из-за чего он чуть не уронил кастрюлю, в которой переваривал успокоительный отвар. После бесконечных часов успокаивания смертного во время его галлюцинаций Локи решил все же подготовить для него хотя бы легкое зелье. Насчет рецептуры у него, конечно, не было полной уверенности, но он нашел кое-что полезное в записях у Ларса, а Ларс всю жизнь прожил среди смертных, даже его жена, вроде бы была смертной. Так что, наверное, он должен был разбираться в этом вопросе. Других вариантов все равно не было. Смертного мучили бредовые видения уже вторую ночь, и если Локи еще раз придется слушать воспоминания о секс-рабстве, и мольбы, чтобы к нему не прикасались, то он рехнется. Либо он пойдет в Свартальвхейм и все там сожжет, либо больше никогда не сможет заниматься сексом ни с кем, кроме Орэла. Ну, может, еще нескольких любовников и любовниц... Но на этом все. От одной из галлюцинаций у Старка и вовсе началась паническая атака, и Локи пришлось магией подчинить его разум и приказать нормально дышать. После этого Старк замолчал, вроде бы крепко уснул, и Локи рискнул было даже порадоваться, что наконец-то у него появилась передышка. Он занялся переваркой отвара, надеясь, что хорошо знакомое занятие поможет расслабиться, и даже не услышал, как Старк вышел из комнаты. Подскочил уже от крика и увидел смертного, стоящего на коленях посреди коридора, царапающего ногтями пол и кричащего так истошно, словно с него сдирают кожу. Сигнальные чары почему-то не сработали, несмотря на то, что что-то явно причиняло Старку боль. Похоже, его состояние становилось все хуже, и базовая целительская магия уже не помогала.

= II = II = II =

…Когда она перестала повторять его имя, она начала просто кричать. Ее смешанные с рыданиями вопли стояли у него в ушах, словно крик баньши. Раньше он думал, что пока она кричит, она жива, и у него еще есть шанс спасти ее… Теперь он хотел, чтобы это все закончилось. И для нее. И для него. Со всех сторон его окружают каменные стены, сверху слабо светит полусдохшая лампочка. Свет недостаточно яркий, чтобы рассмотреть что-то вокруг, но достаточно сильный, чтобы глаза начали болеть. Крики становятся то тише, то громче, иногда они превращаются в протяжный вой, а иногда переходят на визг. Его руки скованы за спиной, и только это не дает ему содрать с себя кожу. Он бьется головой об пол или стены, перекатывается на другой бок или живот, чтобы спрятать глаза от света. Но крик не смолкает. Ни на мгновение. И это… невыносимо… …Бочки падают на землю, и темная жидкость разливается вокруг него. Ему надо уходить, но он знает, что уже поздно. Жидкость загорается, отрезая ему путь к спасению. Огонь перекидывается на него, и он тоже горит. Он сгорит здесь так же, как и они… …Быть связанным ему нравится больше, чем когда ему приказывают не двигаться. В веревках он может извиваться, но чувствовать себя запертым в теле ужасно. Он ненавидит это… …Он чувствует отвращение. Они с хохотом рассказывают, чего хотят, и он понимает, что для него это слишком. Их очень много, и когда он смотрит на них, он слишком ясно осознает свою беспомощность. Уязвимость. Они все высокие, крупные и мускулистые. Красивые. Но голодные. Очень голодные. Он слышал, что это асгардцы. Они вернулись из какого-то очень дальнего рейда. Их начальник сейчас о чем-то беседует с Хозяином в кабинете, а солдат приказано развлекать. Здесь есть и другие рабы, но он чувствует, что все взгляды прикованы к нему. Ужас постепенно поднимается в нем, но когда звучит приказ, он покорно опускается на колени, открывает рот и обхватывает губами палец ноги. — Соси сильнее, — слышит он грубый голос и продолжает. Он надеется, что его разум успеет затуманиться до того, как они перейдут к делу. Надеется, что каким-то чудом это все скоро закончится... ...Он продолжает тереть кожу, хотя она давно уже не липкая. Какая-то часть его разума вопит от ужаса. Он не может принять до конца все, что там происходило. Он не знает, делали ли с ним такое раньше, до того, как он потерял память… Если да, то он не хочет ничего помнить… …Ошейник снова сдавливает горло и посылает по телу болезненные разряды. Он пытается сделать вдох, но когда в сжатое горло не проходит воздух, легкие начинают гореть, а мозг захлестывает паника. Он знает, что ошейник не позволит ему умереть от удушения, но ему нужен воздух. Он задыхается, и его тело содрогается от боли и страха, он пытается вырвать руки из веревок, хрипит и сучит ногами, но им от этого только смешно. Они продолжают трахать его… …Черные ветвистые ожоги от ошейника покрывают его грудь и плечи, спускаются ниже локтей и почти до пупка. Кожа с шеи практически слезла, горло не разжимается. Другие рабы и вольные шлюхи смотрят на него с ужасом, когда его несут к лекарю… …Пламя накрывает ящики, коробки, бочки, ползет по полу и стенам. Он слышит вой огня. А еще крики. Крики тех, кто сгорает заживо прямо сейчас… …Пока весь мир находится в тумане, его ничего не беспокоит. Его тело двигается само, и его это давно уже не пугает. А этот дон даже красивый. Высокий, светловолосый, с уставшими голубыми глазами и губами, сжатыми в тонкую линию. Он на кого-то похож, но это не важно. Просто хочется сделать так, чтобы ему было хорошо… …Он не слышит, как лязгает замок и скрипит дверь. Внезапно крики в голове прекращаются, и он понимает, что они уже здесь. — Не переборщи. Если ты сведешь его с ума, то он станет нам бесполезен, — говорит мужчина. Английский для него не родной, потому что говорит он с мягким акцентом и картавит, как французы. — Ты просил сделать так, чтобы он не сбежал, — отвечает девушка. Она тоже говорит с акцентом, но с другим, каким-то восточно-славянским. Не с таким грубым, как русский, не с таким шипящим, как польский… — Сейчас он даже не думает о побеге. Перед глазами все плывет, голова ужасно болит, и мир вокруг размазывается в какое-то темное пятно. Он не видит лица мужчины, хотя тот стоит прямо над ним. Он переводит взгляд туда, где была девушка, но видит только ее темный расплывающийся силуэт. И красные искры, горящие в ее глазах… …— Так вот какие вы, смертные, — голос хозяина раздается высоко над головой. Хозяин держит его за бедра и без видимых усилий поднимает и опускает его. Он не видит лица, тот стоит за спиной, но он знает, что это великан. Еще никогда за все время здесь он не чувствовал себя таким невесомым и хрупким. Сила, которую хозяин так запросто демонстрирует, ужасает и заводит одновременно. — Асгард больше не разрешает нам развлекаться с вами. А мне это всегда так нравилось… Мир вокруг тонет в тумане, а огни факелов и ламп кажутся еще ярче. Он уже не помнит, что недавно кричал, когда его почти без подготовки насаживали на огромный член. Он не обращает внимание на затекшие руки и вывихнутые из суставов плечи — он провисел на цепях весь вечер, но воспоминаний о боли уже не осталось. Он чувствует только толстый член, который входит в него так глубоко, как не делал еще никто, и растягивает его так сильно, как не растягивали даже те асгардцы, когда трахали его вдвоем. Он хочет, чтобы так все и продолжалось… …Иногда, когда он не может уснуть слишком долго, он мечтает о том, чтобы его обняли. Не прижимали или ласкали, а просто обняли. Он задается вопросом, случалось ли с ним такое раньше. Видимо, нет… …Он не уверен, что когда-то его жизнь могла быть другой. Иногда он рад, что ничего не помнит. Потому что если он действительно заслужил все это, то он не хочет знать, что он сделал… …Он знает, что должен выбраться отсюда. Когда-то он уже сбегал от террористов, и он знает, что должен сделать это снова. Это единственный способ им всем спастись. — Ты ведь хочешь увидеть их снова? — красные искры в ее безумных глазах ярко сверкают, а губы все время искривлены в злой усмешке. Она кладет руку ему на грудь, туда, где еще не зажили шрамы. — Я могу это сделать. «Нет, пожалуйста, не надо… Хватит…» Она встает у его изголовья, и он чувствует, как ее пальцы касаются его висков. Он хочет, чтобы это все прекратилось, потому что больше он не выдержит. Он не может больше смотреть это… вспоминать это… слышать, чувствовать, переживать все это заново… не может… Резкая боль пронзает разум, и туман вокруг начинает таять. Холодные пальцы сжимаются на его руке и отводят ее в сторону. — Старк? Он смотрит на свою руку и видит на ней кровь. Он ее порезал? Странно, она совсем не болит… Кто-то вытаскивает из его руки нож, и только тогда он понимает, что держал его. — Что ты делаешь? Он чувствует, как пальцы гладят его по щекам. Такими движениями обычно вытирают слезы. Его руку кладут на полотенце, которое прикладывают к его груди. Он смотрит туда и понимает, что вся его грудь в крови. — Старк? Что ты пытался сделать? — Мне надо выбраться отсюда… Кровавые ручейки стекают на живот… — Ты вскрыл все свои шрамы. — Надо было выбраться… отсюда… В порезах как-будто даже белеют кости… — Посмотри на меня. Он не раздумывая подчиняется и поднимает глаза. Перед ним стоит Локи.

= II = II = II =

В какой-то момент Локи понял, что долго они так не продержатся. Сигнальные чары заверещали в его голове, когда он находился в душе. К тому моменту, как он оказался на кухне, Старк уже успел изрезать себе всю грудь четко по линиям шрамов, оставшихся у него после Гидры. По его щекам катились слезы, но, когда он посмотрел на Локи, по его отсутствующему взгляду было понятно, что он едва ли что-то осознает вокруг себя. Локи прижал к самой большой ране полотенце, накладывая кровеостанавливающее заклинание, и посадил его на стул. Надо залечить ему порезы, а потом дать переваренный отвар, тот уже должен был остыть. Может, хоть после успокоительных Старк, ну, успокоится… Локи кинул окровавленный нож в мойку и в этот момент почувствовал слабый запах… серы? Или чего-то, похожего на серу. Слух тут же уловил совсем тихое, но хорошо знакомое шипение, и Локи повернулся к плите. Все четыре конфорки были открыты. Твою мать. Легким током сейда он закрыл все краны на плите и открыл окно, чтобы дать газу выйти, а лежавшие на столе спички убрал в шкафчик. Так, все это уже становилось несмешно. — Старк? Смертный поднял на него расфокусированный взгляд. Одной рукой он придерживал у груди полотенце, но настолько слабо, что это совсем не останавливало кровь. — Ты хоть понимаешь, что ты только что собирался сделать? Смертный промолчал. — Ты чуть не взорвал нас. — Извини. «Извини!» Да он же нихера не соображал! Нет, со всем этим надо было что-то делать. Галлюцинации смертного длились уже слишком долго, и даже когда он просыпался, он полностью не приходил в себя. И Локи не имел ни малейшего понятия, нормально ли это. На все ли наркотики у смертных такая реакция, или нет? В первую ночь Старк орал от боли и жара, и Локи накладывал на него одно обезболивающее заклинание за другим, но сегодня он изрезал себе всю кожу на груди и даже не понял этого… Да еще и чуть не взорвал квартиру. — Пора привязывать тебя к кровати, пока ты не сжег нас тут, — проворчал Локи, открывая шкафчик с посудой, чтобы достать кружку. Кастрюля с отваром стояла на подоконнике, и сейдом Локи переместил ее на стол перед собой. Переливая зелье в кружку, он услышал, как за его спиной скрипнули ножки стула, а в следующее мгновение почувствовал обнимающие его руки, прижавшееся к спине тело, чужое дыхание на шее. Он с громким стуком поставил кружку на стол и повернулся к смертному. — Старк. Тот ничего не ответил. Равнодушно скользнув по Локи взглядом своих светло-золотых глаз, он молча опустился на колени и начал расстёгивать Локи ремень брюк. — Так, понятно, — Локи поднял Старка на ноги, — тебе пора в холодный душ. Да ему в целом не помешало бы принять душ. Вся его кожа была липкой от высохшего пота, теперь еще и в крови, к тому же, может, хоть после душа он немного придет в себя? Старк послушно последовал за ним, молча вошёл в душевую, постоял под теплой водой, не прося сделать ее ни теплее, ни холоднее, и Локи это все больше пугало. Сверкающие глаза смертного смотрели не столько на Локи, сколько просто в его сторону. Неправильно. Очищающими заклинаниями Локи убрал с тела Старка засохшую кровь, так что теперь его жуткие порезы были хорошо видны. На бледной коже они выглядели совсем страшно, и Локи сотворил диагностическое заклинание, которое его немного успокоило. Некоторые из порезов были довольно глубокие, но в целом можно было не беспокоиться. Будь Старк асгардцем, все это зажило бы за пару часов. Локи усилил кровеостанавливающее заклинание, хотя оно и так прекрасно справилось, и на всякий случай добавил обезболивающее. Ведь боль на самом деле была, даже если Старк не кричал. — Идем. Ляжешь в кровать, и я залечу тебе грудь, — сказал Локи, выключая воду и накидывая на плечи Старку полотенце. В комнате у смертного было ощутимо прохладнее, по сравнению с остальной квартирой, и от окон шел городской шум. Постельное белье на кровати было сырым от холода и пота, и Локи брезгливо поморщился: сам он в такую кровать ни за что не лег бы. Оставив Старка пока постоять в стороне, Локи использовал пару простеньких бытовых заклинаний: «снял» старое белье, и пока заклинание выполнялось, нашел в шкафу второй комплект. Еще одно заклинание — и вот кровать перестелена. В другое время он бы ни за что не стал бы сам этим заниматься, заставил бы Старка. Но сейчас… черт с ним. Лишь бы он уже поскорее очнулся, а то в этой… грязи он никогда не выздоровеет. Краем глаза он видел, как смертный уходил из комнаты, а когда вернулся, держал в руках кружку с отваром. — Ложись, — кивнул Локи, встряхивая одеяло. На самом деле он чувствовал, что в поведении Старка было что-то странное, но за последние дни он услышал от смертного такое количество бреда, что уже просто перестал обращать на это внимание. А зря… Спиной к Старку он повернулся буквально на мгновение, чтобы бросить одеяло на кровать. И тут почувствовал сильный удар в спину и падение. Перед глазами у него все померкло.