Темные воды

Припарковавшись возле двухэтажного аккуратного коттеджа, Чан со вздохом проверяет бумаги, которые он взял с собой. С утра он договорился с Минхо о встрече у него дома, и с той секунды время пошло с какой-то безумной скоростью, будто знало, насколько сильно Чану не хочется этого разговора. Все, что он слышал о Минхо, было окрашено сочувствием и отголосками боли, и честно говоря, Чан просто боялся силы его горя. Он сам не знал, каково это — потерять самого близкого в мире человека, но он уже встречал множество людей, которые прошли через это, и каждый из них оставил кровоточащую рану в его сердце. Чан плотно сжал руки на руле, собираясь с мыслями. Он сможет. Быть вежливым, внимательным, чутким, вовремя кивать головой, стараться любой ценой абстрагироваться от чужой боли. Он знал, что провалится. Минхо уже ждал его около входной двери, опираясь плечом об косяк. На нем был нежный лавандовый свитер, который добавлял ему уязвимости. Это был красивый, молодой мужчина, на скульптурном лице которого застыло ледяное выражение. — Господин следователь? — окликает его Минхо, когда Чан закрывает дверь машины. Чан в три шага преодолевает расстояние от машины до крыльца и протягивает Минхо руку. — Кристофер Бан Чан. Я приехал по распоряжению департамента из столицы, чтобы помочь в расследовании. — Ли Минхо. Очень приятно. — его рука оказывается липкой и холодной, словно у мертвеца. — Сочувствую вашей потере. — слегка склонил голову Чан. Нижняя губа Минхо еле заметно дрогнула. — Проходите в дом. — сухо ответил он, разворачиваясь к Чану спиной. Внутри коттедж оказывается как будто списан с каталогов ИКЕА: светлые стены и пол, белая мебель, огромные желтые кресла в эркере, на которые приветливо падал свет из большого окна. В глубине было видно кухню, которая поражала своей чистотой и пустой поверхностью. Дом выглядел нежилым. Здесь не было фотографий на стенах, милой сердцу ерунды в стенных шкафах или хотя бы каких-то следов уюта и тепла. Все выглядело так, будто Минхо собирался завтра съехать, передав новым жильцам лишь мебель и легкий запах лимонного средства для уборки в воздухе. Единственным заметным пятном была ваза с двумя высокими лилиями, которая стояла на столике между креслами. К ним Минхо и вел Чана, слегка прихрамывая на одну ногу. Присев на кресло, он поморщился, вытягивая ее перед собой. Чан сел напротив, аккуратно примостившись на краешек. Лилии угрожающе возвышались над его головой. — Красивые цветы. — осторожно начинает диалог Чан, зажимая кнопку диктофона под джинсовкой. — Джисон любил, когда дома есть цветы. — тихо ответил Минхо, глядя на них пустыми глазами. — Он считал, что красивые вещи необходимы людям, как воздух. — Наверное, он был замечательным человеком. — вежливо говорит Чан. Минхо хмыкает, словно Чан отпустил какую-то невероятно смешную шутку. — Возможно, он не был замечательным для всех, но для меня он был особенным. Самым лучшим. Подарок, который я никогда не заслуживал. — Вы помните, как вы познакомились? — Разумеется. Он приехал в наш город тогда буквально недавно, но уже нашел себе друзей, среди которых были и мои знакомые. Я пришел на пьянку, на которой был Джисон среди гостей. — глаза Минхо влажно поблескивают, а на его лице грустная, но невероятно нежная и светлая улыбка. — Джисон никогда не умел пить. С той вечеринки я его нес на своей спине домой. С тех пор мы никогда и не расставались. Чан слегка улыбается ему в ответ, пока перед его глазами рисуется образ Джисона. Он кажется ему простым, приятным человеком, который любил жить. — Можете подробнее рассказать о том, каким Джисон был человеком? — осторожно спрашивает Чан. Минхо смотрит на Чана расслабленно, даже слегка сонно. Его глаза выглядят влажными и блестящими, но при этом в них нет следов слез. Они похожи на морские камни, скрытые под толщей воды. — Достаточно своенравным. Да, он был добрым и веселым, как о нем наверняка говорили вам все остальные, но у него были и другие качества. Он был похож на птицу — очень сильно любил свободу. Всегда хотел делать все по-своему, не терпел когда ему указывали или пытались удержать. — Минхо расфокусировано смотрит на лилии, сжимая собственные колени. — Любил веселиться. Считал, что жизнь одна и нельзя ее тратить на то, что скажут другие. Неожиданно последняя фраза Минхо прерывается мяуканьем. Они одновременно поворачивают головы, чтобы увидеть серую кошку в полоску, которая неловко топталась на месте, будто хотела о чем-то спросить. — А, Дори, ты пришла нас навестить? — Минхо совершенно преображается в присутствии кошки. Он улыбается ласково и широко, а его поза становится расслабленной. — Ну, давай. Прыгай к нам. Ты не помешаешь. Кошка медленно идет в их сторону, словно колеблется, но потом все-таки выбирает Чана и прыгает ему на колени. Тот от неожиданности чуть не подпрыгивает, а Минхо делает кислое лицо. — Вот и плата за мою любовь. — вздыхает он. — Я принес ее из приюта, отмыл, откормил, а она готова прыгнуть на первого встречного. Чан улыбается, поглаживая кошку. Мягкая, теплая и пушистая. А еще ужасно ласковая и трется об его руку. Ну до чего же славная, а. — Любите животных? — уточняет он у Минхо. — Только кошек. У меня их три. — А где остальные? — спрашивает Чан, потирая пузико Дори на своих коленях. — Одной вам уже недостаточно, господин следователь? — спрашивает Минхо с улыбкой, приподняв бровь. — Думаю, что гуляют. Они у меня очень самостоятельные девочки. Чан задумчиво поглаживает кошку. Минхо выглядит приятным человеком, который способен поддерживать беседу и даже шутить. Он ожидал совсем другого, наслушавшись рассказов Чанбина и Хенджина. — Вы можете подробнее рассказать о том, что вы делали в тот день, когда Джисон был убит? — Чан старается казаться спокойным, но эти слова даются ему крайне тяжело. Они какие-то вязкие, стягивают его язык, заставляют запинаться и мучительно выдавливать из себя звуки. Его сердце болит за Минхо и то, что с ним произошло. Ему становится только хуже, когда видит, как у Минхо начинает дрожать нижняя губа, а глаза стекленеют. — Я был дома с утра до семи вечера, потом ушел на ночное дежурство в больницу. Там мне и позвонили, сказав, что нашли тело Джисона. — Минхо судорожно держится пальцами за ткань собственных джинсов, словно это единственное, что может удержать его на земле. — Я сразу сорвался и уехал на место. А потом все. Под “все” Минхо подразумевает то, что кончилась не только жизнь Джисона, но в какой-то мере и его. Чан тяжело вздыхает, пытаясь избавиться от тяжести в груди. Он уже заранее ненавидит себя за следующий вопрос. — Кто может подтвердить ваше алиби? — Мои коллеги. — растерянно отвечает Минхо, глядя на Чана как олень в свете фар. — И тетрадь, в которой мы расписываемся перед приходом и уходом. — Спасибо. — коротко отвечает Чан, делая пометки в блокноте. Он уже чувствует, как на его плечи налипает знакомая тяжесть чужой боли. Она все ближе и ближе, тянет к нему свои влажные, черные щупальца, и в тот момент, когда она хватает его, он слышит первый всхлип со стороны Минхо. — Я так сильно по нему скучаю. — Минхо закрывает лицо руками. — Это просто невыносимо. Не могу смириться с тем, что его больше нет. Когда я что-то вижу или со мной что-то происходит, моя первая мысль — рассказать Джисону. А потом я вспоминаю и… Этого не должно было произойти. У нас было столько планов. А теперь мы никогда не поедем вместе в отпуск, никогда не заведем новое домашнее животное… Каждое утро я просыпаюсь с надеждой, что это был просто ночной кошмар. Но теперь это моя жизнь. Чан тихо встает с места и идет к Минхо, чтобы взять его за руку. Он делает шаги осторожно, как будто пытается не спугнуть и Минхо, и самого себя. Его сердце бьется в клетке груди, и ему самому чертовски больно и страшно. Этого действительно не должно было быть. Похоже Джисон был единственным в мире близким человеком для Минхо, а теперь у него не осталось совершенно никого, кому он мог бы положить голову на плечо или дать собственное сердце в руки. Чан дожидается пока Минхо отрывает руки от лица и нежно берет его за мокрую и горячую ладонь. — Я очень вам сочувствую. Вы сильный человек, Минхо, раз вы все еще живы и помогаете людям, а также активно участвуете в расследовании. Я сделаю для вас все, что будет в моих силах. Пожалуйста, не вините себя ни в чем. Минхо раскачивается на месте, глядя пустыми глазами на стол. — Вы получаете огромное количество любви и сочувствия. — мягко продолжает Чан. — Люди искренне переживают за вас. Многие готовы предложить вам заботу. Им тоже очень жаль. — Жаль. — неожиданно злобно выплевывает Минхо. — Им всем меня жаль. Все меня жалеют. Я сыт их жалостью по горло. Меня тошнит от жалости. Он резко встает с места и начинает нервно ходить вдоль окна. — Я ненавижу это, понимаете? Они обсуждают его смерть, словно пытаются вырвать из нее свой кусок, постоянно рассказывают друг другу про то, в каком состоянии было найдено тело, про все раны, будто наслаждаются этим. Они не думают обо мне. Они думают о собственном страхе смерти и о том, что им повезло, хоть никогда и не скажут этого вслух. Вся боль потери, которую испытывал Минхо, в один момент обратилась в ярость. Он буквально трясся, и Чан думал, что если бы его сейчас не было рядом, то Минхо мог бы начать крушить мебель. — Люди никогда не поймут того, что вы чувствуете. Но лучше сочувствие, чем равнодушие к чужому горю. — аккуратно говорит Чан. — Тут вы ошибаетесь, господин следователь. Лучше равнодушие, чем любопытство и желание грязных сплетен под маской сочувствия. — Минхо почти успокоился, и лишь его рот немного подрагивал на холодном, отстраненном лице. — Ваше право. В любом случае, спасибо за разговор. Вы очень помогли. Не буду больше вас сегодня нервировать. — Чан начинает двигаться по направлению к двери, нащупывая диктофон под курткой. — Вам сегодня хорошо бы отдохнуть. Я напишу вам, как появятся новые зацепки. Минхо слабо улыбается, приоткрывая дверь. — До встречи, господин следователь. Чан кивает, и с облегчением, в котором не хочет признаваться даже себе самому, буквально выбегает из коттеджа. Он сочувствует Минхо, но в то же время не может позволить себе такую роскошь, как искреннюю симпатию к нему. Как бы сильно не рыдал Минхо, кривя свое красивое лицо, статистика остается неумолимой и показывает, что чаще всего людей убивают их же партнеры. *** — Как все прошло? — окликает его Хенджин, как только Чан заходит в отдел. — Хорошо. — коротко отвечает Чан. — Он приятный человек. — Он умеет нравиться людям, когда хочет этого. — задумчиво говорит Хенджин, продолжая сидеть к Чану спиной и что-то делать в ноутбуке. Чан вздыхает, садясь на стул, и начинает потирать виски. Липкая тяжесть, от которой он надеялся избавиться, пока ехал в участок, так и не отошла от него. История Минхо и Джисона оставила трещину в его сердце. Он никогда ни с кем не обсуждал любовные вопросы, но сам в них был неисправимым романтиком. Чан считал, что у всех любовных историй должен быть хороший конец. Это то, чего заслуживают люди, которые оказались достаточно сильными, чтобы показать другому свою уязвимость. Это то, о чем мечтал он сам, хотя уже почти и забыл об этом. Телефон на столе Чана неожиданно начинает вибрировать. Он морщится от одной мысли о том, что это может оказаться Минхо, который и так уже изорвал его собственную душу почти в клочья. Чан тянется за мобильным и поворачивает экран к себе, но в ту же минуту чуть не роняет его. На экране горит оповещение от Чонина. Он быстро оглядывается, чтобы проверить не смотрит ли кто на него, а затем сразу же позволяет себе глупую улыбку. Чан быстро открывает окно диалога с Чонином, слегка постукивая ногой по полу.

Ян Чонин привет, Кристофер Бан Чан мне скучно на работе, подумал написать тебе поболтать как твои дела? как работа? надеюсь, не отвлек

Первые несколько секунд Чан пребывает в полном блаженстве от полученного сообщения. Красивый парень не забыл о нем, даже более того: он думал о нем во время своего рабочего дня, а затем взял и написал сам. Абсолютно весь стресс, испытанный дома у Минхо волшебным образом растворяется, будто был смыт морской волной.

Кристофер Бан Чан привет) у меня все хорошо, а у тебя? на работе все тихо, ты меня не отвлек. я всегда рад тебя слышать)) кстати, кем ты работаешь?

В ожидании ответа Чан начинает стучать ногой еще энергичнее. Он снова ощущает в теле этот странный прилив радостной энергии, который возникал при общении с Чонином или даже при простом воспоминании о нем.

Ян Чонин кассиром в супермаркете на площади *фото* смотри, какая кошка каждый день ко мне приходит покушать

На фотографии изображена умилительная толстенькая рыжая кошка, которая ест что-то из маленького блюдца возле входа в магазин. Но Чан больше сконцентрирован на том, где работает Чонин. Супермаркет тут совершенно недалеко, Чан сам пару раз проходил мимо, но пока не заглядывал в него. Он закусывает губу, взвешивая все за и против. Но соблазн пойти туда прямо сейчас и немного поговорить с Чонином хотя бы через кассу оказывается сильнее. — Я в магазин. — быстро говорит Чан, вставая с места и хватаясь за джинсовку. — Возьми чипсов. — просит Чанбин. — с беконом. — И кока-колы зиро. — добавляет Хенджин. Немного подумав, он все-таки поворачивается к Чану лицом и добавляет: — три банки. — Окей. — легко соглашается Чан. Если бы его сейчас попросили купить мерседес или новый айфон, но в магазине, в котором работает Чонин, он бы наверное тоже согласился. Звон колокольчика, который должен был оповестить об его приходе, оказывается заглушен какой-то попсой, играющей по радио. Чан пару раз оглядывается, пытаясь сориентироваться. Касса находилась в противоположном от него конце, по пути к которому проходили бесконечные полки с яркими упаковками. За ней никого не было. Слегка приуныв, Чан решил сначала сконцентрироваться на покупках. Он пытается закрыть холодильник с тремя банками колы и чипсами в руках, когда слышит за спиной смешок. — Ты ведь знаешь, что можно воспользоваться корзиной? Чан разворачивается настолько резко, что на секунду у него темнеет в глазах. Перед ним стоит улыбающийся Чонин, который словно светится изнутри. Ему хочется взять немного этого света и положить себе в карман. — Если честно, то я не собирался ничего брать. — искренне отвечает Чан, прижимая чипсы к груди. — Я пришел, чтобы поболтать с тобой, а коллеги попросили взять еды. Чонин улыбается еще шире. — Я рад, что ты пришел. Я как раз хотел сделать небольшой перерыв, поэтому можем посидеть около входа, попить колы. Если ты никуда не торопишься, конечно. — быстро добавляет он. — Думаю, что я могу выделить пятнадцать минут. — улыбается ему в ответ Чан. Их колени соприкасаются, когда они садятся на небольшую лавочку возле входа. С этой стороны открывается невероятный вид на закат цвета клубничной жвачки над пустой парковкой, но Чану больше нравится ощущать тепло от ноги Чонина, которое он чувствует даже через его джинсы и собственные брюки. Тот же радостно вздыхает после щелчка, который издает крышка банки с энергетиком и деловито садится по-турецки, положив при этом почти всю свою согнутую правую ногу на бедра Чана. Это определенно стоило того, чтобы потратить деньги на чипсы для Чанбина. — Никогда бы не подумал, что ты можешь работать в магазине. — искренне говорит Чан. — Это еще почему? — Чонин пытливо смотрит на него, одновременно делая глоток из банки энергетика. Чан невольно облизывает глазами его линию челюсти и смотрит за тем, как дергается кадык на изящной шее. — Не знаю. — пожимает плечами Чан, переводя взгляд на колу в своей руке. — Ты выглядишь слишком хорошо для этого. Чонин пару секунд изумленно смотрит на него, а затем громко смеется, запрокинув голову. — Кто-то должен делать эту работу. — отвечает он, продолжая качать головой, будто Чан его ужасно рассмешил. — К тому же, здесь не так много возможностей, как ты думаешь. Чан пытается представить себе жизнь, в которой человек с амбициями вынужден либо покинуть дом, чтобы сделать себе карьеру, либо навсегда живьем закопаться в болотной почве маленького городка, который не может ничего ему дать. Эта мысль оставляет в его рту отвратительно кислый привкус. Такие люди, как Чонин. Как Хенджин. Как еще, наверняка, много людей, которых он не знает, заслуживают гораздо большего, чем протирать здесь штаны. — А чем бы ты хотел заниматься, если бы у тебя была возможность выбрать что угодно? — спрашивает Чан, повернувшись к Чонину лицом. Тот сидит спокойно, запрокинув голову на стену магазина. В его глазах застыло слегка мечтательное выражение. Чан всегда полагал, что для того, чтобы влюбиться в человека, необходимо близко его узнать и пройти с ним хотя бы медные трубы, но что-то в Чонине заставляет его хотеть рискнуть собственным сердцем. — Это сложный вопрос. Я вообще редко думаю о будущем, потому что мне кажется, что от обилия вариантов можно голову сломать. — задумчиво отвечает Чонин. — Раньше хотел быть священником. А так я не знаю. Ничем особенно не занимаюсь, просто вайблю по жизни. — Священником? — шокированно переспрашивает Чан. Он не знает, что такое “вайбить”, но твердо убежден, что за это вряд ли платят; но еще хуже, если Чонин действительно хочет стать священником. Это означает то, что вероятность их отношений стремится к нулю. Чану не нужно было быть экспертом в религии, чтобы понимать, что Чонину он вряд ли нужен, если это будет ценой огненной геенны. Чонин смеется, показывая сразу две ямочки на щеках, и Чан убежден в том, что он готов сделать все, что в его силах, чтобы тот дал шанс именно ему, а не церковной карьере. — Это было давно, в детстве. — говорит он, отсмеявшись. — Сейчас я наверное больше хотел бы стать учителем начальных классов. Мне нравятся профессии, в которых есть возможность сделать других людей лучше и счастливей. Чан не может сдержать улыбки. Мечты Чонина были такими же очаровательными как и он сам: по-детски трогательными, похожими на розовые облачка, парящие над его головой как в комиксах. — Ты такой милый. — искренне говорит он, продолжая улыбаться. Чонин вспыхивает и неловко пытается скрыть смущение, поглаживая себя самого по шее. — Ну хватит обо мне. — стеснительно бубнит Чонин. — Кстати, а ты всегда хотел быть следователем? Чан вздыхает, силясь вспомнить себя в старшей школе, наполненного мечтами и амбициями, лопнувшими как мыльный пузырь. Сейчас ему даже немного смешно вспомнить о своих планах десять лет назад, но это дурной смех: он будто наполнен слезами и немыми “а если бы?” изнутри. — Я хотел быть музыкантом. — тихо говорит Чан. — Я писал очень много музыки. Я и пел сам. Но не срослось. Он ждет того, что Чонин будет смеяться, но этого никогда не наступает. Вместо этого тот смотрит на него с какой-то неожиданной мягкостью в глазах. — Я тоже. — так же тихо отвечает Чонин. — Я очень люблю петь. Но это слишком детская мечта, чтобы ее можно было воплотить в реальность. Чан грустно улыбается ему, а затем тянется, чтобы положить свою ладонь на руку Чонина. — Я надеюсь, что ты сможешь воплотить все свои мечты в реальность. — Спасибо, мам. — ехидно отвечает Чонин, закатывая глаза. Но по его лицу Чан видит, что ему действительно было приятно это услышать. По спине пробегает приятная дрожь от того, что он встретил человека, который сможет его понять. Музыка станет лишь первым пунктом в этом длинном списке. — Какую музыку ты слушаешь? Любимые группы, исполнители? — впервые за долгое время Чан ощущает реальный энтузиазм от разговора с другим человеком. Если бы у него был хвост, то он завилял бы им от восторга. — Мне нравится музыка, под которую можно мечтать. Но вообще я почти любую слушаю. — Чонин смотрит в небо, а в его глазах отражаются редкие облака. — Главное очень громко, чтобы она заглушала все мысли в голове. Я обычно слушаю попсу, потому что она легче всего западет в мозг, и от нее хочется танцевать. Вообще я плохо танцую, но когда я один и играет классная песня, никто не может меня остановить. — Понимаю. — Чан поджимает колено к груди и кладет на него голову. Ему мучительно хочется, чтобы Чонин дотронулся до него, но он осознает, что ждать этого бессмысленно, поэтому пытается получить тепло от себя самого. — Я тоже часто ищу такое в музыке. — Ну значит мы с тобой два мечтателя. — улыбается Чонин. — А ты какую музыку любишь? — В принципе, у нас с тобой похожие вкусы. — признается Чан. — Я тоже люблю поп-музыку. И еще хип-хоп. Я им со школы увлекаюсь. Ему немного неловко: почему-то Чану кажется, что его слова звучат так, будто он пенсионер, который пытается сойти за своего в молодежной компании. Но Чонин смотрит на него с таким интересом и восторгом, что Чан не может сдержаться и продолжает: — Мне нравится рассматривать музыку с точки зрения построения песен: оценивать отдельно инструментал, лирику, структуру. Больше всего я горжусь тем, что иногда с первого прослушивания могу предсказать, станет песня хитом или нет. Это не так легко, как кажется: иногда в ней есть все идеальные составляющие для хита, но при этом не хватает какой-то энергии или вишенки на тортике. — Вау. — Чонин смотрит на него с искренним восхищением. — Ты реально классный. Я… Я никогда еще не встречал человека, который бы так горел музыкой. Чан расцветает от комплимента. Ему всегда было все равно на похвалу своей внешности — он и так знал, что выглядит лучше среднего — но комплименты, которые делались его взглядам, вкусам и мировоззрению, были особенными. Как будто человек, который их делал, искренне хотел дотронуться до его сердца. Чонин с громким щелчком открывает вторую банку энергетика. — Куда тебе столько? — возмутился Чан, протягивая руку, чтобы забрать у него банку. — С ума сошел? Чонин смеется, пытаясь отодвинуться от Чана, но вместо этого лишь сильнее попадая в железную хватку его рук. Между ними завязывается шуточная борьба, из которой победителем выходит Чан, потому что его рука остается на плече Чонина. Тот же сохраняет при себе банку. — Я однажды выпил шестнадцать банок энергетика подряд. — гордо говорит он. У Чана отвисает челюсть. — Как ты вообще выжил? — Я живучий. — улыбается Чонин. — Мой брат говорит, что после ядерной войны в живых останутся только тараканы и я. Чан не выдерживает и громко смеется, слегка толкая Чонина в плечо, но не отпуская его далеко от себя. Он ни за что не отодвинется от него. — Твой брат звучит не очень-то и любезно. — Я его ненавижу. — неожиданно с какой-то детской простотой отвечает Чонин. — Почему? — изумленно спрашивает Чан. — Он самый близкий мне человек. — говорит Чонин так, будто это может все объяснить. — У меня больше никого нет. И при этом он… это он. За это и ненавижу. Чан вздыхает. Отношения с семьей слишком часто оказываются болезненной темой. У него возникает множество вопросов, но он ощущает, что пока у него нет права их задавать. Точнее он сам не готов. Он хочет еще немного понежиться в том небольшом и теплом мире, который он сам выдумал для себя и Чонина. Это ведь не такая большая просьба, правда? Некоторое время они оба молчат, наблюдая за тем, как солнце постепенно опускается. Затем Чонин с удовлетворенным звуком потягивается и хрустит пальцами. — Спасибо, что пришел. — говорит он Чану, повернувшись к нему лицом. У него совершенно искренняя, сияющая улыбка. — День сегодня был так себе, но ты все исправил. Чан улыбается ему в ответ, чувствуя, как внутри распускаются цветы. Да он теперь будет ходить за едой три раза в день, если это значит, что Чонин будет счастлив. — Тебе спасибо, что нашел на меня время. — искренне говорит Чан, протягивая ему руку. — До скорого, Чонин. Я обязательно зайду еще. Чонин игнорирует его ладонь и неожиданно стремительно наклоняется к Чану. У того на момент замирает дыхание, а глаза близки к тому, чтобы закрыться, но Чонин лишь обнимает его. Чан выдыхает, и радостно прижимается к нему в ответ, ощущая неожиданно крепкую грудь под футболкой. Он все-таки позволяет себе закрыть глаза и целиком раствориться в моменте, наполненном запахом какой-то свежести и чистоты от Чонина, а также кольцом его рук. Ему одновременно кажется, что это объятия продолжалось и час, и всего лишь несколько секунд. — Я пошел, Кристофер Бан Чан. — Чонин отстраняется, но продолжает смотреть на него своими причудливыми глазами. — Был рад тебя видеть. — Я тоже был очень рад тебя видеть. — как-то слишком отчаянно произносит Чан. — И можешь звать меня просто Крис. Или Чан. — Не могу. — с хитрой улыбкой отвечает Чонин. — Мне нравится твое полное имя. Оно тебе идет. Когда Чонин уходит обратно в магазин, он оставляет Чана за собой, но прихватывает с собой маленький кусочек его сердца. *** Пронзительный школьный звонок буквально оглушает Чана, заставив его замереть на месте, прижав руку к уху. Это была стратегическая ошибка: мимо него проносятся школьники, задевая его своими тощими и острыми конечностями, а пару раз он даже получает рюкзаком почти по лицу. Но помимо бесконечной мешанины из голов подростков, он видит и кое-что еще: это любопытство, смешанное со страхом в их глазах. Скорее всего, они догадываются, зачем он здесь. — Он был очень хорошим человеком. — преподавательница математики говорит это с таким нажимом, будто Чан — ее ученик, а перед ней стоит задача научить его новым словам. — Сейчас таких почти не встретишь. Джисон действительно любил то, что делал. Даже свободное время посвящал тому, чтобы заниматься с учениками старших классов математикой и физикой. У Джисона был особый дар к разжевыванию вещей. Еще немного, и у воображаемой версии Джисона выросли бы огромные ангельские крылья. Чан хмыкает, качая головой. Любопытно, как же такой положительный человек в итоге оказался расчлененным в лесу. — Вы не замечали в его поведении ничего странного в последнее время? — предпринимает последнюю попытку Чан. — Он был немного уставшим. — наконец сообщает ему женщина, постукивая ручкой по столу. — И все больше времени торчал здесь, хотя я знала, что у него обычный объем работы. Мне казалось, что он потихоньку теряет весь свой энтузиазм и энергию. Но на все вопросы Джисон говорил, что все нормально. — Понятно. Спасибо. — Чан уже собирается встать, но учительница останавливает его рукой. — Я вообще не люблю сплетничать, — шепотом начинает она, склонившись к лицу Чана. — но в интересах следствия можно и сказать. Мне кажется, Джисон в последнее время был недоволен своей жизнью. Он даже несколько раз вслух говорил о том, что хотел бы попробовать жить в другом месте. Но так никуда и не успел уехать. Судьба иногда бывает жестока, знаете ли. Закончив разговоры, Чан наконец-то выходит на улицу и вдыхает полной грудью. Однако облегчения ему это не приносит: виной тому то ли душный летний воздух, то ли тот факт, что убийца Джисона с каждой минутой кажется все более неуловимым. Протерев рукой лицо, Чан достает телефон, бесцельно листая сообщения. Его тело гудит странным напряжением, которое не терпится сбросить, и он знает только одного человека, который может его снять. — Привет, Чонин. — с улыбкой в голосе говорит Чан, когда тот снимает трубку. — Не хочешь сходить пообедать сейчас? Прости, если слишком неожиданно. Я просто освободился и крайне голоден. На том конце трубки слышен грохот, а затем громкое шуршание, будто Чонин уже собирается. — Хочу! — с энтузиазмом почти кричит в ответ Чонин. — Давай через полчаса на главной площади? Свожу тебя в лучшую бургерную этого города. — Лучшую, потому что единственную? — смеется в трубку Чан. Ему уже кажется, что тревога отпускает его, сменяясь на предвкушение встречи. — Разумеется. — самодовольно отвечает Чонин. — Ну ладно, Кристофер Бан Чан. Я тут валяюсь в одних трусах, а у нас встреча через полчаса. Давай, до скорого. Чонин кладет трубку, а Чан так и остается с улыбкой на лице, волнением в груди и немного покрасневшими ушами после того, как он представил Чонина в одних трусах. Ему даже не приходится его ждать: они буквально одновременно появляются с разных концов площади, и Чану кажется, что это добрый знак. Они как два кусочка пазла, которые идеально совпадают. Чонин машет ему, и Чан может поклясться, что даже с такого расстояния он видит его солнечную улыбку. Он машет ему в ответ, даже не трудясь скрыть собственную. — Привет. — на выдохе говорит ему Чонин, когда они наконец-то оказываются буквально на расстоянии вытянутой руки. Он немного покраснел: то ли от быстрой ходьбы, то ли от смущения. Чану хочется верить в последний вариант. — Привет. — улыбается ему Чан, а затем крадет немного времени для того, чтобы просто рассмотреть Чонина, еще раз запомнить его навсегда. На нем белая рубашка, небрежно накинутая поверх футболки с ребячливым принтом, голубые джинсы и кроссовки. Чан думает, что он выглядит лучше всех. — Пойдем? — вопросительно говорит Чонин, показывая рукой в сторону закусочной, стилизованной под американские 50-е, с неоновой надписью “Парадайз”. — Или ты еще не насмотрелся на меня? — Ну что я могу поделать, если на тебя так приятно смотреть? — с улыбкой спрашивает Чан. Чонин закатывает глаза и бурчит что-то неразборчивое, но Чан все равно видит, как он покраснел. В закусочной они оказываются почти единственными посетителями: скучающая девушка за стойкой чуть не роняет свой телефон, когда видит, что пришли новые клиенты. В глубине зала виден одинокий пожилой мужчина, который пьет кофе за сиротским столиком у стенки. Чонин выбирает им место в центре зала за огромным безвкусным красным диваном, который похож на батут, и тут же раскрывает меню. — Ты можешь взять что угодно. — говорит Чан, садясь напротив. — Я заплачу. Чонин поднимает на него пронзительный взгляд. По его лицу видно, что он хочет что-то сказать, но колеблется. — Говори уже. — вздыхает Чан. — Не надо на меня так тоскливо смотреть. Чонин хмыкает, но затем снова становится серьезным. — Это свидание? — наконец спрашивает он. Чонин выглядит почти что нервным, пока это спрашивает, будто любой неверный ответ может его разбить. Чан открывает рот, но затем снова его закрывает. Он не думал об этом, но сейчас, спрашивая себя о том, хотел бы он, чтобы это было свидание, он понимает, что ответом является “да”. Но что, если Чонин не хочет этого? — А ты бы хотел, чтобы это было свидание? — осторожно спрашивает Чан. — То есть решать должен я? — с легкой улыбкой уточняет Чонин. — Мне интересно твое мнение по этому вопросу. — пожимает плечами Чан, стараясь казаться расслабленным. Его вдруг пронзает мысль о том, что он вовсе может и не нравиться Чонину. Чонин задумчиво подносит руку к лицу и проводит рукой по губам, словно дразнится. — Я не хочу, чтобы это было свидание. — наконец говорит он. Чан чувствует, как его сердце падает в желудок несмотря на то, что он был готов это услышать. — Я хочу, — немного смущенно продолжает Чонин. — чтобы наше первое свидание было более романтичным, чем перекус в первой половине дня. Облегчение, которое испытывает Чан, кажется почти головокружительным. — Договорились. Но я все равно за тебя заплачу. — Разумеется заплатишь. — Чонин быстро возвращается к своей самоуверенной версии и ухмыляется. — Я даже не взял с собой кошелек. Он берет себе картошку фри и панкейки, игнорируя предыдущие собственные заявления о том, что здесь лучшие бургеры в городе. Чан выбирает себе рандомную позицию из меню, даже не пытаясь придать выбору осмысленности. Его голова слишком сильно занята словом “свидание”, которое похоже на огромный билборд, окруженный горящими огнями. Он уже почти физически ощущает нужду оказаться с Чонином на настоящем свидании. — Чем ты занимался с утра? — спрашивает Чонин, засовывая в рот кусок панкейка размером с маленькую страну. Чан не должен был счесть это настолько привлекательным. — Ходил в школу. — отвечает Чан, но он не успевает договорить, потому что Чонин давится едой и начинает кашлять. — А вот не надо было есть такими огромными кусками. Еда никуда не денется. Покрасневший Чонин резко выдыхает, протирая лицо салфеткой. Он залпом выпивает почти полбутылки колы, а затем громко ставит ее на стол. — Что ты там делал? — спрашивает он все еще немного сипящим голосом. — Проводил опросы. — пожимает плечами Чан. — Джисон же работал в школе. Разговаривал с директрисой, с учителями. Как только закончил, позвонил тебе. А ты чем занимался? Чонин угрюмо возит огрызок панкейка по тарелке. — У меня сегодня выходной. Поэтому пока ты не позвонил, я лежал в кровати и рубился в видеоигры. — Вот как? — Чан ворует у Чонина одну картошку. — И какая твоя любимая? Когда я учился в школе, то любил Мортал Комбат. Чонин мечтательно смотрит на него, подперев подбородок рукой. — Ты такой дядька. — говорит он с чем-то вроде нежности в голосе; Чан не хочет тешить себя ложными надеждами. — В это уже лет десять никто не играет. — Ваша честь, у меня есть оправдание. — театрально вздыхает Чан. — Я последний раз этим занимался как раз десять лет назад. Чонин смеется, качая головой. Напряжение, которое словно засело в нем после того, как он подавился, снова куда-то исчезло, и Чан был счастлив. Он знал Чонина совсем недолго, но его присутствие украсило жизнь Чана, напомнив о том, сколько замечательных вещей существует в мире за пределами работы: например, влечение к другому человеку. — Твоя работа отнимает много сил и времени. — задумчиво говорит Чонин, постукивая пальцами по столу. Чан кусает бургер, думая, что ответить. Не покажется ли вдруг Чонину, что он грузит его своими проблемами, если он скажет правду о том, насколько эта работа выматывает. Иногда ему кажется, что от того Чана, который только собирал документы для поступления в академию и до того, которым он является сейчас, прошло не несколько лет, а целая жизнь, которая в какой-то мере оказалась ему не по силам. — Это правда. Если бы у меня была возможность дать тебе единственный совет, то я бы сказал не идти в полицейскую академию. В ответ на это Чонин снова смеется, а Чан напряженно улыбается ему в ответ, стараясь отогнать от своей головы воспоминания об утренних носовых кровотечениях, нервных срывах на работе, провалах в памяти и чужих слезах, которые перерастают в настоящий вой в его голове. Он вздрагивает, когда понимает, что его руки коснулось что-то теплое. Проморгавшись, он переводит взгляд на стол и видит, что Чонин держит его за руку. На его лице видно беспокойство. — Ты в порядке? — уточняет Чонин. — Да, все клево. — неловко отвечает Чан, надеясь, что он не слишком сильно выпал из реальности. — Кстати, хотел спросить. Почему ты не взял себе бургер? Мы же ради них и пришли. Чонин отпускает его руку и откидывается на спинку диванчика. Чан уже скучает по его теплу. Ему так сильно хочется касаться Чонина, ощущать физическую реальность его существования. Несмотря на то, что они сейчас были на расстоянии вытянутой руки, Чана не покидало ощущение, словно в какой-то мере он выдумал Чонина, что стоит ему отвернуться или моргнуть, то он уже не будет прежним. — Не стоит недооценивать “Парадайз”. — с ленивой улыбкой отвечает Чонин. — Здесь подают лучшие панкейки в стране. — И все-таки? — упрямится Чан, скрещивая руки на груди. Чонин открывает рот, но затем сразу же его закрывает. Он быстро облизывает губы, а потом все-таки отвечает: — Я не ем мясо. — Вот как. — Чан крадет у него еще одну картофелину. — Этические соображения? Здоровье? Чонин снова медлит перед тем, как ответить. — Я… не могу. — наконец тихо отвечает он. — Меня буквально тошнит от него. Когда я пытаюсь съесть кусок, у меня возникает ощущение того, что я кусаю сырую плоть. Этот отвратительный вкус… кровавый, металлический. Я просто не могу. Чан хмурится, отставляя свой бургер в сторону. Почему-то у него возникает ощущение, что теперь он тоже ощущает этот неприятный привкус сырой мертвой плоти во рту. — Ты когда-нибудь готовил мясо? — продолжает Чонин. — Когда ты ешь приготовленный кусок, это одно. Но когда ты берешь в руки мясо еще сырым, ты понимаешь, насколько оно отвратительное. Жилы, хрящи, сосуды, жир, этот странный землистый запах. Оно.. мерзкое. — И что ты обычно ешь? — Чан пытается увести тему от сырого мяса, отгоняя от головы назойливые изображения всех трупов, которые он когда-либо видел. Среди них красным пятном горит труп Джисона в луже собственной крови. — Панкейки. — серьезно говорит Чонин, а когда Чан начинает улыбаться, возмущается. — А что? Ты вообще когда-нибудь читал состав смеси для приготовления панкейков? Там вся химическая таблица элементов. Я получаю полный набор витаминов и минералов. Чонин говорил, активно жестикулируя и доедая картошку одновременно, а Чан продолжал механически улыбаться ему; и в этот момент его буквально пронзило осознание того, что он как никогда опасно близок к тому, чтобы по-настоящему влюбиться. Все эти улыбки, которые ему снились, мягкие прикосновения, которые оставались на коже, словно клеймо принадлежности, это странное ощущение того, что грудная клетка становится слишком маленькой и тесной для сердца при виде Чонина. Все резко встало на свои места, и Чан понял, что в какой-то мере оно всегда так и стояло, просто он хотел этого понимать. Все перевернулось еще в тот момент, когда Чонин впервые к нему повернулся, а в его улыбке было что-то ищущее, зовущее Чана к себе. В глазах Чонина он видел звезды, хоть было еще и рано говорить о созвездиях. — Кристофер Бан Чан. — Чонин безуспешно щелкает пальцами у него перед лицом. — Если ты настолько не хочешь платить, то так и скажи. Вздрогнув, Чан возвращается из царства грез, глядя на Чонина. Каждый раз, когда он его видит, ему кажется, что это впервые. Так говорит ему его сердце, которое каждый раз сжимается, словно Чонин просунул ему руку между ребер. — Я спрашивал, — немного смущенно говорит Чонин, нервно ломая пальцы. — свободен ли ты завтра. — Да. — рассеянно отвечает Чан. — завтра могу выкроить денек. Чонин тут же расплывается в широкой улыбке, которая превращает его глаза в маленькие полумесяцы. — Здорово. — хлопает он в ладоши. — Я хочу тебе кое-что показать. Свое тайное место. Обычно я хожу туда один, но почему-то мне хочется поделиться им с тобой. Чан видит в его улыбке что-то нервное, надломленное: Чонину страшно доверять кому-то. Это написано у него на лице, независимо от того насколько сильно он пытается это скрыть. Он боится, что его оттолкнут, и этот страх отражается в его глазах. Чонин до боли напоминает Чану ребенка, у родителей которого нет на него времени; он почти физически ощущал себе его ищущий взгляд, жаждущий одобрения. Чан перегибается через стол, чтобы положить руку на щеку Чонина. Она оказывается абсолютно гладкой и нежной на ощупь, и на секунду Чан теряется в собственных ощущениях. Ему хочется так много всего: наклониться и поцеловать его, обнять и никогда не отпускать, запустить пальцы под кожу, чтобы коснуться сердца. Но вместо этого он лишь нерешительно проводит по коже Чонина кончиками пальцев. Чонин смотрит на него, слегка приоткрыв рот, а его щеки стремительно краснеют. Ему так сильно хочется поцеловать его, но что-то абсолютно невинное и беззащитное в выражении лица Чонина не дает ему этого сделать. — Я с удовольствием пойду с тобой куда угодно. — честно говорит Чан. Он не хочет юлить и извиваться: он действительно готов пойти за Чонином куда угодно, и это единственное, что он знает на данный момент. Ресницы Чонина мелко трепещут, а его щека под рукой Чана обжигающе горячая. На несколько секунд во всей Вселенной нет никого кроме них двоих, но буквально через миг Чонин отстраняется и пару раз кашляет. — Да, клево. — говорит он с небрежным видом, словно между ними никогда и не было этого момента. — Я напишу тебе вечером. Этой ночью Чан еще долго ворочается в постели, пытаясь осознать тот факт, что он уже, в сущности, влюбился. Любовь может родиться из дружбы, из духовной близости или из восхищения; у Чана не было возможности сблизиться с Чонином за этот короткий отрезок времени, но он был искренне им восхищен, как люди восхищаются красивыми вещами или редкими цветами. В любом случае, это не было самым главным. Главным было то, как Чан себя рядом с ним ощущал: счастливым. Впервые за долгое время он чувствовал себя особенным, нужным и желанным. В глазах Чонина он видел отражение самого себя в ореоле из обожания, и хотелось, чтобы так было всегда. Ему никогда не были свойственны импульсивные поступки, но почему-то именно сейчас, вспоминая сегодняшнюю встречу с Чонином, хочется торопиться, наброситься на него и сделать своим, пока есть такая возможность. У них ведь не так много времени: рано или поздно Чану придется уехать, и сегодня это сделать уже тяжелее, чем вчера. Рано или поздно ему придется решить, как уехать отсюда, не оставив на месте своего и чужого сердца кровоточащую рану. Но он подумает об этом завтра. Сейчас не хочется думать о плохом. Прижимая к себе подушку, он позволяет себе немного помечтать о будущем, в котором он увозит Чонина отсюда и живет с ним всю свою оставшуюся жизнь. Целая жизнь звучит для кого-то слишком страшно и масштабно, но Чан отчего-то уверен, что ему не надоест. Есть еще столько вещей, которых он не знает о Чонине, но которые теперь ему необходимы: любимый цвет, любимая книга, любимый вкус пиццы, вещи, которые заставляют его улыбаться так, что глаза превращаются в маленькие полумесяцы. Это была бы замечательная жизнь. Чан проваливается в сон, мечтая увидеть в нем лицо Чонина, но вместо этого он снова барахтается в грязной воде, от которой идет затхлый запах испорченного сырого мяса. *** Место, которое Чонин хотел показать Чану, оказывается всего в пятнадцати минутах ходьбы от его дома, поэтому они договариваются о встрече утром на пляже. В это время суток здесь особенно пустынно, будто само море является декорацией к еще не наступившему съемочному дню. Чан осторожно идет по линии берега, боясь потревожить общий покой и спугнуть удачу, которая позволяет ему видеться с Чонином уже третий день подряд. Тот встречает Чана все с той же настороженной улыбкой, какая была на его лице вчера при приглашении, как будто он все еще не верит тому, что Чан действительно пришел разделить с ним этот момент в его тайном месте. Но вскоре эта напряженность сменяется предвкушением, и Чонин ослепительно улыбается, потягивая Чана за рукав толстовки. Чан по-настоящему счастлив. Он не только сумел заполучить Чонина целиком на весь день для себя, но и даже погода решила ему благоволить. Дня лучше нельзя было бы выдумать, даже если заказывать его через каталог интернет-магазина: голубое небо, ясное солнце, теплый воздух. И Чонин. Боже, как же Чан влюблен в Чонина. Когда он видит его фигуру на пляже вдалеке, это чувство ударяет его с новой силой, и он неожиданно понимает, почему слово “миг” существует только в единственном числе. Потому что он никогда не был и уже не будет так счастлив как в тот момент, когда понял, что Чонин всегда ждал именно его. Вместе они пробираются через небольшой пролесок, ближе к концу которого Чонин неожиданно встает, как вкопанный. Чан хочет спросить у него, в чем дело, но тот начинает говорить первым. — Закрой глаза. Чонин взбудоражен как ребенок перед своим днем рождения, на его лице гуляет застенчивая улыбка, а сам он периодически натягивает рукава лонгслива на собственные пальцы. Чан закрывает глаза даже быстрее, чем Чонин заканчивает его об этом просить, предвкушая то, что будет дальше. На его лицо ложится прохладная ладонь, которая затем осторожно гладит его по щеке. Но прежде чем Чан успевает окончательно поверить в то, что он сейчас получит поцелуй, та же ладонь осторожно берет его за руку. — Пойдем. — он слышит мягкий голос Чонина совсем близко. — Не открывай глаза, пока я не скажу. Чан просто кивает, позволяя Чонину себя направлять. Он ощущает его вторую руку, мягко давящую на него, на нижней части своей спины. Все места, где Чонин касается до него, горят огнем. — Открывай глаза. — неожиданно командует Чонин. Его голос звучит одновременно радостно и нервно, словно он собирается показать Чану самое важное, что есть в его жизни. Чан открывает глаза и тут же щурится от солнечного света. Пару раз проморгавшись, он оглядывает пространство перед собой с изумленной улыбкой. Везде, куда падает его взгляд, растут дикие цветы. Даже человеку, не разбирающемуся в ботанике, которым Чан и являлся, было понятно, что тут сразу несколько видов: маленькие желтые звездочки, мечтательно-голубые цветы, похожие на васильки и другие яркие пятна, рассыпавшиеся по поляне. Теперь он может ощутить их присутствие даже в воздухе, который похож на тягучий теплый сироп. Раньше Чан видел такие цветочные поля только в мультиках, но теперь Чонин сделал еще и эту вещь для него реальностью. — Это мое тайное место. — доверительно говорит Чонин, по-прежнему держа Чана за руку. — Я нашел его в седьмом классе, и с тех пор хожу сюда, когда у меня муторно на душе или просто хочется побыть одному. Ты первый, кому я его показываю. Как зачарованный, Чан подмечает все больше мелких деталей, делающих это место волшебным. То, как свет струится через деревья неподалеку. То, как мерцают звездочки желтых цветов среди густой травы. И Чонин, который смотрит в небо, не подозревая о том, что является главной причиной, почему это место особенное. Он скорее всего даже не догадывается о том, насколько он красив со стороны, насколько Чану хочется дотронуться до него. — Здесь очень красиво. — тихо говорит Чан, будто боится кого-то спугнуть. — Спасибо, Чонин. Чонин улыбается, переводя взгляд на Чана. — Приляжем? — Прости? — опешил Чан. — Приляжем. — повторяет Чонин, наклонив голову. — Я тут всегда лежу и смотрю в небо. Мне так становится легче на душе. Чан кивает, как загипнотизированный, и вскоре они уже лежат рядом, соприкасаясь бедрами. Некоторое время они оба молча смотрят на прозрачное небо, а затем, словно поддавшись некой силе извне, одновременно поворачивают лица друг к другу. Чан очень рад тому, что у него есть грудная клетка, потому что иначе его сердце уже бы давно вырвалось наружу. Чонин невыносимо близко. На таком расстоянии Чану еще легче влюбиться в его волшебные глаза и ямочку на щеке. Чан и раньше замечал ее, но сейчас у него возникает ощущение того, что такая же выдавлена у него в сердце. Впервые в жизни ему хочется, чтобы кто-то заснял этот момент со стороны. Он хочет, чтобы этот теплый воздух, прозрачное небо, бесконечное море цветов и только они вдвоем навсегда остались на какой-нибудь пленке, которая возможно даже переживет их самих. — У тебя красивые глаза. — искренне говорит Чан, надеясь, что у него на лице не горит неоновая надпись “я хочу тебя так сильно, что сейчас умру”. — Спасибо. — Чонин улыбается так широко, что эти самые глаза почти полностью исчезают с его лица, но это даже еще лучше. — У тебя тоже. — Ты мне льстишь. У меня обычные глаза, а твои… — Чан делает пару взмахов руками в воздухе, пытаясь подобрать слова. — Они сразу притягивают внимание. Такие необычные, блестящие, буквально глянцевые. Как… шарики тапиоки для баббл-ти. Чонин пару секунд смотрит на него молча, а затем буквально взрыввается смехом. — Такого мне точно никто и никогда не говорил. Ты ужасно смешной, Кристофер Бан Чан. — говорит он с улыбкой, все еще периодически посмеиваясь. Чонин выглядит таким счастливым, и эта теплая энергия буквально сочится из него, заставляя Чана тоже ощущать себя счастливым до одурения. Некоторое время они просто молчат, глядя на проплывающие мимо облака, а затем снова переглядываются и снова начинают смеяться. — Чего ты ржешь? — с улыбкой спрашивает Чонин и слегка бьет своей рукой по руке Чана. Он не убирает ее, и поэтому Чан пользуется моментом, переплетая их пальцы. — Потому что ты смеешься. — отвечает он. Чан почти на сто процентов уверен, что на его лице невероятно тупая улыбка, но сейчас это совершенно неважно. Глядя на то, как Чонин нежно дотрагивается пальцами до небольшого цветка между ними, он вспоминает ухоженный садик возле его дома. — Это же ты занимаешься садом возле дома? — после того, как Чонин кивает, Чан продолжает говорить. — Очень красивый. Видно, что ты относишься к цветам с любовью и заботой. Это ведь огромный талант — создавать красивые вещи. Сад в этом плане ничем не хуже картины или книги. Когда я первый раз увидел его, то даже подумал, что это местная достопримечательность. — Хватит меня смущать. — Чонин шлепает его по руке. Однако на его лице сияет улыбка, которая буквально говорит: “смущай меня еще, пока у нас есть время вместе”. — Ни в коем случае. — с серьезным лицом отвечает Чан. — Как я могу перестать тебя смущать, когда ты такой очаровательный молодой человек? Чонин глухо стонет, пытаясь спрятать покрасневшее лицо в сгибе локтя, а второй рукой несильно бьет Чана по плечу. — Это какая-то катастрофа. Что мне с тобой делать? — он бубнит эти слова в собственный локоть, пока Чан только добродушно смеется. Он ничего не может поделать с тем, как его настроение улучшается в присутствии Чонина; ему хочется быть дураком, делать всякие глупости для того, чтобы тот смущался и улыбался, делая вид, что Чан страшный дурак. Но его лицо все выдавало: Чонину тоже это нравилось. — Просто будь рядом. Этого будет достаточно. — не думая, отвечает Чан, а затем немного смущается. Возможно, еще слишком рано для таких слов, но сейчас он не жалеет об этом. Все ощущается правильно. Чонин приподнимается на локтях, поворачиваясь к Чану. На него падает золотистый свет, подчеркивающий нежность его лица. Весь мир Чана сузился только до него. В этот момент вся Вселенная действительно существовала только ради одного человека. Теперь он убежден не только в том, что влюблен в Чонина, но и в том, что еще никогда и никого не желал так сильно. — Спасибо. — тихо говорит Чонин, а на его лице снова расцветает улыбка. — Спасибо, что проводишь со мной время. Чонин так близко. В голове Чана нет больше ни одной мысли. — Я так сильно хочу тебя поцеловать. — неожиданно для самого себя говорит Чан. Он видит, как зрачки Чонина расширяются, но пути назад уже нет. — Скажи, могу ли я это сделать? — Я не знаю. Можешь ли ты? — отвечает Чонин с хитрой улыбкой, а затем слегка высовывает кончик языка, чтобы облизать нижнюю губу. Он делает это специально, и они оба это знают. Это игра, в которой Чан согласен быть проигравшим. Перед тем, как сделать шаг в бездну, Чан закрывает глаза. Он не уверен, что сможет выдержать это, если будет еще и видеть. Чан чувствует улыбку Чонина даже через поцелуй. Он такой теплый, мягкий и податливый в его руках, что Чан готов умереть на месте. Но вместо этого он лишь прижимает Чонина к себе настолько крепко, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства. Одной рукой Чан обнимает его за спину, а вторую просовывает ему под шею, наплевав на то, что испачкает одежду. Его изнутри пожирает чистое желание быть с Чонином во всех смыслах этого слова. Чан немного отчаянно кусает Чонина за нижнюю губу и тянет ее зубами, пытаясь хоть как-то унять внутреннюю жажду буквально сожрать его. Ему всегда будет мало Чонина. Даже сейчас, когда он в его руках, когда Чан может целовать его столько, сколько ему захочется, он уже заранее ощущает тоску из-за того, что это кончится. Но сейчас этот момент существует и он прекрасен: кожа Чонина такая теплая и нежная под его руками, губы мягкие, а на вкус он и сам кажется каким-то сладким, как цветок. Он отстраняется от него с неохотой, оставляя руки на теплой и мягкой коже. Их губы все еще соединяет тонкая нитка слюны, которая исчезает в тот момент, когда Чонин снова облизывает нижнюю губу. Он выглядит довольным, как кот, попробовавший сметану. Только сейчас Чан замечает, что все это время Чонин тоже обнимал его своей худой рукой, которая почти ничего не весила. — Я думаю, что я влюблен в тебя. — внезапно говорит Чан, ощущая всю тяжесть и бессмысленность собственных слов. Чонин улыбается, и проводит рукой по всему телу Чана от поясницы до лица, где и останавливает свои теплые пальцы. — Почему ты выглядишь таким несчастным, когда говоришь об этом? — мягко спрашивает Чонин. Чан вздыхает и отворачивается от Чонина, снова переводя взгляд в небо. Он не сможет сказать то, что нужно, если будет смотреть на лицо Чонина с его теплыми глазами и покрасневшими губами. Он скорее умрет. Хотя та ситуация, в которую он себя загнал, так или иначе оторвет от него свой кусок. Так всегда бывает с людьми, которые теряют голову, как идиоты, в непредназначенные для этого моменты. — Я скоро уеду. — с трудом начинает говорить Чан; его язык вяжет горечь собственных слов. — Я не могу тут остаться. — Я знаю. — пожимает плечами Чонин, будто это его и не касается. — Я не знаю, что будет с нами дальше. — наконец говорит Чан то, что мучило его буквально с первой встречи с Чонином. — И мне из-за этого тревожно. Я не могу попросить тебя бросить все и уехать со мной, но оставить тебя здесь для меня тоже уже невыносимо тяжело. И я ненавижу себя за то, что загнал тебя и себя, нас, в такую ситуацию, где плохо будет всем. Некоторое время они оба лежат и молчат, оглушенные реальностью. Но Чан все еще чувствует внутри себя множество слов, диких и безумных, как горная река, которая хочет вырваться из него потоком. И он снова начинает говорить. — Поехали со мной, а. У меня квартира своя есть. — с мольбой говорит Чан, чувствуя, как это звучало жалко и смешно. Но в глазах Чонина нет ни капли смеха, но есть что-то вроде нежной жалости, будто Чан ребенок, не понимающий, почему его каприз не может исполниться. — Я понимаю, что не могу тебя заставить это сделать, но я бы очень этого хотел. Возможно, я тороплюсь, но я действительно готов рискнуть с тобой. Я не псих, правда. Просто ты мне очень сильно нравишься. Неожиданно Чонин приподнимается, и Чан неосознанно копирует его движения. Они сидят лицом к лицу среди бесконечного поля цветов, но у них осталось не так много времени. Чан всегда знал, что лето — это самое ужасное время года. Летом все кажется лучше, чем оно есть, будто это огромная счастливая иллюзия, которая вскоре должна разрушиться под фундамент; летом ты всегда счастливее, чем должен быть. И летом ты всегда знаешь, что у счастья есть конец. И сейчас течение времени ощущалось особенно остро, когда Чан понимал, что каждая минута с Чонином рискует остаться не более чем воспоминанием об одном маленьком месяце из его жизни. — С чего ты взял, что я не хочу уехать с тобой? — спрашивает Чонин. На секунду Чан почти готов завыть от облегчения, но потом он видит выражение лица Чонина. Оно полно какой-то внутренней горечи и сожаления. Он смотрит на Чана, как на человека, которого придется отпустить. — Просто.. — говорит Чонин, отводя глаза и кусая губы. — Я не думаю, что это возможно. Все слишком сложно. Сложнее, чем ты думаешь. Чан резко выдыхает, чувствуя как весь воздух покидает его тело. Этого он и боялся, хоть и был внутренне готов. Но все равно он ощущает что-то подозрительно похожее на жжение в глазах. Неожиданно Чонин наклоняется к нему и снова целует, гораздо страстнее и сильнее, чем позволил себе Чан. Он словно вкладывает в этот поцелуй все отчаяние, которое скопилось между ними. Поцелуй выходит лихорадочным, даже слишком влажным и грязным. На этот раз его кусает Чонин, прямо за язык, вызывая у Чана вымученный стон боли. В отместку он кусает его тоже, что приносит ему немного облегчения, как будто агрессия могла как-то сгладить его собственную боль. Чонин отстраняется от него первый, прерывисто дыша. — Раз уж у нас осталось не так много времени, — говорит он после того, как перевел дыхание. — разве мы не должны насладиться всем, что осталось? Чан кивает, не найдя в себе даже на ответ. У него возникло ощущение, будто Чонин высосал из него часть души своим поцелуем. — Я могу… обнять тебя? — нерешительно спрашивает он. Это может показаться смешным после того поцелуя, который они разделили ранее, но для Чана объятия всегда ощущались интимнее, чем поцелуи. В этом желании держать другого человека в своих руках было нечто слишком искреннее, то, на что неспособны люди, которые ищут просто секса или развлечения. Признаться, что ты хочешь обнять кого-то — почти как официально признаться в любви. Вместо ответа Чонин лишь мягко улыбается ему и обнимает его сам. Их плечи соприкасаются, а своим коленом Чан может ощутить бедро Чонина, и это гораздо лучше, чем он представлял себе до этого в собственных фантазиях. Прижав Чонина поплотнее к себе, он закрывает глаза, полностью погружаясь в момент. Чан не знает сколько времени прошло перед тем, как его лица коснулась влажная прохлада, и он понимает, что уже вечереет. Мягко и неохотно он расцепляет руки и слегка отодвигается, чтобы взглянуть на Чонина. — Я позову тебя на настоящее свидание. — хрипло говорит Чан, глядя Чонину прямо в глаза. — И приложу все усилия, чтобы оно стало незабываемым. Чонин улыбается. Это не любимая улыбка Чана, при которой его глаза превращаются в маленькие полумесяцы и буквально исчезают, но она наполнена нежностью и теплом, от которых его сердце трепещет. — Все время, которое я провел с тобой, уже стало незабываемым. — тихо говорит Чонин, поднимаясь на ноги. — Ты мне льстишь. — вздыхает Чан, с трудом поднимая тело, ставшее ватным за время лежания. — Почему это? — Чонин наклоняет голову, глядя на Чана с любопытством. — Я… — Чан не знает, выдержит ли он еще один поток откровенности, но решает попробовать. — Я не такой замечательный, как тебе кажется. У меня есть свои недостатки. Я не буду… такой уж большой потерей для тебя, когда уеду. Чонин снова слегка наклонил голову. Он всегда так делал при разговоре с Чаном, но только сейчас тот понял, что Чонин делает это, чтобы их лица были на одном уровне. Почему-то от этого осознания у него заболело в груди. — Я бы хотел, чтобы ты хоть раз мог увидеть себя моими глазами. — задумчиво говорит Чонин. Он одновременно смотрит и на Чана, и будто сквозь него. Чан не успевает ему ответить, потому что Чонин неожиданно робко, даже трогательно, берет его за ладонь и сплетает их пальцы. Он смотрит на Чана со стеснительной улыбкой, а затем целует его руку. Чонин делает это настолько стремительно, что Чан мог бы и спутать это с галлюцинацией, если бы не четкое ощущение огня на правой ладони. — Пойдем? — фальшиво бодрым голосом спрашивает Чонин. Обратно они идут молча, судорожно вцепившись в руки друг друга. Когда в поле зрения появляется дом Чонина, тот отпускает ладонь Чана и поворачивается к нему лицом. — Я не хочу, чтобы нас видел мой старший брат. — быстро и нервно говорит Чонин. — Поэтому давай попрощаемся здесь. Рука Чана чувствует себя очень одиноко без Чонина, поэтому он на пробу протягивает ладонь к его шее и аккуратно гладит по ней. По шее Чонина начинают бежать мурашки, а сам он смотрит на Чана с таким же выражением лица, с каким сидел тогда в закусочной — оно буквально кричало о том, что Чан может сделать с ним что угодно. — Здесь так здесь. — легко соглашается Чан. — До встречи, Чонин. Я напишу тебе, как только приду домой. Он снова целует его, в отличии от робости первого раза и отчаянности второго, старается вложить в это всю нежность, которая в нем еще осталась. Отстранившись, он на всякий случай целует Чонина еще и в каждую ямочку на щеке, пока тот не отталкивает его со смехом. — Ну все, прекрати. — Чонин по цвету почти сравнялся с закатом. — Мне пора домой. И тебе тоже. Чонин последний раз машет Чану рукой, а затем в одну секунду исчезает между деревьями, словно никогда и не приходил сюда. Только уже по дороге домой Чан понимает, что Чонин так ничего и не ответил на его признание в любви.