Темные воды

Огромные электронные часы в приемном отделении издают металлический писк, означающий наступление полудня, ровно в тот момент, когда Чан входит в двери. Первое, что он замечает, когда заходит, — это то, насколько в воздухе неистребим тяжелый и специфический запах лекарств. Чан буквально продирается через него к стойке регистрации, по пути невольно подмечая другие неуютные детали. Красочные изображения болезней на стенах. Пожилой мужчина в халате, который пытался отхаркать в скомканный платок собственные легкие. Поморщившись, Чан отворачивается. Он ненавидел больницы. Они напоминали ему о хрупкости человеческого тела, в частности, его собственного. Встряхнув головой, он отгоняет от себя депрессивные мысли. Если ему повезет, то он сможет сегодня закончить пораньше и заскочить на работу к Чонину. — Мне нужен журнал учета дежурств. — говорит он девушке в окошке, демонстрируя свое удостоверение. При его виде медсестра покрывается красными пятнами и чуть не роняет журнал, пока передает ему в руки. Чан бегло улыбается ей перед тем, как отойти влево на пару шагов и начать просматривать данные. Ему нужно ночное дежурство с 27 по 28 июня. В необходимой строчке действительно написано “Ли Минхо”. Чан пристально разглядывает подпись, оставленную справа, и на всякий случай сверяет ее с прошлыми, которые Минхо оставлял в журнале. Он не видит никакой разницы. Чан задумчиво ведет пальцем вплоть до колонки дневного дежурства. Человека, который должен был передать Минхо дежурство, звали Ким Сынмин. С ним тоже надо поговорить. — Не подскажите, где можно найти Ким Сынмина? — спрашивает он у медсестры, возвращая ей журнал. — Второй этаж, 217 кабинет. — отвечает она, мгновенно теряя к нему интерес. Чан коротко благодарит ее, а затем медленно поднимается по лестнице, прокручивая в голове то, что хочет спросить. Неплохо было бы узнать побольше о Минхо и, возможно, снова о Джисоне. Маленькие городки всегда были похожи на кастрюли, где под крышкой кипит адское варево из ненависти, зависти и похороненных секретов. Тем страннее, что это убийство почти ничего не изменило в общей обстановке. Ким Сынмин оказывается достаточно молодым — Чан сказал бы, что он его ровесник. Он сидит за столом, прижав ко рту рукав халата, будто его тошнит. При виде Чана он лишь моргает, а затем кивает, когда тот показывает удостоверение. — Вы что-то хотели? — спрашивает он, так и не отнимая руку ото рта. — Хотел бы узнать побольше о Ли Минхо, вашем коллеге. — Я с ним не общаюсь. — бубнит в ответ Сынмин. Чану хочется сказать ему, чтобы тот убрал руку ото рта или хотя бы говорил почетче, но к сожалению, он не школьный учитель, чтобы себе это позволить. — Кем вы работаете здесь? — У меня на двери написано. — Сынмин наконец убирает руку и делает это исключительно ради того, чтобы Чан увидел, как он недовольно поджимает губы. — Я анестезиолог. — И вы хотите сказать, что никак не контактируете с хирургом? — Я не говорил, что не контактирую. — сухо ответил Сынмин, переводя взгляд с Чана на экран своего компьютера. — Мы не друзья, если вы об этом. По работе мы разговариваем. — Какой, на ваш взгляд, Минхо человек? — Чан не собирается так просто сдаваться. — Ответственный, пунктуальный, трудолюбивый. — монотонно говорит Сынмин, будто зачитывает качества из резюме. — Отличный специалист. — В отделении его любят? Сынмин вздыхает так, будто каждый вопрос Чана является невыносимой ношей на его плечах. — Его уважают. Одно время его даже хотели сделать главврачом, но он отказался. — Вы знали Джисона, его партнера? — Не особо. — сухо говорит Сынмин. Чан сидит еще примерно тридцать секунд перед тем, как понимает, что Сынмин не собирается больше ничего говорить. — Вы помните, во сколько Минхо пришел на ночное дежурство 27 июня? — Вы сейчас серьезно? — Сынмин откидывается назад на стуле, показывая всем своим видом, как ему надоел Чан. — Нет, не помню. — Я более, чем серьезно, господин Ким. — сурово говорит Чан. — Произошло убийство, и необходимо проверить всех. Даже Минхо. Сынмин смотрит на него без какого-либо выражения на лице. Чану он напоминает мертвую рыбу с пустыми глазами на льду в супермаркете. — Ночное дежурство начинается в десять вечера. Он пришел примерно в девять с копейками, но я сейчас не назову точное время. Я ушел сразу после его прихода, к десяти уже был дома. — Понятно. У вас есть какая-нибудь еще информация, полезная для следствия? — Нет. — Сынмин снова смотрит в компьютер. — До свидания, господин следователь. Чан не отказывает себе в удовольствии громко хлопнуть дверью при уходе. — Ну и тип, бля. — бурчит он себе под нос вслух, спускаясь с лестницы. — “Ви чичас сиьезна?” — продолжает передразнивать Сынмина перед самим собой Чан. — Да, блять, серьезно. От чего я там такого важного его отвлек? Он там в сапера просрал, пока мне отвечал? Уже почти на выходе из больницы, Чан замедляется. Ему хотелось бы опросить еще пару людей на предмет того, точно ли Минхо пришел тогда, когда сказал. Смутное ощущение того, что Сынмину вообще плевать кто во сколько приходит, не покидало его головы. Развернувшись, он снова бежит по лестнице вверх. Первым делом нужно найти кабинет старшей медсестры. Именно эти люди генерируют сплетни, а также знают все обо всех. Пробежав по почти бесконечному коридору, Чан утыкается в нужную белую дверь. — Войдите. — раздается сиплый голос в другой стороны. Чан толкает дверь, и тут же проваливается в облако сигаретного дыма. Старшая медсестра, увидев его форму, мгновенно тушит сигарету и распрямляется на стуле. Это женщина непонятного возраста с химической укладкой, самый нелюбимый типаж людей Чана. Эти “жабы”, как он их называет, массово занимают должности, на которых можно всласть издеваться над другими и гонять чаи. Или, как в данном случае, сигареты. Ее кабинет, больше похожий на опиумную, чем на рабочее место, почти весь занят низким продавленным диваном, а на полу беспорядочно разбросаны бумаги. — Что-то хотели? — с фальшивой улыбкой спрашивает женщина. — Я из полиции. Хочу, чтобы вы подтвердили алиби Ли Минхо. Вы помните, во сколько он пришел двадцать седьмого числа на дежурство? Женщина встает с дивана и подходит к окну, впуская в задымленное помещение дневной свет. Его беспощадность резко выдает то, что она лет на десять старше, чем показалось Чану в полумраке. Ее лицо выглядит отечным, и сама она похожа на бесформенное тесто, выползающее из кадки. — Ну я видела его пару раз ночью. — говорит она, почесывая подбородок. — Он тихий вообще. Лишний раз из кабинета не высовывается. — То есть, во сколько именно он пришел, вы не видели? — уточняет Чан, быстро делая пометки. — Неа. — рассеянно отвечает та и достает новую сигарету. Кольца хищно впиваются в ее пухлые пальцы, и Чан задается вопросом, как она вообще их снимает. — Но кто-то уже подтверждал его алиби. Господин Ким вроде. У него нет причин врать. — Я уже разговаривал с ним, поэтому решил опросить других. — вздыхает Чан. — Может, кто-то еще его видел? — А вы думаете, что он убийца? — глаза медсестры начинают блестеть любопытством. — Я думаю, что хочу точно знать, во сколько он пришел на работу. — железным тоном Чан пресекает на корню всю болтовню. Не хватало только Минхо прийти на работу и узнать, что под него копают. — Ну тогда я вам не помощник. — философски сообщает женщина, откидывая окурок. — Во сколько-то и пришел. Потом ему позвонили, и он снова убежал. А сейчас он в отпуске из-за всей этой… ситуации. — У вас есть лист сотрудников, которые работали той ночью? — Ща. — сообщает медсестра, грузно вставая с дивана. Некоторое время она копается в куче журналов учета, а затем вытаскивает нужный и протягивает Чану разворот. — Можете сфоткать. Думаю, сейчас почти все есть. Никто, кроме Сынмина, не видел, как пришел Минхо. Первый тревожный звоночек. Чан все еще испытывает неясную тревогу, когда заводит машину, но при взгляде на часы ему становится полегче. Разговоры с персоналом не отняли много времени, поэтому сейчас он сможет пересечься с Чонином перед тем, как поехать в участок. Он не видел его несколько дней, потому что был занят по работе, но Чонин все равно ни на секунду не покидал его голову: он был в ней постоянно, как фоновая мысль, к которой приятно возвращаться. Неожиданно Чану в голову приходит шальная мысль позвать его на свидание прямо сегодня. Неловко прижимая к груди букет из роз в целлофане, Чан осторожно заглядывает в магазин через стеклянную дверь. За то время, что он проехал от цветочной лавки до супермаркета, ему стало даже немного стыдно за идею купить Чонину цветы, да и букет был не самый красивый: если бы у Чана был широкий выбор, он бы никогда не вышел из магазина с этим вялым ужасом в хрустящей обертке. Чан нервно кусает губы, пару раз порываясь выкинуть цветы в мусорку и просто позвать Чонина как есть, но потом он вспоминает мечтательную дымку в глазах младшего, когда тот говорил о романтике. Его сердце сначала замирает, а затем делает кульбит, когда он видит Чонина через стеклянную дверь. Было даже немного забавно, что пройдя столько жизненных испытаний и несложившихся отношений, он все еще способен по-щенячьи влюбиться и испытывать восторг от таких простых вещей. Чан чувствует себя так, будто ему снова шестнадцать, и это волнение в груди, эта маленькая вспышка, никуда не ушла от него со временем, а просто ждала все это время правильного человека. Ощущая то, как вспотели его ладони, Чан вглядывается в собственное отражение, чтобы оценить внешний вид, но вместо этого может видеть только Чонина. Чонин не замечает то, как в магазин входит безнадежно влюбленный в него человек: он слишком занят тем, что расставляет банки с консервированным тунцом и подпевает попсовой песне, льющейся из динамиков. — Когда твоя любовь льется, словно дождь, я закрываю глаза, чтобы задержать мгновение, — судя по всему, Чонину очень нравится эта песня. Он вкладывается в свое исполнение так, будто пережил несколько разводов. — Когда у меня появится шанс, чтобы сказать о том, как я люблю тебя? Чан закусывает губу, пытаясь подавить улыбку. У Чонина красивый голос. И сам он красивый. Но самым главным в нем было это некое внутреннее сияние, которо придавало особый ореол света всему, что он делал. На Чонина хотелось смотреть, в его тепле хотелось греться, и Чан этим беззастенчиво занимался. — Я притворюсь, что ты уже мой, чтобы мое сердце не разбивалось каждый раз, когда я смотрю в твои глаза, — увлеченно продолжает Чонин, спускаясь с небольшой лесенки. — Как бы мне хотелось пережить это! Он наконец поворачивается лицом к Чану, и когда видит его, чуть не падает обратно. Его лица приобретает болезненно-красный оттенок. — Привет. — говорит ему с улыбкой Чан, спрятав букет за спиной. — Я не ждал тебя сегодня. — искренне говорит он, но уже растягивается в улыбке. — Что-то случилось? — Неужели что-то должно случиться, чтобы мне можно было зайти в продуктовый? — смеется Чан, но смягчается, когда видит, что Чонин надувает губы. — Но я действительно пришел именно к тебе. Я хотел кое-что сказать. Чонин вопросительно приподнимает брови с улыбкой. — Ты красиво поешь. — мягко говорит Чан. — Мне очень понравилось. Не знал, что у тебя так много талантов. — Прекрати. — жалобно говорит Чонин, сжимая красные щеки ладорнями. — Прекрати немедленно. А не то я тебе еще поверю. — Но это еще не все. — продолжает Чан. — Я хочу сказать кое-что еще. Чан достает розы из-за спины, искренне вознося молитвы, чтобы они все еще выглядели прилично и протягивает их Чонину. — Сходишь со мной на свидание завтра? И в этот момент он убежден, что видит в глазах Чонина настоящие созвездия. Они влажно и мечтательно блестят, сияют, словно он увидел перед собой абсолютно все, о чем когда-либо мечтал. Чонин берет букет бережно, как маленького ребенка, а затем нерешительно прижимает его к своей груди, глядя на Чана сквозь лепестки. — Ты дурак. — жалобно говорит Чонин. — Мне никогда не дарили цветов. — Это не я дурак, а они дураки. — качает головой Чан. — Ты заслуживаешь весь мир. Чонин шлепается на свою лесенку обратно с букетом в руках, будто его неожиданно подвели ноги. Он все еще не знает, что сказать, и на его лице очаровательно бесхитростное выражение. Чану всегда казалось, что Чонин окружен тонким, но в то же время прочным наружным слоем, вроде скорлупы, внутрь которой он никого не пускал. Его невозможно было познать или понять. Но сейчас, с влажными глазами и красными щеками, которые были вызваны лишь небольшим проявлением внимания, он выглядел так, будто готов был снять броню и отдать Чану свое маленькое сердечко. — Я пойду с тобой на свидание завтра. — наконец отвечает Чонин, смущенно улыбаясь. — Но только с одним условием. — С каким? — нетерпеливо спрашивает Чан, приподняв бровь. Неожиданно Чонин срыввется с места к кассе, где берет в руки сборник сканвордов и перелистывает пару листов, нахмурившись. — Вот. — говорит он торжественно. — Если ты скажешь мне, чем болела Анна Шерер из “Войны и мира”. Пять букв. Чан фыркает. — Это же школьная программа. Грипп. — Неплохо. — протягивает Чонин, мгновенно записывая ответ, а затем отшвыривая сборник сканвордов в сторону. — Ты очень умный, Кристофер Бан Чан. Даже не знаю, заслуживаю ли я идти на свидание с тобой. — Не говори глупостей, Чонин. Встретимся завтра. — на прощание Чан слегка сжимает теплую ладонь Чонина, а затем выходит на улицу с ощущением тихого счастья в груди. Даже в полной тишине пустынной вечерней улицы ему мерещится звук стремительно текущей воды, с которой убывало время, оставшееся им с Чонином. *** Работа сегодня идет особенно тяжело. Чан со вздохом массирует виски, глядя на два листа бумаги перед собой. Шум вентилятора на соседнем столе раздражает, кажется оглушающим, но если его выключить, то станет еще хуже. Где-то на заднем плане слышно, как Чанбин ругается на виснущий компьютер, а Хенджин ругается на Чанбина. Чан в аду. Он долго думал над словами той учительницы про нежелание Джисона жить той жизнью, которая у него была; Чан понимал это ощущение. Он пытался представить себе, как он поступил бы в такой ситуации и пришел к неутешительному выводу, что сцепил бы зубы и продолжил влачить свою жалкую судьбу дальше. Оставалась версия того, что Джисон, будучи достаточно импульсивным со слов других людей, с кем-то познакомился в интернете, кто мог предлагать ему к себе переехать и начать все сначала. К вящему разочарованию, они так и не смогли установить, переписывался ли с кем-то на сайтах знакомств Джисон или нет. Его мобильный телефон пропал, а на домашнем ноутбуке не было ничего похожего. Запросы Джисона в интернете буквально дышали невинностью: задачи по математике для третьего класса, купить семена ирисов, как отстирать пятно от вина с рубашки… Чан только покачал головой после того, как они изучили последнюю активность Джисона в интернете. Никаких намеков на неприятности или опасность, в которой тот мог находиться. Никаких результатов не дало и исследование жизни Джисона до переезда сюда: он закончил университет, а затем приехал из соседнего города, потому что здесь было дешевле жить. Вся жизнь Джисона напоминала размеренную магистраль вплоть до момента, где она загадочно оборвалась. А значит версия со случайным убийцей, который живет в другом городе, а здесь просто развлекся, снова обрела плоть. Но сейчас он сравнивает собственные записи разговоров с Минхо и Сынмином. Его беспокоит существование времени, которое затесалось между их показаниями. Минхо говорил, что пошел на ночное дежурство в семь, а Сынмин утверждал, что тот приехал около десяти, после чего Ким и ушел. Даже если Сынмин и говорил, что плохо помнит время, это слишком большой временной отрезок, чтобы можно было его списать на погрешность. — Только этого не хватало. — бубнит Чан, еще раз перечитывая свои пометки. Ему придется снова поехать к Минхо и уточнить этот вопрос. И задать несколько новых. На секунду Чан порывается пойти в архив и поднять все записи, связанные с Минхо, но потом малодушно переносит это на понедельник. Сегодня пятница, до конца рабочего дня осталось меньше часа, а затем у него свидание с Чонином. В выходные он окончательно решит, о чем конкретно он будет спрашивать Минхо, а в понедельник примется за работу. А сейчас Чан позволяет себе расслабиться, откинувшись назад на стуле. Мысли, словно волны, откидывают его к Чонину, его улыбке и длинным пальцам, нервно сжимающим подаренные цветы. Чан хочет сделать его самым счастливым на свете, и он не пожалеет ради этого ни времени, ни денег. Несмотря на все обстоятельства, которые окружают их знакомство, он сохраняет немного детскую надежду на то, что он сможет увезти отсюда Чонина с собой. *** У людей, как и у вещей, есть свой срок годности, и Чан ощущал, что его уже подходит к концу. Сидя на узком и жестком краешке ванной, он запрокинул голову, морщась от слепящего света лампы. В таком положении кровь должна перестать идти из носа, и он сможет продолжить собираться. Странная пульсация в голове, напоминающая морской прилив, никак не желала уходить. Чан слегка потряс головой, из-за чего несколько капель крови попало на раковину, а шум в голове стал только громче. Все тело казалось чужим, слабым, неуютным, сделай шаг — и упадешь, распадешься на тысячу маленьких кусочков. Он делает глубокий вдох, а затем медленно выдыхает воздух, пытаясь успокоиться и отогнать тошнотворную, липкую панику. — Все будет хорошо, — шепчет Чан себе под нос, крепко вжимаясь пальцами в край раковины. — ты не умираешь. Спустя пару минут странное состояние гудящего головокружения отпускает его, и Чан осторожно, будто заново учась ходить, возвращается к зеркалу. Перед поездкой он закинул в чемодан вещи не глядя, о чем теперь сильно жалеет. Он не может пойти на свидание в толстовке, на которой где-то скрываются пятна, а возможно даже и дырки. И в чем ему идти? В полицейской форме? Это было бы возможно, если бы Чонин перед этим сказал бы ему, что у него есть соответствующий кинк, но сейчас эту идею придется отбросить. На секунду Чана даже пронзает отчаянная мысль позвонить Хенджину и спросить у него какие-нибудь сексуальные шмотки, но затем он находит в чемодане забытый там кардиган. Обычно он носил его на работу с рубашкой, но сейчас попробует на голое тело. Это его первое свидание за пять лет. Отражение в зеркале выглядит торжественно-нервным, будто по окончанию вечера его приставят к какой-то награде или наоборот уволят. В последнее время Чан редко задумывался над своей внешностью, но сейчас он с некоторой долей удивления отмечает, что очень даже привлекателен. Кардиган подчеркивает то, что его тело в отличной форме, а сам он, несмотря на небольшую бледность, выглядит хорошо. У него правильные, широкие черты лица, пухлые губы и скульптурный нос. Его лицо портило только то, что его друг Кенсу называл “грустью в глазах, которая свойственна только актерам в гей-порно из Восточной Европы”. Однако он же и научил Чана с этим справляться. Уже несколько лет перед выходом из дома Чан взял за привычку улыбаться себе самому в зеркало ровно восемь раз: и если первые разы на лице выходила болезненная усталая гримаса с пустыми глазами, то на восьмой улыбка уже выходила почти что сама собой. Чан выходит из дома, насвистывая себе под нос. Впервые за долгое время он не испытывает тревоги. Они договорились встретиться с Чонином возле местного бара на площади. Чан приходит немного раньше и садится на небольшую лавку возле входа, разглядывая носки собственных кед. В этом городе везде немного пустынно, поэтому даже в пятничный вечер здесь почти никого нет, лишь двое мужчин курят со стаканами пива. Запрокинув голову, Чан разглядывает темные облака, среди которых проглядывает острый серебристый месяц, похожий на то, как если бы по небу полоснули ножом. Чего он ждет от сегодняшнего вечера? Сначала они будут пить в баре, но что будет потом остается загадкой, которая томительно скручивается у Чана в животе. Наверное, он пригласит Чонина к себе домой, но он не хочет строить много надежд заранее. Надо просто немного подождать, и ответ придет сам собой. Он ощущает присутствие Чонина еще до того, как видит его. Сердце сбивается с привычного ритма, а в груди поселяется теплое волнение, от которого покалывает даже в кончиках пальцев. Чан поднимает голову и видит улыбающегося Чонина, который идет прямо к нему. узнать тебя это как 220 раз по 220 вольт Чан всегда считал, что Чонин красивый. У него была некая живая, резвая привлекательность человека, который не осознает, насколько он красив. Чонин одевался как подросток, громко смеялся, не заботясь о том, как выглядит со стороны, неаккуратно ел огромными кусками, но при этом оставался самым прекрасным человеком на Земле. Но в то же время в нем было что-то неземное, как будто он был просто мечтой Чана, несуществующей в реальности. Иногда Чан действительно боялся, что он проснется, а Чонин останется в мире снов вместе с воспоминаниями о паре поцелуев. Встреча с ним была как щель теплого летнего света между черными вечностями, которые обычно составляли жизнь Чана. Но сегодня Чонин решил превзойти самого себя. Свои обычные футболки с надписями он решил отбросить в пользу белой блузки с глубоким вырезом, из которого беззащитно торчали его тонкие ключицы. Глядя на него, Чан ощутил в сердце острую тоску, напоминающую ему о том, что он никогда не встретит снова человека, который заставит его испытывать те же эмоции, что Чонин. Он как завороженный смотрел на то, как Чонин приближается к нему, откидывая волосы со лба со стеснительной улыбкой. В своей жизни Чан встречал много красивых людей, но Чонин был особенным. Самым прекрасным в нем была именно эта жизненная энергия, придающая ему особое сияние, ореол, свойственный молодым людям, жадным до жизни. — Давно меня ждешь? — голос Чонина разрезал вечернюю тишину, заставив Чана вздрогнуть. — Нет, всего пару минут. — Чан с улыбкой встает и нерешительно тянет руки к Чонину. Независимо от того, что это было свидание, он по-прежнему боялся того, что Чонин в любой момент может оттолкнуть его. Но тот лишь улыбается шире и буквально падает в его руки, смыкая ладони за шеей Чана. От него пахло чем-то чистым и свежим, как от новенькой белой футболки или от прогретого на солнце песка. Чану хотелось раствориться в этом запахе и его беззаботности целиком, а также всегда ощущать тепло его тела под пальцами. — Пойдем? — Чонин отстраняется от него, оставляя свои руки на его шее. — Да. — севшим голосом говорит Чан, глядя ему в глаза. — Да, давай. Внутри оказывается темно и достаточно пустынно. По залу гуляют редкие обрывки разговор и звон льда из стаканов. Место похоже больше на футбольную пивную, чем на бар, к которым привык Чан, но в целом ему все равно, пока перед собой он видит белеющую спину Чонина. Тот ведет его прямо к барной стойке, за которой скучает молодой парень с тряпкой в руках. — Ну, что будешь? — деловым тоном говорит Чонин, опираясь локтями на деревянную стойку. — Пиво, водка, коктейли? Чан задумчиво обводит глазами ряды бутылок. Все, чего он хочет — это остаться где-нибудь с Чонином наедине, но выпить для храбрости не помешает. — Я буду Кровавую Мэри. — задумчиво говорит он. — А ты? — А ты угощаешь? — глаза Чонина хитро блестят в полумраке. — Разумеется. — растерялся Чан. — У нас же свидание. — Здорово! — сияет Чонин. — Тогда я хочу попробовать Пина Коладу. А потом что-нибудь еще. Заметивший их бармен быстро приподнимается со своего места, но тормозит буквально в двух шагах от стойки. — Ян Чонин? — изумленно спрашивает он. — Это ты? — Да, я. — самодовольно сообщает Чонин, снова поставив локти на стойку. — И я буду Пина Коладу. Бармен смеется и покачивает головой, протягивая руку за бутылкой. — Ну ты даешь. Уверен? — Сто процентов. Меня угощают. — добавляет Чонин, положив руку на плечо Чана. — И что будет твой спутник? — бармен продолжает смотреть на них с слегка изумленной улыбкой. — Кровавую Мэри, пожалуйста. — вежливо говорит Чан. Парень слегка кланяется ему и приступает к работе. — Ты знаешь его? — шепотом спрашивает Чан, склонившись к Чонину. — Разумеется. — даже слегка обиженно отвечает тот. — Если ты забыл, то я работаю в продуктовом. Меня знают все, и я всегда в курсе самых горячих сплетен. — Он был удивлен, когда увидел тебя. — отмечает Чан. Чонин пожимает плечами, нервно постукивая костяшками по поверхности стойки. Некоторое время они оба молчат, а затем перед Чаном приземляется стакан с кроваво-красной жидкостью. Внутри стакана плавают красные сгустки, похожие на багровых медуз, пускающих свои длинные, липкие щупальцы к огромному шматку крови на дне. Чана передергивает, и на секунду он жалеет, что выбрал именно этот напиток. Вскоре перед Чонином со стуком возникает такой же стакан, но с кремовым содержимым. — Тебе лучше оставить мне после этого хорошие чаевые. — спокойно сообщает бармен Чонину перед тем, как снова исчезнуть в другом конце стойки. Чонин слегка вздыхает перед тем как встать и вопросительно посмотреть на Чана. — Пойдем? Сядем в укромном месте. Чан кивает, и вскоре они уже сидят за маленьким столиком в углу, мимо которого можно пройти, даже не заметив. Чонин подносит стакан к губам, и взгляд Чана неосознанно цепляется за блестящее кольцо на его пальце. — Вкусно. — даже с некоторым удивлением отмечает Чонин, отставив стакан. — Ты никогда раньше не пробовал Пина Коладу? — с изумлением спрашивает Чан. — Я почти не пью. — задумчиво отвечает Чонин, поглаживая стакан кончиками пальцев. — Пару раз пиво если только пробовал. Это мой первый коктейль в жизни. — Как изменилась нынче молодежь. — Чан качает головой, делая глоток из стакана. — Я в твоем возрасте напивался до такого состояния, что ничего не помнил на следующий день. Чонин криво улыбается, поглаживая стакан пальцем. — Мне не нравится вкус. Большинство алкоголя на вкус просто страшная гадость. — Алкоголь почти никогда не пьют ради вкуса. — отвечает Чан, пытаясь подавить улыбку. Иногда Чонин напоминал капризного ребенка. — Так, чтобы расслабиться и позволить себе оттянуться. Еще алкоголь помогает разрушить барьеры в общении с кем-то. Даже самые стеснительные люди чувствуют себя харизматичными и притягательными, если достаточно выпьют. И в целом он работает как социальная смазка. С ним легче разговаривать. — Мы поэтому сюда пришли? Тебе тяжело со мной общаться? — Чонин действительно выглядит расстроенным, когда спрашивает это. — Нет конечно. — ошарашенно отвечает Чан. — Мне очень нравится с тобой общаться. Мы здесь, потому что здесь больше нет других мест для свиданий. Чонин вяло улыбается и пожимает плечами, снова поднося стакан к губам. Чан наблюдает за тем, как приоткрываются его губы, а затем дергается кадык. Кто-то должен спасти его и вытащить из этого безумия, пока не поздно. Со вздохом Чан копирует движения Чонина, морщась от горьковатой жидкости в горле. Он и сам уже давно не пил алкоголь. Неожиданно он снова вспоминает кровавые сгустки, плавающие в стакане, и его начинает мутить. Чан поспешно отводит стакан ото рта, пытаясь прогнать ощущение тошнотворной горечи во рту. Он начинает разглядывать Чонина поверх мутной поверхности своего напитка, пытаясь считать его эмоции. Тот выглядел слегка печальным, словно мыслями был за тысячу километров отсюда. Чану до безумия хотелось приручить его, сделать своим, узнать, что в его голове. Он силился разбить барьер, который существовал между Чонином и реальным миром. — Кто ты по знаку зодиака? — спрашивает он за неимением лучшей идеи продолжить разговор. — Ты сейчас серьезно? — уголки губ Чонина ползут вверх. — Серьезно. Раз уж мы на настоящем свидании, то я хочу знать твой знак зодиака, любимые цветы и взгляд на аборты. — с самым серьезным видом говорит Чан, но его губы тоже дергаются в улыбке. Чонин громко смеется, и Чан думает, что возможно быть клоуном не такая уж и плохая идея. — Я водолей. — с улыбкой говорит Чонин, подперев подбородок рукой. Он снова смотрит на Чана тем мечтательным взглядом, от которого у него сжималось сердце. — Считаю, что у женщин должно быть право на аборт. А насчет цветов все достаточно сложно. Если из тех, которые нельзя вырастить здесь, то лилии. А если из тех, которые я выращиваю сам, то космеи. Это очень нежные, но в то же время сильные цветы, который устойчивы к морозам и плохой погоде, хоть по ним и не скажешь. Ты должен понимать, что далеко не каждый цветок может вырасти в таких жестоких условиях. — Это точно. — говорит Чан, глядя на Чонина и думая вовсе не о цветах. — Многие люди считают, что лилии отвратительно пахнут, слишком тяжело и сладко, а некоторым даже чудится запах перегноя. Но мне нравятся вещи, которые другие люди считают “слишком”. В них действительно есть что-то отвратительное, но это привлекает и вызывает интерес. — Чонин залпом допивает свой коктейль и ставит стакан на стол. — Я по работе часто вижу лилии. Почему-то их очень любят приносить мертвецам. — задумчиво говорит Чан. — Я читал, что они считаются символом вечной чистоты и жизни после смерти. — отвечает Чонин, протягивая руку к стакану Чана и перетаскивая на свою сторону. — Если ты хочешь, чтобы человек воскрес, то принеси на его могилу лилии, и тогда он в том или ином виде вернется к тебе. — Чонин, я вижу, как ты украл мой коктейль. — вздыхает Чан. — Еще пять минут назад ты боялся, что поддашься зависимости и умрешь с бутылкой в руках. Что вдруг? — С тобой рядом мне хочется рисковать. Чонин улыбается Чану, слегка наклонив голову. Возможно, дело в освещении или в том, что Чан уже немного пьян, но почему-то улыбка Чонина кажется ему плотоядной. — Кто ты по знаку зодиака? Цветы, взгляды на аборты? — Чонин начинает пить из стакана Чана, прислонившись губами к тому же краю. — Весы, согласен, что аборты это неотъемлемое право женщин, а цветы люблю разные. — с улыбкой говорит Чан, положив свою руку на ладонь Чонина, лежащую на столе. — Например, гортензии очень красивые. Они выглядят роскошно, будто кто-то специально придумывал их дизайн. И орхидеи. Я очень люблю орхидеи. — Это очень капризные цветы, Кристофер Бан Чан. — Чонин переплетает их пальцы и слегка поглаживает ладонь Чана. — Их тяжело вырастить даже в идеальных условиях. — Видишь, какой у меня изысканный вкус. — улыбается Чан. — Мне нравятся только капризные. Чонин слегка дергает плечами, и его блузка сползает еще ниже. — Пина Колада была лучше. — говорит он, надув губы. — Да? Взять тебе еще одну? — Чан порывается уйти из-за стола, пока его изнутри не сожрали собственные мысли о том, как было бы здорово оставить Чонина без блузки вообще. Но Чонин неожиданно сильно хватает его за руки, прижимая к столу. — Не надо. Чан смотрит на их сплетенные руки, чувствуя, как к его лицу поднимается жар. Он выпил не так много, даже скорее почти ничего, но его голова слегка кружится, а все тело вибрирует непонятным томительным волнением. Он смотрит на губы Чонина, на которых видны красноватые капли коктейля, а затем снова переводит взгляд на его руки с выступающими венами. Они сидят так близко, их колени буквально соприкасаются, но для Чана это все равно слишком далеко. — У тебя очень красивые руки. — бездумно говорит Чан, слегка обхватывая пальцы Чонина своими. — Да. — задумчиво говорит Чонин с той же плотоядной улыбкой. — думаю, они хорошо смотрелись бы на твоем члене. На секунду Чан думает, что ему послышалось или же что его самые смелые фантазии превратились сразу в слуховые галлюцинации, но все это мгновенно развеивается, когда Чонин в доказательство своих слов безмятежно убирает свою руку под стол и кладет ее прямо Чану на ширинку. Вся кровь в организме Чана мгновенно уходит к члену, оставляя его голову звеняще пустой. Он пытается сформулировать какое-то предложение, но губы его не слушаются. Глаза Чонина наполнены ангельской невинностью, в то время как его рука вполне уверенно сжимает Чана за член. Этот контраст лишь подливает масла в огонь, заставляя жар разливаться по телу. Чан чувствует себя бесконечно пьяным, а перед его глазами все плывет: но несмотря на это он невероятно четко видит лицо Чонина перед собой, как будто его зрение решило сконцентрироваться только на этом парне, отбросив все остальное как неважный мусор. На лице Чонина триумфальная ухмылка победителя, который знает, в чьих руках сейчас власть. — Может пойдем ко мне? — Чан очень горд тем, что сумел составить целое предложение. Чонин убирает руки от его ширинки и, пока Чан пытается скрыть свое разочарование этим фактом, наклоняет голову и хитро улыбается. — Я уже думал, что ты не предложишь. — Ну что тут сказать, ты умеешь убеждать. — со смехом говорит Чан, все еще пытаясь прийти в себя. Совсем скоро исполнится одно из его самых сильных тайных желаний, и он не может скрыть нетерпения, хватая Чонина за руку, как ребенок, которому пообещали конфет. — Пойдем? Они суетливо встают, пару раз даже спотыкаются и сдавленно смеются почти около выхода, когда Чан вдруг вспоминает про обещанные чаевые. — Ты ведь должен тому парню за стойкой чаевые, верно? Давай я оставлю. Чонин пару секунд хмурится, а затем его лицо проясняется. — Да, оставь ему, плиз, хотя бы десятку. Так он в случае чего скажет, что меня тут вообще не было. В случае чего, хочет спросить Чан. Но сейчас ему совершенно не до этого, поэтому он забивает на эту мысль и просто молча идет к стойке, отдает бармену десятку и разворачивается обратно, глядя на фигуру Чонина возле выхода. Возможно, это как-то связано с его братом, которого Чонин так ненавидит и боится. Когда они выходят на улицу и идут к Чану, ему кажется, что с неба на них смотрят огромные и недобрые глаза неизвестного брата. *** Чонин оказывается гораздо сильнее, чем думал Чан. Он без особого труда разворачивает Чана и впечатывает его спиной в дверь, чтобы поцеловать. Он невероятно жадный и торопливый, будто боится, что Чана заберут у него через десять минут: он то целует его, то кусает за губы, а то и вовсе облизывает челюсть. Свои руки Чонин сразу запускает Чану под кардиган, заставив его сжаться от прохладных прикосновений к собственной разгоряченной коже. Ему хочется как-то замедлить Чонина, чтобы растянуть этот момент, но в то же время он сам не может остановиться. Чан и не подозревал, насколько он нетерпеливый человек, пока не получил Чонина в своей постели; теперь ему резко необходимо все и сразу, и желательно с обещанием того, что это навсегда. Впервые в жизни Чану не хочется что-то контролировать. Он просто отдается ощущениям, тому, с каким желанием Чонин прикасается к нему, и это наполняет его изнутри огнем, который будет трудно сдержать. Сейчас ему снова шестнадцать, и он похотливый подросток, которого сводит с ума любое касание. Чан аккуратно берет Чонина за плечо, чтобы ненадолго отстраниться и все-таки предложить ему пойти в кровать. Тот послушно делает шаг назад, но его взгляд выглядит туманным, а губы опухшими и блестящими. И это все заслуга Чана. Преисполненный гордостью, он неосознанно тянет руку к лицу Чонина, чтобы погладить по губам, убедиться в том, что на ощупь они такие же притягательные, как и на вид. Однако Чонин уже очевидно закончил с нежностями, потому что как только Чан прикасается к его губам кончиками пальцев, он мгновенно высовывает язык и облизывает его пальцы, а затем слегка прикусывает один. Поддавшись импульсу, Чан смело прижимает свои пальцы прямо к горячему и влажному языку Чонина с желанием погрузить их еще глубже. Чонин, настоящий ангел на земле, все понимает и готов исполнить любое его желание. Он с готовностью открывает рот, счастлив принять все, что даст ему Чан. А тот готов дать ему многое, если не абсолютно все. Чан ощущает, как желание проходит разрядом вдоль его позвоночника. Все его самые дикие и темные фантазии стояли на расстоянии всего лишь вытянутой руки. Чан с нетерпением вытаскивает свои пальцы изо рта Чонина и хватает его за подбородок. Чонин смотрит на него расфокусировано, из его рта все еще течет слюна, которая растекается по руке Чана и, кажется, даже капает на пол. — Пойдем в кровать, малыш? — предлагает Чан, слегка поглаживая Чонина большим пальцем по нижней губе. От милой клички его зрачки слегка расширяются, и это не остается незамеченным Чаном. — Тебе нравится, когда я называю тебя малыш, правда? Чонин судорожно кивает, продолжая держать рот открытым. Такой послушный и легко поддающийся на ласку. Чан сегодня определенно хорошо проведет время. Аккуратно уложив Чонина на спину, Чан решает проверить границы свои гипотезы относительно чужих предпочтений. — Ты такой хороший мальчик, Чонин. — вкрадчиво говорит он, слегка потягивая его за вырез блузки. — Такой красивый и послушный для меня. Пока Чан говорит это, он аккуратно пробирается ладонью под блузку Чонина, чтобы положить руку ему на сердце. Как он и предполагал, сердцебиение Чонина учащается, а его щеки стремительно розовеют. — Тебе нравится, когда я так с тобой разговариваю? — продолжает Чан, начиная поглаживать его по груди. В глазах Чонина он видит смесь растерянности и слепого обожания, которое словно поднимает его над землей. Сейчас, в этой кровати, между раздвинутых ног Чонина и с его сердцем в своей руке, Чан является его властелином и целым миром. Чонин кивает так быстро, что его голова будто вот-вот свалится с шеи. По его подбородку все еще стекает слюна. — Используй свой язык. Я тебя не понимаю. — Да. — дрожащим и слегка охрипшим голосом отвечает Чонин. — Мне нравится. Чан ласково улыбается ему и гладит рукой по щеке. Она такая же мягкая и нежная, как и в первый раз, когда он к ней прикоснулся. Ему хочется вцепиться в нее зубами. Огонь, пожирающий Чана изнутри, буквально заставляет его изнемогать от желания сделать Чонина своим. Он наклоняется к его шее, ощущая тот самый полюбившийся запах чистоты и невинности, и проводит по ней носом, чтобы натолкнуться им на бьющийся пульс. Чан чувствует, как Чонин дрожит в его руках, а биение пульса под его губами учащается. Ему хочется сделать так много вещей, но он сам боится силы своего желания. Поэтому Чан сначала просто мягко целует его в место, где бьется жизнь, а затем не удерживается и слегка прикусывает. Мысль о том, что самое хрупкое и нежное место человеческого тела находится прямо под его губами, одновременно возбуждает и пугает. А что, если он сожмет зубы слишком сильно, бледная кожа лопнет, кровь наполнит его рот, а Чонин умрет? Чан аккуратно отстраняется от его шеи, отгоняя от головы странные мысли. Посреди бледной кожи расцветает багровый, блестящий от слюны синяк. Он похож на экзотический цветок. Чан переводит глаза на лицо Чонина. Он лежит с закрытыми глазами, и если бы не часто приподнимающаяся грудная клетка, Чан бы поверил в то, что каким-то образом все-таки забрал из Чонина жизнь через поцелуй в точку жизни. Лунный свет из окна падает на половину его лица, освещая высокую линию челюсти и изящные черты. Ресницы Чонина слегка трепещут, а губы блестят, и Чан хотел бы понять, чем он заслужил такую удачу, но сейчас его сердце работает быстрее разума. Причудливая игра света и тени погружает вторую половину лица Чонина во мрак, и это выглядит так, будто он постепенно исчезает, отходя в другой мир, которому он всегда и принадлежал. Глядя на него, Чан неожиданно ощущает какую-то зверскую тоску в сердце. Это ведь все не навсегда: скоро они расстанутся, линии их жизни разойдутся, а даже если он и сумеет каким-то образом отсрочить расставание, то этот момент все равно никогда не повторится, оставшись воспоминанием о желании, сила которого пугала его самого. В надежде перебить это чувство, он с какой-то яростью и отчаянием впивается поцелуем в губы Чонина, кусая его и тут же зализывая ранки. Чонин тихо всхлипывает и прижимает Чана еще ближе к себе, обхватывая его руками за шею и вжимаясь в него всем телом. Чан с нежностью проводит руками по всему телу Чонина, ощущая под пальцами тепло кожи даже через тонкий слой одежды. Но без нее будет лучше. — Малыш. — мягко говорит Чан, поглаживая Чонина кончиками пальцев по ключице. — Я могу снять с тебя эту блузку? — Да. — слабым голосом отвечает Чонин, отворачивая голову набок и закрывая лицо рукой. Чан берет его за лицо, а второй рукой нежно отводит его руку в сторону. — Я хочу, чтобы ты смотрел на меня. Можешь это сделать? Чонин густо краснеет, а его глаза начинают подозрительно блестеть, но он все равно кивает. Чан решает больше не мучать его вербальными подтверждениями и просто аккуратно стягивает с него тонкую ткань блузки и откидывает куда-то на пол. — Ты самый красивый мальчик на свете, Чонин. Не знаю, чем я заслужил быть сейчас с тобой рядом. — Чан снова склоняется над ним, но на этот раз прикусывает ключицу, а когда Чонин слегка шипит от боли, целует в то же место, куда укусил. Чонин снова издает звук, похожий на влажное мяуканье, и утыкается носом Чану в шею, тяжело дыша. — Что случилось, малыш? Не посмотришь на меня? — Чан нежно гладит его по волосам, зарываясь рукой в шелковистые прядки. У Чонина такие здоровые, густые и мягкие волосы. Он весь как будто сделан на заказ по тайным фантазиям Чана. — Я стесняюсь. — бурчит Чонин и крепче вжимается Чану в шею. Чан мягко, но настойчиво отрывает Чонина от своей шеи и смотрит ему в глаза. Там плещется множество эмоций, но есть там и что-то, что Чан не может прочитать. Он бережно кладет его на спину, крепко сжимая челюсти, чтобы случайно не дать силе своей страсти вырваться наружу. Пусть лучше он сделает больно своим челюстям, чем Чонину, пусть и случайно. — Тебе нечего стесняться, малыш. Ты самый прекрасный человек на Земле, и я счастлив быть сейчас с тобой. — тепло говорит Чан, ощущая как сокращаются под руками мышцы живота Чонина. И Чан не врет: для него Чонин действительно самый красивый мальчик на свете. Он встречался с другими людьми, с многими спал, но еще никогда он не ощущал такого волнения и азарта, как сейчас. Чан аккуратно спускает руки к низу живота Чонина, пропуская пальцы под край джинс и ощущая под ними острые тазовые косточки. Его мальчик такой хрупкий. Чан тянется руками к пуговице на джинсах, но затем останавливается. Вместо этого он ведет руками вниз, останавливая свои ладони на ширинке джинсов и слегка сжимает член Чонина через ткань. Тот в ответ на это снова дергается, судорожно выдыхает и умоляюще хватает Чана за запястья. Чан улыбается ему, начиная поглаживать его через джинсы. — Тебе нравится, когда я так делаю, малыш? Чонин сначала кивает, но потом вспоминает о том, что ему говорил Чан и открывает рот. — Да. — говорит он напряженно-жалобным голосом. Чонин действительно очень послушный мальчик. В награду Чан аккуратно приспускает его джинсы и кладет руку на тонкую ткань трусов. Так он может ощутить влажное тепло и пульсацию чужого желания еще ближе. Взгляд Чонина затуманивается, а из уголка глаза бежит маленькая блестящая слеза. Чан склоняется над его лицом, чтобы поймать ее губами. Он совсем легко, невесомо касается губами разгоряченной кожи Чонина, но знает, что тот все чувствует. Чан покрывает поцелуями все его лицо, а затем плавно спускается к шее, снова пробуя пульс Чонина на вкус, после чего продолжает свой путь по его телу. Целуя бледную влажную кожу, Чан шепчет ему о том, что он самый красивый и желанный мальчик на свете, а когда спускается до живота и убеждается в том, что Чонин его не слышит, наконец-то говорит о том, как сильно он влюблен в него и как мучительно хочет, чтобы случилось чудо, и они смогли уехать отсюда вместе. Он произносит эти слова прямо в кожу, желая чтобы они остались на ней навсегда. Чан замирает только над краем джинсов. Он находится на расстоянии лезвия от своей самой главной мечты, но он не может перейти его без согласия Чонина. У него есть моральные принципы, которые всегда будут важнее желаний. — Малыш, ты уверен, что хочешь этого? — Чан аккуратно садится к Чонину на бедра, но держит свой вес самостоятельно. Чонин неожиданно приподнимается одним рывком, напоминая Чану о том, что он далеко не такой хрупкий и нежный, каким кажется. Он лихорадочно ищет что-то в кармане джинс, высунув кончик языка. Его лицо так близко к Чану, что тот не может удержаться от соблазна дотронуться до его языка своим. Чонин отстраняется от него, резко покраснев, словно до этого они просто сидели и пили чай. Однако уже через секунду он торжествующим жестом вкладывает в ладонь Чана презерватив. — Вот. — говорит Чонин, нервно кусая губы. — Я готовился. Я… действительно этого хочу. Я мечтал об этом последние пару дней. Никто еще не говорил Чану, что мечтал о сексе с ним. Он надеется, что выглядит не настолько покрасневшим, как себя чувствует. Чтобы скрыть собственное смущение он слегка подается вперед и коротко, но крепко целует Чонина. Это совсем безобидный, даже немного детский поцелуй, в котором Чан хочет выразить свою благодарность за доверие. Он отстраняется, уже по привычке оставляя свою ладонь на лице Чонина, к которой тот неожиданно доверительно жмется. Возможно, у Чана все-таки есть шанс его приручить. — Я сейчас быстро посмотрю у себя смазку и вернусь, хорошо, малыш? От слова “смазка” Чонин становится совсем багрового цвета, и на секунду Чан переживает, как бы его не хватил апоплексический удар прямо сейчас, но вместо этого младший просто падает обратно на спину, закрывая лицо рукой. — Делай, что знаешь. — раздается сдавленный бубнеж из-под локтя. — Я в этом не очень разбираюсь. Чонин тихий, но зато невероятно отзывчивый и открытый. Словам он предпочитает прикосновения: гладит Чана по рукам, кончиками пальцев пробегается по его прессу или крепко вцепляется в спину. Чан любит комплименты, но эти слова не идут ни в какое сравнение с тем, каким его заставляет себя чувствовать Чонин. Он заставляет его чувствовать себя красивым. Именно обожание в его прикосновениях буквально сводит Чана с ума, не позволяя ему думать ни о чем, кроме парня, который сейчас рядом с ним. Он прижимает Чонина к себе настолько близко, что между их телами не остается ни миллиметра, но все равно ощущает некий зазор, который никогда не сможет заполнить. Эта расщелина существует не между их телами, а между ними как людьми, и самое близкое состояние, в котором Чан может быть к Чонину — только такое, когда они оба раздеты и находятся в одной постели, а их пальцы переплетены. Но даже в таком состоянии Чану хочется о нем заботиться: одну из своих ладоней он поместил на макушку Чонина, чтобы тот не ударился об изголовье кровати. Чан всячески пытается унять желание, которое не проходит даже после того, как он оказался внутри Чонина. Словно оно и не может быть утоленным. Он не знает, чего хочет, поэтому просто страстно и беспорядочно целует Чонина, сжимает его за талию или просто тычется носом в шею как пес, просящий ласки. Чонин ничего ему не говорит, снимая с него невидимую ношу ответственности. Он просто улыбается, отдаваясь ему целиком. Чан кладет свою руку ему на грудь, ощущая как бешено бьется его сердце. Он мечтает погрузить руку в тело Чонина как в сливочное масло, чтобы ощутить биение его сердца собственными пальцами, чтобы вытащить его и засунуть себе в грудную клетку, по соседству со своим. По лицу Чонина расползается красная клякса. Тоненькие, еле заметные струйки крови сбегают с его высокой переносицы, стекают вниз по щекам, стремясь к тому, чтобы исчезнуть. Чонин смотрит на Чана слегка испуганно, приоткрыв рот. Следующая красная капля растекается по его опухшей красной губе, исчезая прямо во рту Чонина. Чан хочет спросить, что произошло, но когда он открывает рот, то ощущает, что в нем появляется этот мерзкий, теплый, металлический привкус. Это его кровь. Как зачарованный, Чонин тянет свои изящные пальцы к лицу Чана, слегка касаясь боком кисти его носа. — У тебя кровь. — говорит он странным голосом. Чонин отводит кисть обратно, и Чан видит, как по его пальцам растекается темно-красная жидкость, похожая на кисель. Он порывается что-то сказать, но в ту же секунду Чонин подносит эти же пальцы к своему рту и облизывает их. Когда он убирает руку в сторону, на его губах видны красные следы. — Интересно. — говорит Чонин с легкой усмешкой. — Надеюсь, ты не откинешься прямо на мне. Чан не знает, что ему ответить, поэтому он просто наклоняется и целует Чонина, ощущая на его губах вкус собственной крови. Этот факт по-странному его заводит, и последнее, что он помнит — как в момент оргазма Чонин сжимает руки на его шее.