Темные воды

Чан прижимает спящего Чонина к себе и, не удержавшись, целует его в макушку. Невиданная радость, которую испытывал Чан, проистекала из уверенности, что теперь он может называть Чонина своим и дотрагиваться до него каждый оставшийся им день, а может, и всю жизнь. За окном стоит ясное, теплое утро, одно из тех, в которые кажется, что все будет хорошо. И Чан верит. Он лениво пробегает пальцами руки по предплечью Чонина, наслаждаясь теплом и мягкостью его кожи. Несмотря на то, что Чан прикасается к Чонину максимально нежно и аккуратно, все еще опасаясь того, что одно грубое движение, и он исчезнет, Чонин все равно просыпается. Он сонно шуршит, а потом на Чана смотрят два сияющих глаза над одеялом. — Привет. — бубнит Чонин. — Сколько времени? — Около полудня. — мягко отвечает Чан, снова протягивая руку к макушке Чонина, чьи глаза комически расширяются. — Так поздно? — пораженно спрашивает он. — Ну знаешь, — с загадочной улыбкой говорит Чан, накручивая прядь волос Чонина себе на палец. — говорят, что после хорошей физической нагрузки человеку необходимо много отдыха. Чонин сначала хмурится, явно не понимая шутки, но затем его лицо стремительно становится красным, и он, оттолкнув Чана, выпрыгивает из постели. Обнаружив, что он не одет, Чонин паникует и все-таки прыгает обратно, закрыв лицо руками. — Прекрати немедленно. — возмущенно говорит он. Чан смеется, добродушно поглаживая его по спине. — Это я еще даже не начинал. Хочешь есть? — Я бы сходил в душ, но я хочу, чтобы ты отвернулся, пока я буду туда идти. — жалобно говорит Чонин, натягивая одеяло под подбородок. — А вчера ты не был таким стеснительным. — вздыхает Чан, но после удара острым локтем сдается. — Иди, иди. Я обещаю, что даже не посмотрю в твою сторону. Чонин убегает с такой скоростью, будто не верит, что Чан сможет держать свое слово. В ожидании его возвращения Чан спокойно потягивается, хрустит пальцами и еще раз зарывается лицом в подушку. Сейчас, при свете дня, то, что произошло ночью кажется еще более нереальным. Словно это был прекрасный сон измученного бессоницей и влюбленностью Чана в Чонина. Но нежный, мягкий запах Чонина от подушки говорил об обратном. Если бы какой-нибудь момент из жизни Чана можно было бы растянуть, как жвачку, если не навсегда, то хотя бы на подольше, то он выбрал бы сегодняшнее утро: первое в его жизни, которое он встречал с Чонином. Он не может перестать улыбаться пока потягивается, одевается, умывается в раковине на кухне, и даже когда приходится быстро ликвидировать бардак в квартире. Счастье, горящее внутри, не дает Чану покоя, заставляя его буквально вибрировать пока он ищет что-то съестное в своей квартире. Даже тот факт, что у него дома нет ничего кроме быстрорастворимой лапши, не способен омрачить его настроение. Чан заливает ее кипятком с таким ощущением, будто только что приготовил лучший завтрак в своей жизни. Возможно, так оно и есть. Чонин заходит на кухню, откидывая назад влажные волосы. На нем Чан с изумлением узнает собственную одежду, которую недавно оставил в ванной. Почему-то от вида Чонина в собственных вещах у него до боли сжимается сердце. Возможно, потому что он всегда об этом мечтал. О том, чтобы просыпаться вместе с Чонином, встречать начало дня за одним столом, видеть его в собственных вещах. Какая-то обыденность и домашняя интимность этой сцены заставляла Чана тосковать по вещам, которых у него никогда не было. — Надеюсь, ты не против. — смущенно сказал Чонин, окидывая рукой свой внешний вид. — Нет, я не против. Тебе так очень идет. — мягко улыбается Чан. Он и хотел бы сказать правду о том, что хочет видеть Чонина в таком виде каждый день, но он боится спугнуть его. — Я приготовил нам завтрак. Чонин садится за стол, с любопытством разглядывая тарелку с лапшой перед собой. Уголки его губ трогает улыбка. — Ты вкладываешь много веры в эту лапшу, называя ее завтраком. — наконец говорит он. — В полицейской академии я был лучшим поваром лапши, если что. — Чан слегка стукает его палочками по лбу. — Люди со всего кампуса приходили ко мне, чтобы попробовать. — Да, именно так и было. — хмыкает Чонин, наматывая лапшу. —В приготовлении лапши на уши тебе точно нет равных. Они пререкаются за едой еще немного, и Чан едва ли не подпрыгивает на стуле от удовольствия. Все кажется ему таким уютным и домашним, будто это действительно та жизнь, которую он должен проживать. И в ней должен быть Чонин с его болтливостью, неловкостью и любовью к спорам. — Что это? — неожиданно спрашивает Чонин, протягивая руку к папке на столе. Чан морщится, вспомнив, что забыл убрать папку с делом Джисона после того, как вчера в сотый раз смотрел его. — Это документы по делу Джисона. Можешь посмотреть. — отвечает он, стараясь не нервничать. Он не любит, когда полицейские документы попадают в чужие руки, но, в конце концов, это же Чонин. Чан доверил бы ему свою жизнь. Да и вообще, скорее всего ему это неинтересно. Вопреки ожиданиям Чана, Чонин не отказывается из вежливости. Он листает страницы, разглядывая содержимое с нечитаемым выражением лица. Иногда Чонин даже шевелит губами, будто повторяя что-то. Глядя на его худые обнаженные плечи, которые выглядели настолько гибкими, что казалось будто Чонин мог бы сложить их перед собой на манер ангельских крыльев, Чан со всей ясностью осознает, что он никогда не сможет его понять. Он мог узнать вкус его любимого чая, что он делает первым делом, когда просыпается, над чем он плакал в последний раз, но он никогда не сможет заглянуть за тот занавес, который Чонин опустил между собой и внешним миром. Ему иногда хотелось взять Чонина за плечи и трясти, параллельно спрашивая: о чем ты вообще думаешь? что происходит у тебя в голове? скажи мне, почему ты такой закрытый? Чонин дошел до ярких, глянцевых фотографий, на которых было бесстрастно запечатлено окровавленное тело Джисона. Он немного задержался на них, пробегая то вверх, то вниз совершенно пустыми глазами. Чонин перелистнул на следующую страницу, не сказав ни слова. Чан начал ерзать на стуле, чувствуя себя дискомфортно от потемневшей атмосферы за столом. Но рано или поздно они должны были прийти к обсуждению того, что привело Чана в это Богом забытое место. Эта тема постоянно была на периферии его сознания и мешалась, как солнечный зайчик, который заставлял на себя отвлекаться. — Ты знал Джисона? — наконец спрашивает Чан. — Не особо. — туманно ответил Чонин. — А что ты о нем знаешь? — Это допрос? — Чонин испытующе смотрит на Чана, наконец закрыв папку. Чан не хочет признавать, но он испытывает облегчение от этого. — Нет, ни в коем случае. — поспешно отвечает Чан. — Это просто моя работа. Надеяться, что найдутся люди, у которых есть ответы. Лицо Чонина смягчается, и он кладет свою руку поверх ладони Чана. — Мне жаль, что я не могу помочь. — Тебе не о чем жалеть. Это не твоя вина, в конце концов. Это же не ты его убил? — пытается свести все в шутку Чан, чувствуя как изменилась атмосфера за столом. Чонин криво улыбается. — Не я. — На самом деле, — серьезно говорит Чан. — это очень важное дело для меня. И я не прощу себя, если не смогу раскрыть его. Чонин молча сжимает и разжимает его ладонь. — Все будет хорошо. — наконец говорит он. — В конце концов, ты профессионал. Хенджин мне про тебя все уши прожужжал. — Ты знаешь Хенджина? — ошеломленно спрашивает Чан. — Разумеется. — говорит Чонин с легкой улыбкой, которая лишена своей обычной искренности. — Я же говорил, я знаю всех. — Кроме Джисона. — вздыхает Чан. — Я знал Джисона, я же говорил. — задумчиво отвечает Чонин. — Но я не уверен, что могу рассказать о нем что-то, что имело бы значение. Он работал в школе, жил с Минхо, иногда закупался в магазине, где я работаю. Вот и все. — Вот и все. — эхом повторяет Чан. Его всегда ужасало то, как легко жизнь человека могла сжаться до нескольких слов. А ведь Джисон жил, любил, смеялся, был неаккуратным и не умел пить, любил цветы и детей, наверняка имел маленькие секреты, о которых никому не говорил. Строил планы на будущее. Но в один момент его не стало, а все, что вспоминают другие — место его работы и другие бесцветные факты из биографии. Чонин перемешивает палочками остывшую лапшу. На его лице застыло тоскливое выражение, которое так раздражало Чана своей недоступностью. — Расскажи о себе. — неожиданно для самого себя просит он. — Не находишь, что это лучше было бы сделать до того, как мы переспали? — хмыкает Чонин. — Лучше поздно, чем никогда. — пожимает плечами Чан. — И мне всегда интересно. — Да тут по сути нечего рассказывать. Живу в том доме, около которого мы и познакомились. Работаю в магазине. Занятие так себе, но у меня лояльный начальник, поэтому есть время почитать книжку или позалипать в телефон. В свободное время гуляю с друзьями, читаю или играю в приставку. Я не особо интересный, правда. — Во-первых, не бывает неинтересных людей. — возражает Чан. — А во-вторых, я считаю тебя очень интересным. И обаятельным. Ты замечательный, Чонин, даже если ты сам не хочешь в это верить. Чонин краснеет и пинает его под столом. — Хватит мне льстить. — Это не лесть. — Чан не выдерживает и перегибается через стол, чтобы ущипнуть Чонина за щеку. — В тебя невозможно не влюбиться. Тебе придется нести за это ответственность. Чонин в ответ снова смотрит на него сияющими глазами и выглядит таким счастливым, что Чану даже становится немного больно в груди. В душе он снова обещает себе сделать все для того, чтобы Чонин был счастлив, даже если для этого ему придется круто изменить свою жизнь. — Расскажи мне тоже о себе. — Чонин выглядит таким искренне любопытным, что все отмазки застывают у Чана на языке. Он и сам не любил говорить о себе, но теперь ему хотелось отдать Чонину кусочек себя взамен, хоть тот уже и забрал его себе целиком. — Основное ты и так знаешь. Мне двадцать пять, работаю следователем, живу в столице. Один. — Чан слегка улыбается, понимая, что он никогда по-настоящему и не осознавал, насколько он одинок до встречи с Чонином. — Раньше я жил в Австралии, но пришлось уехать оттуда. В свободное время… если честно, я сплю. Его не так много, чтобы тратить зря. — А почему тебе пришлось уехать? Что-то случилось? — Просто решил сменить обстановку. — пожимает плечами Чан. Если Чонин ревностно защищает свои секреты, то и Чан имеет на это право. — Почему ты не поступил в универ после школы? — В смысле? — хмурится Чонин. — Тебе девятнадцать. — задумчиво говорит Чан. — Но насколько я понял, ты нигде не учишься, а просто работаешь в магазине. Чонин драматично вздыхает, поглаживая стол руками. — Это долгая история. Короче говоря, мои родители против того, чтобы я учился дальше после школы. Я умолял их, стоял на коленях, но они считают, что это трата времени и денег. Поэтому я здесь. — Чонин, — шокировано говорит Чан. — это какое-то безумие. Такого не должно быть. Ты сам имеешь право выбирать то, чем тебе заниматься в будущем, и никто не может давить на тебя. Если хочешь, то я… — Расслабься. — перебивает его Чонин с улыбкой. — Я шучу. Мои родители давно умерли. Чан давится чаем, спешно отставляя кружку в сторону и протирая лицо. Чонин все еще криво улыбается, глядя на него, но Чан все еще не может понять, насколько болезненна для него эта тема. Поэтому он прикусывает свой язык, который так часто любит его позорить, и решает отойти от темы. — Тогда почему не хочешь учиться? — Я уже говорил. Есть обстоятельства. — сухо отвечает Чонин, теряя остатки улыбки. Судя по всему, Чан опять облажался со своим постоянным желанием засунуть нос куда не следовало. Но все же. Их разговоры постоянно словно катались по блюдечку, никогда не доходя до самого главного. Почему ты не можешь со мной уехать? Что ты вообще за человек, Ян Чонин? — Окей. — соглашается Чан, не желая портить тонкую серебряную нить доверия, которая начала между ними формироваться. — Я понял. Телефон Чонина на столе начинает вибрировать. Тот берет его, а затем хмурится. — Мне нужно идти. — коротко говорит он. — Мой брат беспокоится. Чан закусил губу. Счастье было быстротечным, но зато оно было. Ему оставалось лишь надеяться на то, что он сможет еще много раз увидеть Чонина и спросить его о самом главном. — Я буду скучать по тебе. — искренне говорит Чан, глядя как Чонин собирает свои вещи с пола. Тот замирает в неуклюжей позе, прижимая собственную мятую блузку к груди. Солнечный свет из окна падает Чонину прямо на лицо, и под прямыми лучами он выглядит настолько юным и беззащитным, что у Чана щемит сердце. — Я по тебе тоже. — наконец говорит Чонин, глядя себе на ноги. — Очень. Следующие пару минут проходят в неловкой тишине, которая прерывается только шуршанием от сбора вещей Чонина. Он почему-то долго раскачивается на одном месте, а затем поворачивается к Чану с нервным выражением лица. — У тебя нет для меня никакой кофты? Я не могу пойти домой в этом. — он приподнимает двумя пальцами блузку. — У меня засос на шее. Чан пытается скрыть горделивый вид. Он специально поставил ему эту метку, по-детски надеясь, что она сыграет роль клейма и позволит ему считать Чонина своим хотя бы до тех пор, пока не выцветет с нежной кожи. — Думаю, я могу что-нибудь посмотреть. — отвечает Чан, присаживаясь перед своим чемоданом на корточки. — Толстовка тебя устроит? — Да, было бы супер. — Чонин аккуратно берет кофту Чана в руки с легкой улыбкой. Он буквально ныряет в нее, и Чана уже в который раз поражает то, насколько Чонин хрупкий по сравнению с ним. — Тебе очень идет. — искренне говорит Чан. Он не добавляет, что говорит это в первую очередь потому, что это его вещь. Чонин вертится перед зеркалом, нервно дергая толстовку за шнурки. С того момента, как Чан снова начал задавать ему вопросы, он стал похожим на сжатую пружину, которая готова в любой момент разорваться. — Спасибо. — наконец говорит он, поворачиваясь к Чану лицом. — Ну, я пошел. — Даже не поцелуешь меня на прощание? Чонин пару секунд мешкается, но затем подбегает к Чану и обнимает его, вжимаясь своим телом. Этого более чем достаточно, хоть Чан все равно хочет спросить про свой поцелуй. Но он не успевает, потому что Чонин неожиданно властно берет его за подбородок и целует с каким-то отчаянием, будто делает это в последний раз. — Тебя не надо провожать? — спрашивает Чан с легкой тоской. Он рассчитывал на то, что сможет выкрасть еще немного времени с Чонином. Тот в ответ лишь машет головой с грустной улыбкой. — Ты и так сделал для меня достаточно. Спасибо, Кристофер Бан Чан. Я… — он мнется, явно не зная, что сказать. — хорошо провел время. Мне с тобой очень здорово. Надеюсь, скоро увидимся. — Мне тоже с тобой очень здорово. Я бы даже сказал, что лучше всех. — Чан на прощание еще раз обнимает Чонина, сжимая его тонкую талию в руках. — Береги себя, Чонин. Напиши мне, как придешь домой. — Окей, мам. — легко соглашается Чонин, не замечая, как слегка дергается лицо Чана. — Будет сделано. Пока. Сразу после хлопка входной двери, Чан быстро идет к окну в другом конце комнаты. Не проходит и минуты, как из подъезда в буквальном смысле выбегает Чонин и вскоре скрывается за поворотом, продолжая держать бешеный темп. Чан хмурится, провожая его взглядом. *** Чан аккуратно скрепляет все листки на столе специальными зажимами: вчера он окончательно убедился в том, что содержимое в папке превратилось в полный хаос. Он отделяет фотографии от документов, документы от записей разговоров, и методично прижимает друг к другу небольшими металлическими скобочками. Спустя десять минут невероятно занудной работы все файлы наконец-то выглядят как с доски пинтереста. Чан невольно любуется своей работой, кладя сверху запись разговора с Ли Минхо. Сегодняшний день он решил целиком посвятить этому хмурому хирургу, который любил кошек и Джисона. Он провел без Чонина всего сутки, а все его существо уже скучало по младшему. Чан вспоминал о всех моментах, которые они провели вместе, и они согревали его изнутри, помогая ему сохранять хорошее настроение даже в утро понедельника. Ему нравилось смотреть на своих коллег и знать, что у него есть от них маленький секрет. Маленький секрет, который сумел сделать его целиком счастливым. Все воскресенье они с Чонином переписывались, и от мысли об этом Чану хотелось издать неприличный для своего возраста и социального статуса писк влюбленной школьницы. — Выглядишь счастливым. — завистливо вздохнула Рюджин, размешивая кофе возле его стола. — Я и есть. — без ложной скромности признал Чан. — Слушай, Рюджин, дашь мне ключ от архива? Я хочу покопаться в документах. — Момент. — оставив чашку на столе Чана, девушка быстро дошла до своего стола и вытащила ключ из верхнего ящика. — Лови. Поймав ключ, Чан посылает ей благодарную улыбку. Рюджин устало улыбается ему в ответ. — Тяжелые выходные? — уточняет Чан перед тем, как встать и пойти в архив. — Набухалась. — честно признается Рюджин. Чан хмыкает, потрепав ее по голове. Эту привычку он достаточно быстро перенял у Хенджина и Чанбина, потому что несмотря на всю напускную дерзость, Рюджин вызывала желание ее опекать. Включив свет, Чан оглядывает тесное помещение архива: сюда влезло всего лишь пару металлических стеллажей и компьютерный стол. Он боком продвигается к первому стеллажу, с облегчением отмечая, что коробки рассортированы по алфавиту. Чан не хотел расстраивать своих коллег, который действительно прилагали усилия в своей работе, но его часто разочаровывал отдел и уровень организации работы. Возможно, дело было в том, что город совсем небольшой, но Чан не понимал, как можно было халатно относиться к опросу свидетелей, а многое даже не записывать. С этими тяжелыми мыслями Чан придвинул к себе коробку с наклеенной буквой “Л”. Личное дело Минхо оказалось настолько тонким, что почти выскальзывало из рук. Чан малодушно швыряет папку на пол, пока задвигает ящик обратно. Раз другие могут позволить себе работать спустя рукава, то он тоже будет так делать. Уже перед выходом Чан неожиданно останавливается, пораженный мыслью. Если здесь есть копии документов и информация почти про всех в городе, то наверняка должно быть и что-то про Чонина. Хотя бы какие-то общие детали, вроде дня рождения и школы, которую он заканчивал. Ему не хотелось рыть под Чонина за его же спиной, но в то же время Чан ощущал, что у него нет другого выхода. Чонин почти ничего не рассказывал о себе, и с каждой минутой любопытство пожирало Чана все сильнее, будто он жена Синей Бороды. — Я просто посмотрю. — говорит сам себе Чан, усаживаясь на колени перед стеллажом. Коробка “Я” находится на самой нижней полке. Чан знает, что он не должен этого делать. Он лезет не в свое дело, и если бы Чонин об этом узнал, то он наверняка бы расстроился. Но Чан тоже измучен тем, сколько между ними недосказанности и загадок. Его губы трогает глупая улыбка, когда он берет папку с наклейкой “Ян Чонин” в руки. Чан пробегает кончиками пальцев по буквам имени, как будто таким образом он может дотронуться до человека, который стоит за ними. Он чувствует себя как школьник, которые впервые в жизни влюблен, и абсолютно все, что связано с объектом любви, вызывает детский и нежный восторг. На первой же странице Чана встречает маленькое фото Чонина, сделанное, когда он явно был младше. Чан рассеянно улыбается, глядя на его растрепанную прическу и испуганный взгляд. Он похож на нашкодившего цыпленка. Переводя глаза на текст справа, Чан ощущает, как на секунду вся кровь в его организме замерзла. Он встает с корточек так быстро, что бьется головой об одну из металлических полок, но даже не замечает этого. Ян Чонин, 08.02.2006 Чан никогда не был гением в математике, а когда в школе разбирали тему логарифмов, ему даже пришлось однажды выйти поплакать в туалет, но он, блять, мог поклясться на чем угодно, что если из 2022 вычесть 2006, никак не получится 20. Он упирается лбом в холодный металл стеллажа, буквально ощущая, что это единственная вещь, способная его удержать. Сердце бьется где-то в горле, грозясь выскочить, а перед глазами проносится вся жизнь и карьера, в конце делающая ему ручкой. Вот так оно все и кончится: его уволят, посадят в тюрьму, напишут об этом во всех газетах. Все, кого он когда-либо знал прочтут это; друзья будут шоке, Чунмен только крякнет и забудет об этом через полчаса, но найдутся и те, кто определенно будут шептать “мы всегда знали, что с ним что-то не так”. А потом, точнее с самого начала, об этом узнает его семья. Чан думает о том, как это все странно. По идее, он должен испытывать множество эмоций: страх, шок, злость, но он не чувствует ничего. Словно какая-то перегородка охраняла его мозг от прочитанного и последствий, не давая этому впиться в голову. Однако сохранялась и какая-то глупая надежда, что это просто ошибка. В полицейской академии их учили не доверять тому, что просто написано на бумаге, и проверять все по возможности в других источниках. Чан цепляется за эту мысль, как утопающий за соломинку, и на негнущихся ногах идет к компьютеру. Экран пару раз мерцает и лениво выдает то же самое, что написано в личном деле. Чан с отчаянием несколько раз обновляет страницу, но ничего не меняется. Лицо Чонина на фотографии неожиданно кажется ему каким-то ехидным, с злобной ухмылкой. Чан злобно нажимает на крестик и вырубает компьютер. Ему нужно отдышаться перед тем, как выйти обратно к коллегам. О том, как ему в целом жить дальше, он предпочитает не думать. Хотя бы пока. Неожиданно все встало на свои места. Бармен, который просил чаевые за то, чтобы продать Чонину алкоголь, паника Чонина, когда он узнал, что Чан ходил в школу, его детская беззаботность, незнание вещей, которые казались Чану очевидными, и наконец то, что он не может уехать. Это же все было очевидно, буквально плавало на поверхности, как липкое нефтяное пятно поверх чистой воды, но Чан был слишком очарован, чтобы заметить. Он вспоминал все те разы, когда смотрел на Чонина и был поражен тем, насколько юным и беззащитным он выглядит. А оказалось, что он и есть. Невинность, которая так манила Чана, оказалась ловушкой. В его голове красным пульсируют слова “педофил, извращенец, моральный урод”. Чану всегда говорили, что он безнадежный романтик и слишком сильно склонен надеяться на хороший конец — иными словами, шифровали то, что он идиот. Он был отличным профессионалом на работе, но в обычной жизни тыкался, как слепой котенок во все углы со своей верой в людей. Сейчас Чан понимает, что это действительно было глупо. Сжимая и разжимая кулаки, он пытается убить в себе всю надежду, но внутренний голос все равно просит его о том, чтобы уточнить информацию про Чонина у Чанбина. Просто так, на всякий случай, а вдруг действительно произойдет чудо. Сделав последний глубокий вдох, Чан выходит с двумя папками из архива, напустив на себя самый безразличный вид. — Эй, Чанбин. — говорит он, когда выходит. Чан надеется лишь на то, что его голос не дрожит. — А? — Чанбин вопросительно смотрит на него над экраном компьютера. — Сколько лет Чонину? Который работает в супермаркете. — Мог не уточнять, какому. Он тут один. — сообщает Чанбин, не догадываясь, что только что буквально убил последнюю надежду Чана. — Шестнадцать ему вроде, он в одном классе с сестрой Хенджина учится. Сейчас. Отвернувшись, Чанбин пару раз бьет Хенджина по спине. Тот недовольно снимает наушники. — Что? — Чонин с Йеджи вместе учатся? Сколько им сейчас? — Да, вместе. — хмурится Хенджин, закрывая ноутбук. — Им по шестнадцать, Йеджи буквально пару месяцев назад исполнилось. А что? — Чан интересуется. — добродушно отвечает Чанбин. — Что-то случилось? — Хенджин переводит вопросительный взгляд на Чана. — Реально, а в чем прикол то? — присоединяется Чанбин. Чан теряется. Ему срочно нужно придумать какую-то безопасную ложь. — Мы ходили с ним пить в пятницу. Он соврал мне о своем возрасте. — по мнению Чана, лучше всего ложь было прятать в небольшом количестве правды. — Ну все, чувак. Ты арестован. — с трудом сдерживая смех, сказал Чанбин. — Только не говори, что ты думаешь, что он с тобой первый раз алкоголь пробовал. Хенджин смеется, прикрывая рот рукой. Судя по всему, всех вокруг только забавляет эта ситуация. Чан же уверен в том, что он теперь не сможет смеяться до конца своих дней. — А вы его хорошо знаете? — уточняет он. — Обижаешь. — драматично сказал Чанбин, отъезжая на стуле от стола. — Я его буквально вырастил. — Ты его вырастил? — возмущается Хенджин. — Ты там даже рядом не проходил. Это я всегда брал Чонина домой на выходные и на праздники. — Я тоже всегда его приглашал! — защищается Чанбин. — Он ходит к тебе домой только потому что дружит с Йеджи. Ты тут не это. Не преувеличивай свою значимость. Хенджин захлопывает ноутбук с нехорошим огоньком в глазах. — Говоришь, что вырастил его? Сколько у Чонина троек в аттестате за восьмой класс? — Издеваешься? — возмущается Чанбин. — Я ебу? — Три штуки. — с достоинством говорит Хенджин. — Физика, алгебра, геометрия. — Мне теперь обосраться что ли? — Чанбин скрещивает руки на груди. Я, в отличии от тебя, не сую свой нос в чужие дела. Если Чонин захочет мне сказать сколько у него троек, он придет и скажет. Хенджин на это лишь фыркает и отворачивается. Но спустя буквально пять секунд он поворачивается снова, на этот раз к Чану. — Не переживай об этом, Чан. — мягко говорит он. — Он не неженка, один поход в бар его не сломает. Плохо, что он соврал, конечно, но ты ничего криминального точно не сделал. — Не сделал же? Ну-ка, поклянись собственной задницей. — Чанбин встает из-за стола, сложив руки на груди с неожиданно серьезным и даже жестким выражением лица. Чан нервно сглатывает. Во-первых, он очевидно сделал нечто криминальное, а во-вторых задница была его главным предметом гордости и нажитым имуществом. Он ощущает, как по шее стекает пот, а желудок начинает делать неприятные кульбиты. Неожиданно Чанбин громко смеется, ударив рукой по столу. Он буквально сгибается над ним, заходясь визгливым смехом, который похож на звук из сломанных игровых автоматов. — Господи, да я же шучу над тобой. Видел бы ты свое лицо. — говорит он, вытирая слезы. — Просто умора, чувак. Расслабься. — Ага. — пробубнил в ответ Чан. Его уже начало подташнивать от того, сколько раз за последние пять минут его жизнь пробегала туда-сюда перед глазами. — Чонин очень сильный человек. Если бы я жил с Сынмином, я бы ходил бухать каждый день. — добавляет Чанбин. — Да хватит ты. — закатывает глаза Хенджин, но при этом улыбается, будто это некая локальная шутка, которую Чану понять не дано. Стоп. Сынмин. Он помнит это имя. Это тот самый мудак с кислой рожей из больницы. — Сынмин? — осторожно переспрашивает Чан. — Знаешь его? — удивляется Чанбин. — Я его опрашивал. — кивает Чан. — Он наверняка рассказал тебе очень много всего интересного. — издевательски тянет Хенджин. — И показался тебе приятным и хорошим парнем. — Если честно, то не особо. — хмыкает Чан. — А причем он тут? Он живет с Чонином? — Да, они братья. — вздыхает Чанбин. — К сожалению. Чан садится на стул, совершенно подавленный количеством информации, которую он получил за сегодня. Он ощущает себя как персонаж мультика, вокруг головы которого летают маленькие птички. — Но у них разные фамилии. — слабо возражает он. Чанбин смотрит на него с жалостью. — Ты сегодня что-то не в себе прям. — говорит он участливо. — Ну да. У них разные отцы. Чан затихает на стуле. Он действительно не в себе. Вопрос, как жить с этим всем дальше, встает все острее, а ответа все еще нет. Чан в полной жопе. Он проводит рукой по шее, чувствуя, как сильно вспотел. Значит, Сынмин и есть тот самый старший брат, которого Чонин ненавидит. Но за что? — Он бьет Чонина? — неожиданно спрашивает Чан первое, что пришло в голову. — Упаси Господь. — фыркает Хенджин. — Сынмин и мухи в жизни не обидел. У него просто непростой характер. — Мудак мудаком. — подтверждает Чанбин. — И всегда таким был. Мы учились с ним в одном классе. Никогда не были друзьями, он всегда смотрел на всех, как на говно. И разговаривал со всеми, как с говном. — У них сложные отношения с тех пор, как Сынмин пообещал надрать ему зад за то, что он купил Чонину какую-то шаурму после школы, и тот отравился. — доверительно сообщает Хенджин Чану. Чанбин на заднем плане издает вымученный стон и прячет лицо в руках. — Это несмешно! — трагично кричит он. — Я видел в его глазах то, что он действительно мог бы надрать мне зад. Он бежал за мной несколько лестничных пролетов с угрозами! У меня до сих пор очко сжимается, когда я вижу его на улице. — Ты просто никогда не был его любимчиком. — ехидно говорит Хенджин, а Чанбин неожиданно начинает глупо хихикать. Неожиданно на плечо Чана ложится чья-то мягкая рука. Он оборачивается и видит Рюджин с пачкой сигарет в руках. — Покурим? — спрашивает она. *** В комнате отдыха Рюджин открывает холодильник, достает оттуда какие-то лотки, а затем небрежно бросает их на стол. Подходя к окну, она резко открывает одну из створок, а затем достает сигарету. Чан подходит к ней, принимая предложенную сигарету. — Они как бабки на завалинке сейчас будут обсуждать своих бывших одноклассников. — сообщает Рюджин, мотая головой в сторону двери. — Приходится спасаться бегством. Некоторое время они оба молча курили, думая о своем. Затем Рюджин заговорила. — Я не считаю, что Сынмин плохой человек. — сказала она, стряхивая пепел. — Если тебе интересно. Чан перевел глаза на ее лицо. У Рюджин были бесхитростные, сияющие глаза человека, которые свойственны молодым, убежденным в том, что мир это хорошее и доброе место. — Мне интересно. — признается Чан. Боль от того, как глупо сломались все его надежды, все еще ныла в груди, и Чан сомневался, что он в ближайшее время сможет от нее избавиться: она скорее была заморожена на то время, что он пребывает в шоке. Когда он вернется домой, рана будто заново откроется и заноет в два раза сильнее. — Ты знакома с ним? — Нет. — признается Рюджин. — Но я достаточно о нем знаю. — Расскажи мне. — просит Чан, присаживаясь на подоконник. — И дай еще сигарету, пожалуйста. — Плохой день? — уточняет Рюджин, протягивая пачку. — Плохая жизнь. — вздыхает Чан. — Так что там с Сынмином? — Он старается. — просто отвечает Рюджин. — Старается изо всех сил. Ты просто прикинь его жизнь — остался сиротой в шестнадцать лет с маленьким братом на руках. Я бы на него месте, если честно, убилась бы. А он даже не жаловался никогда. Не спился, не покончил с собой, не попал в тюрьму, даже не стал городским сумасшедшим. С Чонином тож все в порядке, и это его заслуга. В какой-то мере Сынмин просто супергерой. Чан думает о шестнадцатилетнем себе, о том, что он сказал бы ему — популярному, яркому, довольному жизнью. Что это были бы за слова? Что-то о том, что скоро у него действительно будет новая жизнь, а затем ему разобьет сердце другой шестнадцатилетний человек, несмотря на всю броню, которую Чан вокруг себя выстроит. — Мне всегда хотелось, чтобы люди относились к нему с большей чуткостью. — продолжает Рюджин. — Да, в словах этих двух есть доля правды, он замкнутый и не особо приветливый, но… Рюджин теряется и просто разводит руками в воздухе. — Но мне его жаль. — наконец завершает она. — Только и всего. Чан кивает, вызывая в памяти лицо Сынмина и его манеру говорить, будто собеседник надоел ему еще десять минут назад. Но сейчас вместо раздражения он испытывает какую-то острую тоску, представляя как Сынмин живет так каждый день, возвращаясь домой, где единственный близкий ему человек его ненавидит. — Ты хороший человек, Рюджин. — задумчиво отвечает он. — Мир был бы лучше, если бы все думали как ты. Он со вздохом встает с подоконника, пытаясь игнорировать ощущение жгучего кома в горле. Чан ненавидел ощущать собственное бессилие перед проблемами и горем других людей, а сейчас он с особенной ясностью понимал, что никогда не сможет не то что исправить мир, а спасти хотя бы одного человека. — Послушай. — неожиданно смущенно говорит Рюджин. — Не уходи пока. Я хотела сказать кое-что еще. — Да? — удивленно спрашивает Чан. Она некоторое время мнется, взвешивая свои будущие слова, но затем резко выдыхает и говорит: — Ты наверное думаешь, что мы хуже всех. Что мы не умеем работать, что отдел плохо организован, что тут полный бардак. — Нет. — шокированно говорит Чан. Неужели Рюджин умела читать мысли? — Я вижу, что да. — спокойно говорит она. — И я тебя не виню. Мы действительно очень мало работаем. Но дело в том, что жизнь в этом городе всегда была такой. Похожей на кисель. Тут никогда не происходило ничего крупнее пьяных драк. То, что случилось с Джисоном, для нас является шоком. И это не преувеличение. Так что прости нас, если что. Мы правда стараемся. Чан облизывает губы перед тем, как ответить. Он никогда не хотел обижать своих коллег или заставлять их чувствовать себя неважными, даже если его мнение об их работе было невысоким. Чан ценил командную работу, старался поддерживать со всеми хорошие отношения, и никаких конфликтов не хотел. — Вам не за что извиняться, офицер. — говорит он нарочито шутливо, приобнимая Рюджин. — Мы здесь все в одной лодке. Которая идет ко дну, думает Чан, но не говорит этого. *** Стоял июль, лето было в разгаре, начинались самые жаркие дни, и желтая, высохшая трава хрустела под ногами Чана, когда он быстро пересекал дорогу до супермаркета, которую уже выучил наизусть. Однако сейчас он медлил, разглядывая приземистые дома вокруг, кусты жимолости, которые переползли с одного жилого участка на улицу, помятый и пыльный бампер машины, которая стояла тут на одном и том же месте с момента его приезда. В обычный день эти мелочи не играли бы никакого значения, но сейчас Чан знал, что до момента, когда его жизнь окончательно разрушится, осталось не так много времени, поэтому запоминал каждую деталь, намеренно оттягивая страшную минуту. Чан много думал о том, как легко, как гладко в сущности все произошло между ним и Чонином. Уже тогда нужно было заподозрить некую червоточину, потому что ему никогда не везло в жизни. В воображении вызывался образ судьбы, но не мудрой, а злорадствующей, вознамерившейся размолоть жизнь Чана и насладиться процессом. Он шел пешком до супермаркета, потому что не нашел в себе сил написать или позвонить Чонину. Ему хотелось увидеть его лично, заглянуть в его глаза, добраться до той самой внутренней гнилой части, которая заставляла его врать Чану и понять, что с ним не так. Скорее всего, он услышит лишь новую ложь, но какая разница, если Чан оказался так падок на это вранье. Он хмыкает себе под нос, пиная пластиковую бутылку, которая валялась на асфальте. Она отскакивает со смешным звуком, напоминающим лошадиное цоканье, а Чан думает о том, какой же он все-таки жалкий, раз в его сердце все еще трепещут бабочки от мысли о том, что Чонин скажет “я сейчас все объясню”. — Мне нужно с тобой серьезно поговорить. — твердо говорит Чан, подходя к стойке кассы, из-под которой слышно шуршание. На секунду шуршание усиливается, а затем оттуда выскакивает незнакомая Чану девушка, которая бьется головой об угол стойки и панически смотрит на него огромными глазами. — Вы кто? — обалдело спрашивает она, держась за голову. — А вы? — теряется Чан. — Где Чонин? — Не знаю, у него сегодня выходной. — с опаской говорит девушка, оглядывая полицейскую форму Чана. — Могу дать его номер, если что-то серьезное. — Нет, спасибо. — вздыхает Чан. — У меня есть его номер. Простите за беспокойство. — Ага. — отвечает незнакомка, утыкаясь к себе в телефон. Чан тяжело шлепается на лавку, на которой еще совсем недавно они сидели вместе с Чонином. Сейчас это ощущается так, будто было в прошлой жизни. Он не спеша достает телефон. — Да? — голос Чонина звучит каким-то далеким и потрескавшимся, словно он на расстоянии тысячи километров от Чана. В какой-то мере, так теперь и есть. — Нам нужно серьезно поговорить. — как попугай, повторяет Чан. Весь его словарь сузился до слов “серьезно поговорить”, но он еще даже не придумал, что он будет говорить. — Я дома. — просто отвечает Чонин. Он не задает никаких вопросов, не истерит и вообще не выражает ни одной из тех реакций, которую ждал Чан. — Приходи. Он видит и ощущает себя как будто со стороны, пока идет в сторону домика, утопающего в цветах. Словно это кто-то другой медленно пересекает маленький пляж, периодически наступая на хрустящие ракушки и засохшие водоросли, пытаясь унять ноющую боль в сердце. Солнце выжигает свои узоры у Чана на шее, но он этого не замечает. Дорожка, давно кем-то заботливо выложенная плиткой от начала сада до двери, кажется ему бесконечной. В самой середине садика запах цветов множится на жару, создавая ощущение того, что Чан находится в центре перезревшего фрукта, который вот-вот лопнет. Он ощущает слишком мало и слишком много одновременно. В ушах гудит собственное сердце и шуршащий гул морской воды. Чонин открывает ему дверь еще до того, как он доходит до последней плитки, испорченной трещиной посередине. Он выглядит по-домашнему уютным в своих огромных спортивных штанах и толстовке, и больше всего на свете Чану хочется его обнять, но теперь он не может себе этого позволить. Сжимая кулаки, он подходит к Чонину ближе и понимает, что на его лице что-то изменилось. Это большие очки в тонкой металлической оправе. — Ты носишь очки? — удивляется Чан. Чонин поднимает руку и чешет переносицу. — Ты пришел сюда только чтобы сказать это? Чан еще раз осматривает его с ног до головы и ощущает неприятный кувырок в горле, когда видит, что Чонин второй рукой сжимает нож. — Зачем тебе нож? — Я чищу картошку. — сухо отвечает Чонин, поворачиваясь к Чану спиной. — Заходи, поговорим на кухне. Внутри дом оказывается куда более темным, чем представлял его себе Чан. Он был похож на морской грот, где стены угрожающе смыкались вокруг. Чонин провел его через темный и тесный коридор к гостиной, а оттуда по скрипучему полу они прошли на кухню. Чонин со вздохом шлепнулся на старый белый стул, жестом приглашая Чана сделать то же самое. Тот осторожно присел на шаткую деревянную конструкцию, оглядывая небольшое помещение. Доски, которыми были выложены стены, давно облупились и облезли, а белая краска свисала с них струпьями. Казалось, что потолок с круглыми старомодными лампами нависает слишком низко, от чего Чану резко стало дискомфортно. Главным источником света на кухне была вторая дверь, которая вела на заднее крыльцо и белая мебель, слегка слепящая глаза. Повернув голову налево, Чан ощутил острую иглу боли в сердце. На втором столе, заботливо отодвинутым подальше от плиты и холодильника, стояла пузатая ваза с его букетом, который уже давно увял. — Что ты хотел сказать? — спрашивает Чонин, не глядя на Чана. Солнце из задней двери падает прямо на него, создавая вокруг золотистый ореол. Он действительно никогда не подходил этому затхлому месту. — Зачем ты соврал мне? — тихо спрашивает Чан, сжимая в руках грубоватый краешек стола. — Насчет чего именно? — неожиданно спрашивает Чонин. Сердце Чана резко проваливается в желудок. Сколько бы всего он отдал за то, чтобы Чонин сказал ему что-то вроде “ты все неправильно понял”. Скормил бы очередную ложь, от которой у Чана бы снова поселились бабочки в животе. Сказал бы, что у него есть злой близнец. Чан ждал многого, но не того, что Чонин сразу и безучастно все признает. — Насчет своего возраста. — говорит Чан, сжимая стол все крепче в своих руках. Чонин поднимает руку с ножом к лицу и чешет им переносицу. Он не торопится отвечать, но явно и не выглядит загнанным в угол. Он выглядит так, будто ему все равно, с тоской осознает Чан. — А какая разница? Как будто бы что-то изменилось. — Конечно изменилось бы. — севшим голосом отвечает Чан. — Я бы тогда… не стал делать этого всего. я бы не стал с тобой спать я бы не отдал тебе свое сердце на серебряном блюде хотя я знал что у меня не было шансов уйти с того момента как первый раз тебя увидел Чонин наконец-то смотрит ему прямо в глаза, и этот взгляд острый, Чан ощущает его где-то под ребрами. — Это не имеет никакого значения. — говорит он ледяным голосом. — Мы все равно не смогли бы быть вместе. Или ты собирался увезти меня отсюда как принц на коне? — Я… — на секунду теряется Чан. — Я бы что-нибудь придумал, если бы ты хоть раз сказал мне правду. Чонин со вздохом отбрасывает нож на стол и пинает ведро с картошкой. Эмоции начинают вылезать на его лицо, и теперь он выглядит злым и расстроенным. — Помнишь, ты говорил, что не знаешь, что с нами будет завтра? Вот тебе ответ на твой вопрос, Кристофер Бан Чан: ничего не будет. Ты уедешь, забудешь меня и будешь жить долго и счастливо. А я буду жить как-нибудь. Без тебя. — Ты мог просто сказать мне правду. — повторяет Чан каким-то умоляющим тоном. Он бы и рад проявить твердость характера, но в присутствии Чонина она куда-то пряталась на уровень шести футов под землей. — Я хотел твоего внимания. — просто говорит Чонин. — И я знал, что ты никогда бы не стал проводить со мной время, зная, что мне шестнадцать. Чана даже несколько шокирует бесхитростность этого заявления. Но ведь оно правдиво. Он действительно бы не стал интересоваться Чонином, если бы знал, что он еще ребенок. Или стал бы? Какой-то мерзкий голос в голове с придыханием объясняет ему, что он слишком сильно влюблен в Чонина, чтобы так просто от него отказаться из-за возраста. Но в то же время это неправильно. И Чан знает, что ничего уже не будет прежним. — Мы можем быть друзьями. — вяло говорит Чан, сам ощущая всю фальшь своих слов. Чонин хмыкает, тоже понимая это. Он берет нож и возвращается к картошке. Чану хочется сказать что-то веское, мудрое; ему хочется доказать и Чонину, и себе, что он ответственный человек, который не собирается портить ребенку всю будущую жизнь, но вместо этого из его рта выходят самые жалкие и трусливые слова, которые он когда-либо говорил. — Я надеюсь, ты понимаешь, что лучше никому не рассказывать, что мы переспали? — осторожно спрашивает он, вцепившись в край стола побелевшими пальцами. Произнесенные вслух, эти слова оказались еще более гадкими, чем представлялось до этого. — Если это все, что тебя волнует, то не беспокойся. Я никому ничего не скажу. — в глазах Чонина видно что-то, похожее на презрение, и Чан окончательно ощущает себя куском говна. — Чонин, ты замечательный. Я думаю, что ты заслуживаешь того, чтобы быть счастливым с кем-то. С кем-то, кто твой ровесник и кто будет лучше для тебя, чем я. С кем-то, кто не будет прятать тебя, как грязный секрет. — И правда. Жаль, что для меня нет никого лучше тебя. — отвечает Чонин, глядя ему в глаза с каким-то отчаянием. Неожиданно раздается хлопок двери. Лицо Чонина тут же искажается будто от зубной боли. — Это мой брат. — говорит он несчастным голосом. — Вот говно. Чан оборачивается к двери, за которой стоит пыльный полумрак. Он переводит глаза на Чонина и видит в его глазах что-то похожее на панику. Сынмин заходит кухню с явным намерением что-то сказать, но когда он видит Чана, то заметно теряется и тормозит. — Господин следователь? Что вы тут делаете? Чонин что-то натворил? — спрашивает Сынмин, и не дожидаясь ответа тут же переводит внимание на Чонина. — Что ты сделал? — Ничего. — бурчит тот, возвращаясь к картошке. — Мы просто разговаривали. — Вы опрашивали моего брата? — Чана уже в который раз поражают глаза Сынмина. Они одновременно безучастные и тревожные, неуверенно двигающиеся по помещению, не задерживаясь ни на ком. — Нет. — твердо говорит Чан. — Мы просто разговаривали. По-дружески. Сынмин опирается бедром на стол, преграждая Чану вид на Чонина. — Никак не возьму в толк, о чем вам разговаривать. Если вы хотите опросить по этой херне, которой занимаетесь, так и скажите. Чонин несовершеннолетний, и вы не имеете права его опрашивать без моего соглашения. Чану до ужаса хочется заскрипеть зубами или сказать что-нибудь грубое, но затем он вспоминает слова Рюджин и дает заднюю. — Мы правда просто беседовали по-дружески. Мне жаль, если я вас расстроил. Сынмина устраивает такой ответ, и он поворачивается к Чонину. — Тебе не стыдно? К тебе пришел взрослый человек из полиции разговаривать, а ты сидишь и при нем картошку чистишь. Убери это все и сядь нормально. Быстро. — Все в порядке. — вмешивается Чан. — Меня это не смущает. — А меня смущает. — уже громче повторяет Сынмин, опираясь на стол. — Чонин, я с кем разговариваю? Убери это все быстро, говорю. Чонин с грохотом отшвыривает нож прямо на пол, встает и уходит с кухни. Где-то в глубине дома раздается хлопок двери. — У него трудный возраст. — сообщает Сынмин Чану. — Давайте я вас провожу. Чан чувствует своим затылком изучающий взгляд Сынмина на себе, пока они идут обратно. Когда Чан выходит за дверь и оборачивается, чтобы попрощаться, Сынмин неожиданно спрашивает его: — Вы действительно дружите с моим братом? — Чонин хороший мальчик. — быстро отвечает Чан, а затем понимает, как странно это звучит. Вот дерьмо. — Мы часто болтаем, когда я захожу в магазин. Сынмин хмыкает, пристально глядя на него. — Я вам вот что скажу, господин следователь. Чонин может и хороший мальчик, но в последнее время он совсем отбился от рук и сейчас с ним трудно. Мой вам совет — не тратьте на него свое время. С этими словами Сынмин захлопывает дверь. Уже почти уходя с линии пляжа, Чан кидает последний взгляд на дом. Он хочет увидеть Чонина в каком-то из окон и хотя бы нафантазировать, что с ним все в порядке, но единственное окно, которое он видит, затянуто простыней изнутри. Отвернувшись, Чан быстрым шагом идет в сторону леса, чтобы побыстрее добраться до дома. Вскоре выясняется, что это было ошибкой: Чан растерянно замирает на небольшой полянке, озираясь вокруг. Его окружает плотное кольцо из темных деревьев, которые выглядят совершенно одинаково. Подавив панику, Чан пытается вспомнить, как они шли здесь с Чанбином, но становится только непонятнее. Если в ситуацию есть вход, то из нее должен быть и выход, верно? Еще пару минут Чан растерянно наворачивает круги, пытаясь выглянуть хоть что-то знакомое, пока не слышит слабый гудок машины сзади от себя. Значит, там шоссе. Он почти что бежит, проламываясь через ветки и молясь, чтобы его версия оказалась правдой. Когда он все-таки оказывается возле дороги и может спокойно дальше идти домой, Чан понимает, что его тревожило в этом лесу с того самого момента, как Чанбин показал ему место, где нашли тело: человек, который положил его туда, хорошо ориентировался в пространстве и не раз ходил через этот лес без риска заблудиться. Чан с трудом доползает до ванной, в которую садится уже совершенно раздавленным. Что же он натворил? Неожиданно целостная картина того, что произошло, что он сам сделал со своей жизнью, свалилась как наковальня на голову. Все пошло наперекосяк. Своими же руками он все испортил, беззаботно спустив в унитаз все свои моральные принципы за возможность оказаться в штанах у подростка. Но это была лишь половина проблемы. Вторая начиналась с того, что ему понравилось. Впервые за долгое время он ощутил себя живым, наполненным чувствами и желаниями. И вызвать их мог только один человек — тот, за один взгляд в сторону которого Чан теперь мог получить выстрел солью в задницу как минимум. Ему всегда казалось, что между своими желаниями и принципами нужно выбирать последнее, но как выяснилось, он просто еще никогда ничего не желал по-настоящему. Вытирая голову полотенцем, Чан смотрит в зеркало, ощущая себя так, будто по ту сторону стекла стоит незнакомец с потухшими глазами. Этот человек слишком беззаботно отдавал свои силы и сердце людям, которые не могли дать ему ничего взамен. Особенно больно то, что это сделал Чонин — человек, ради которого Чан был готов почти на все. Сможет ли он все-таки отказаться от него и вернуться к нормальной жизни? Чан верит в это, потому что он сильный человек, и он справится с этим дерьмом. Но на самом деле он очень слаб, поэтому он садится на кровать и со вздохом открывает диалог с Чонином. Чан думает о том, какой, в сущности, тупой и бесполезный у них вышел разговор. Он шел к Чонину домой с распахнутым сердцем, желая закрыть болезненный гештальт; он ждал, что возможно будет драма, будут слезы, но в конце концов они придут к какому-то решению. Но этого не произошло. Как и все остальные их разговоры, этот вышел бессмысленным и пустым, словно Чонин намеренно не хотел никогда быть с ним честным и серьезным. От этого осознания Чану становится еще хуже, и он отшвыривает телефон. я просто хотел твоего внимания — Зачем ты так поступил? — спрашивает вслух Чан у пустоты. — Я ведь действительно влюбился в тебя. Эти слова неприятно жгут язык. Ведь это же был он, Кристофер Львиное Сердце: благородный человек с безупречным характером. Люди восхищались им, родители гордились, а начальство хвалило. Такие, как он, не должны были влюбляться в несовершеннолетнего человека и продолжать надеяться на то, что все как-нибудь разрулится. Возможно, он слишком много гордился собой, забыв, что гордыня является грехом. И теперь жизнь посмеялась над ним, но Чан не знал, что страшнее: это падение или то, что он не может остановиться. Он ненавидит сам факт признания того, что он все равно любит Чонина несмотря на то, что тот врал ему. Что он все равно сохраняет глупую надежду, что если немного подождать, что если посильнее зажмуриться, что если не наступать целый день на швы на плитках, то все разрешится чудесным образом, и они смогут быть вместе, и более того: смогут быть вместе счастливы. За рыцарем в сияющих доспехах все это время скрывался маленький мальчик, который тоже хотел, чтобы его любили просто за то, что он есть. Чан со вздохом подбирает телефон с пола, возвращаясь к диалогу с Чонином. Он колеблется, думая, как он теперь должен говорить: сохраняя между ними дистанцию, но по-прежнему с теплом и открытостью, чтобы Чонин всегда знал, что может к нему прийти. Он понимает, что не должен этого делать; ему следовало оборвать все связи с Чонином в ту же секунду, как он узнал, сколько ему лет, но что-то внутри него противится этой идее. Ему нужно оставить для себя хотя бы небольшой шанс на счастье.

Кристофер Бан Чан привет, Чонин. я пойму, если ты не захочешь со мной разговаривать, но я все равно напишу тебе это сообщение. мы так и не смогли сегодня нормально поговорить, поэтому придется так. я надеюсь, что ты знаешь, насколько ты на самом деле мне нравился. я правда был счастлив с тобой и благодарен за все, что между нами было. поэтому я не хочу ставить точку в нашем общении, а хочу остаться для тебя близким человеком. в английском языке есть такая фраза — “significant other”. она означает не друга, не любовника, не родственника, а просто другого важного для тебя человека. таким я хочу для тебя быть. пожалуйста, знай, что я не злюсь на тебя.

Чан нажимает кнопку отправки, не перечитывая то, что написал. Он знает, что если начнет читать, то наверняка сотрет и никогда больше не найдет в себе сил сказать Чонину то, что хочет. Но даже то, что он написал, кажется ему каким-то искажением собственных желаний, словно его чувства не могли быть выраженными обычными словами. Чан мог выразить то, что чувствовал по отношению к Чонину только когда бережно держал его в своих руках как хрупкую, редкую птицу, которая рано или поздно все равно улетит. Немного подумав, Чан дополняет сообщение.

Кристофер Бан Чан и прости за то, что ты поссорился с братом из-за меня

Чан уже прижимает подушку к щеке в бесплодной попытке уснуть, когда он получает сухое сообщение.

Ян Чонин все в порядке

И Чан ничего не отвечает на эту очевидную ложь, потому что он ничего не может сделать. Всю свою жизнь Чан бежал от человека к человеку в поисках похвалы и поддержки: казалось, что он существует только как отражение света в глазах других, что он чувствует себя живым, только когда кому-то нужен. Как наркоман в поисках дозы, Чан стремился к тому, чтобы всегда быть хорошим и надежным, помогать другим и игнорировать собственные желания ради чужого “спасибо”. Но чего на самом деле хочет он сам? Чан уже давно не пытался ответить себе на этот вопрос. И сейчас ему кажется, что ответ его не обрадует. Перед сном он представляет себе чтобы было бы, если бы он встретил Чонина при других обстоятельствах. Мир, где ему уже есть восемнадцать или мир, где у Чана нет никаких моральных устоев. Вселенная, где Чонин и Чан все-таки стали заниматься музыкой, а потом пересеклись бы в коридоре одной компании. Вселенная, где Чонин работал бы учителем начальных классов, а Чан все еще в полиции, но их бы познакомили общие друзья на вечеринке. Множество миллионов параллельных вселенных, в которых при встрече Чонин и Чан остаются вместе, зацепившись друг за друга среди пустоты и космического мусора. И почему-то он уверен, что ни в одной из них он не захотел бы отпускать Чонина. Эти мысли одновременно и приятные и тревожные, заставляющие его сердце сжиматься в груди от осознания, что он не хочет проживать ту судьбу, которая дана ему сейчас. Теперь он точно понимает то, что чувствовал Джисон. На другом конце города Чонин обнимает подушку и мечтает о том, чтобы он никогда не встречал Чана вообще.