Темные воды

Голубоватый свет телевизора заливает темную комнату, отражаясь в глазах Чонина. Ночное телевидение не предлагает ничего более интересного, чем магазин на диване, но Чонина это вполне устраивает. Все, что угодно, лишь бы не закрывать глаза. Он знает, что в ту же секунду, как он закроет глаза и поддастся сну, он с невероятной точностью будет видеть одну и ту же картину: его нога соскальзывает по мокрой траве, он пару раз неловко взмахивает руками, а затем падает, попутно спотыкаясь обо что-то твердое и большое, что позже окажется телом Джисона, раскинутым в прогалине. В лесу чертовски темно, Чонин ничего не видит, но он ощущает неприятную липкость на руках, опирающихся на землю, а также странный сладковатый запах, от которого почему-то становится тревожно. Он включает фонарик на телефоне, и первое, что бросается в глаза: его руки испачканы не только во влажной почве, но и в крови, как и его штаны. Трясущимися руками Чонин направляет фонарик себе под ноги, а затем немного поодаль, где узкий луч света сталкивается с мертвым лицом Джисона, наполовину залитым кровью. Время будто замерло, пока Чонин в глубоком шоке переводил фонарик на его тело, а точнее то, что от него осталось. Он наконец понимает, что было таким мягким и липким под его руками: внутренние органы. Чонин снова падает, на этот раз на зад, и быстро отползает, пока не утыкается спиной в небольшую насыпь. Он не знает, чего ему хочется сделать больше: заорать, сблевать или просто отключиться. Трясущимися руками он набирает номер Хенджина. — Чонин? Почему так поздно? — голос Хенджина в трубке звучит озадаченным. — Я нашел труп. — дрожащим голосом отвечает Чонин. — Чей? — спрашивает Хенджин. — Джисона. — отвечает Чонин, и это последнее, что он говорит перед тем, как разрыдаться. Он буквально воет в трубку Хенджину о том, как ему страшно, что он один в лесу, что он ничего не видит, что везде кровь, которую он ощущает даже у себя на языке. Чонин буквально подлетает на диване, когда кто-то касается его плеча. Он резко открывает глаза и понимает, что все-таки заснул и попал в лимб своего единственного ночного кошмара, который теперь будет с ним до конца жизни. — Ты че орешь? — сонно спрашивает Сынмин. — И почему телевизор работает? Время два часа ночи. — У меня ночной кошмар. — неохотно отвечает Чонин, начиная вставать с дивана. — Кошмар будет у меня, когда придет счет за электричество. — сухо отвечает Сынмин. — Если тебе настолько страшно, можешь спать со мной в одной комнате. — Воздержусь. — так же сухо отвечает Чонин, уходя в свою комнату. Он не видит, как за его спиной болезненно дергается лицо Сынмина. Вместе с Джисоном умерло и что-то в Чонине. Какая-то серебряная ниточка надежды на то, что все станет лучше, была обрезана той же рукой, что убила Джисона. Чонин стал плохо спать и перестал есть мясо, потому что каждый раз, когда он видел сырую, красноватую плоть, ему казалось, что его руки снова падают в теплую липкость чужого тела. Он не пришел на его похороны: никогда ни с кем не обсуждал его смерть, то, как ему не хватает Джисона. Свои воспоминания о Джисоне Чонин бережно охранял от окружающего мира, и не был готов делиться ими даже с Кристофером Бан Чаном, в которого он так сильно влюбился за такой короткий срок. В конце концов, он имел право ничего не говорить: во-первых, он действительно не так много знал о Джисоне, а во-вторых, все, что он знал, уже было записано и внесено в протокол. Незачем было бередить старые (точнее, очень свежие) раны. Чонин был уверен, что Чан бы это понял. Но была и еще одна причина, о которой Чонин предпочитал не думать: он хотел, чтобы Чан был искренне заинтересован в нем, а не просто пытался выжать из него показания. Одна мысль о том, что этот красивый парень с ямочкой на щеке запишет его слова в блокнотик, а затем исчезнет из его жизни, была просто невыносима. В конце концов, Джисон уже умер, а внимание нужно живому Чонину. Так он и рассудил, закинув муки совести на чердак, заперев их на амбарный замок. Чонин, несмотря на юный возраст, на самом деле знал много вещей; не знал он только того, что ему делать со своим сердцем, когда он видит Чана с его добрыми глазами и самой светлой в мире улыбкой. И вот — может, потому, что Чан был мастером нужных слов и нежных прикосновений, может, потому, что Чонин вел собачью жизнь и никогда не знал настоящей любви, а может, потому, что земная ось наклонилась и на секунду все сбилось со сценария — они встретились и влюбились друг в друга. Чонин знал, что Чан его оставит. Но мечтательная пустота его сердца всю жизнь ждала, чтобы ее заполнили. ***

17.09.2021

Он познакомился с Джисоном неожиданно и как-то легко, словно сама судьба вбросила старшего ему в руки. Ясным сентябрьским днем Чонин сидел на школьной крыше, куда он часто уходил, чтобы побыть одному, когда услышал, что за его спиной скрипнула чердачная дверь. — Разглядываешь свои владения? — раздался веселый голос. Чонин обернулся и увидел господина Хана, учителя начальной школы. На его лице была самая широкая улыбка из всех, которые Ян когда-либо видел. — Вы будете на меня жаловаться? — с ужасом спрашивает Чонин. Он знает, что ученикам запрещен вход на крышу. И знает, что господину Хану это тоже прекрасно известно. — С чего бы? Я тоже хочу тут посидеть. — сообщает господин Хан и вдруг безмятежно садится прямо на поверхность крыши в своих светлых брюках. — Господин Хан, тут грязно. — с ужасом говорит Чонин. — Да? — у учителя комически округляются глаза. — Ну ничего уже не поделаешь. Кстати, можешь называть меня просто Джисон. — Я Чонин. — Я знаю. — тепло улыбается ему Джисон. — Как твои дела, Чонин? Чонин теряется. Обычно никто не спрашивает, как у него дела. Йеджи и Феликс догадываются по его лицу, а Сынмину просто наплевать. Хенджин и Чанбин не в счет — дай им волю, они бы целыми днями спрашивали бы как у Чонина дела и приставали со всякой ерундой. — Да так себе. — признается Чонин, кладя подбородок на колени. Перед ним, как на ладони, вся школьная территория, окруженная аккуратно подстриженными деревьями. — А ваши? — Обращайся ко мне на “ты”. У меня тоже так себе. — доверительно говорит ему Джисон, копируя позу Чонина. — Что случилось? — Физика. — могильным тоном отвечает Чонин. Джисон сочувственно присвистывает. Некоторое время они молчат, но вскоре учитель снова начинает говорить. — Если ты хочешь, я могу стать твоим репетитором. — Правда? — Чонин поворачивается к нему с надеждой в глазах. — Ты знаешь физику? Джисон снова улыбается ему той самой улыбкой, от которой Чонину хочется петь. — Скажу тебе по секрету: это я открыл теорию относительности. Я написал об этом в патентное бюро, но мое письмо перехватил Эйнштейн и присвоил все себе. Чонин смеется, качая головой. Внутри засело какое-то теплое чувство и отказывается отлипать. — Ты бы меня очень выручил. — Договорились! Буду ждать тебя после уроков каждую среду и пятницу. — бодро говорит Джисон, хлопая Чонина по плечу. — Мой кабинет на третьем этаже, 328. — Есть, сэр. — выпрямляет спину Чонин. Джисон оставляет свою руку на его плече, а затем кидает взгляд на часы и шокировано подпрыгивает. Чонин не может сдержать улыбки: господин Хан выглядит в точности как кролик из Алисы в Стране Чудес. — Ох, Чонин. Заболтался я с тобой, а мне на урок пора. — озадаченно говорит Джисон, будто не знал собственного расписания. — ну-ка посмотри, у меня жопа не грязная? — Нет. — шокированно отвечает Чонин. Джисон сияет от полученного ответа. — Супер! Был рад с тобой подружиться, Чонин. Буду ждать у себя на занятиях, да и так забегай, если захочешь поболтать. — Я тоже был рад. — севшим голосом говорит Чонин, провожая взглядом резво убегающего Джисона. Чонин прижимает ладони к щекам. Они горят, и Чонин уверен, что если бы мог увидеть себя со стороны, то они были бы алыми, как маки. — Он хочет со мной дружить. — говорит он вслух, не веря своему счастью. ***

30.06.2022

Джисону пришлось не всему учить Чонина: многие вещи он умел и сам. Например, врать. Как и многие дети, выросшие без особого присмотра, он был действительно виртуозным лжецом. Чонин мог бы гордиться собой, но, к сожалению, был только один человек, которому он не мог врать: он сам. Каждый день он все глубже увязал в собственном вранье, и уже никому не мог раскрыть правду о том, как же он на самом деле несчастен и нуждается в помощи. Как бы он хотел все исправить, даже если уже поздно. Чонин понял, как все исправить, жарким летним днем, когда однажды посреди улицы его пронзило, словно нож, ощущение бессмысленности собственной жизни. В голове Чонина собрался пазл, где он сам всегда был лишней деталью. Это от него все проблемы. Чонин сам, что-то в самой его сути, является причиной, почему почти каждый день ощущается как пытка. Он просто должен убить это в себе. Убить себя. Чонин наконец-то понял, что необходимо было подставить в уравнение. Алхимическая формула “что вверху, то и внизу” действительно работает. И там, и там был ад, и единственным способом избежать его было выйти из игры. Вернувшись в тот день домой, Чонин неторопливо открыл аптечку, оценивая ее содержимое. Сынмин был анестезиологом, он хорошо разбирался в лекарствах и держал дома только самые надежные. Чонин верил в то, что они окажутся достаточно надежными для того, что он задумал. Он торопливо высыпал все содержимое аптечки себе на кровать, будто уже не мог дождаться собственного конца. Активированный уголь и таблетки от головной боли полетели в сторону, оставляя только самое важное: пачки таблеток от давления, а еще успокоительные и какое-то снотворное. Ни в чем себе не отказывай, думал Чонин, высыпая сразу все себе в ладонь. Оттянись напоследок, советовал он сам себе, пока запивал эту смесь разномастных капсул водой из под крана. Чонин с шумом поставил стакан на стойку для посуды и пошел в свою комнату. Дневное солнце за окном мягко роняло свои лучи на его кровать с небрежно cмятым постельным бельем. Она выглядела как гроб, накрытый белым. Сначала ничего не произошло. Чонин даже немного расстроился тому, что его единственная попытка сделать хоть что-то правильно окончилась так бесславно. Затем постепенно появилось странное незнакомое ощущение, будто его укачивает на небольших волнах, как в хрупкой лодочке посреди моря. Чонин зажмурился, представляя, как он погружается в темную воду. Сквозь сумрачную толщу еле-еле пробивались внешние звуки, которые казались лишними. Он просто хотел исчезнуть. Все тело ощущалось тяжелым, как будто сверху Чонина придавило обломками собственных надежд. Во рту резко стало сухо, а в голове появился звук, похожий на поезд, проезжающий где-то далеко-далеко. Вот бы он взял меня с собой, с тоской думал Чонин. Я не хочу быть здесь, я хочу быть там, где меня не существует. Чонин пытался представить себе куда бы он мог уехать на этом поезде, но его шум постепенно начал заслонять все мысли в голове. Да и вообще, думать стало резко трудно. Каждая мысль весила будто тонну, а Чонину нужно было как Сизифу толкать ее в крутую гору, только чтобы потом она растворилась, оставляя его в странном ощущении вакуума в голове. Вода сомкнулась над его головой. Сквозь шум Чонин услышал как кто-то заходит домой. Он закрыл глаза поплотнее. Уже поздно. Если бы ангелы-хранители захотели бы его спасти, то этот человек зашел бы в дом еще полчаса назад. Или час? Чонин не знал, сколько он лежал в центре собственной жизни, обездвиженный и с ужасной сухостью во рту. Возможно, прошли уже сутки. Возможно, он уже умер. Чонин попытался пошевелить пальцами на руке. Они поддавались, но неохотно и лениво, как иногда бывает, когда сильно отлежишь руку. Дверь с его комнату со скрипом открылась, и в комнату зашел Сынмин с пакетом в руках. Видимо, заходил за продуктами. Он что-то говорил, Чонин видел, как двигался его рот, но он ничего не понимал. Поезд в голове приближался все быстрей. — Чонин, ты в порядке? — он наконец-то что-то слышит. Сынмин сидит на корточках прямо около кровати. — Нет. Я отравился. — даже немного с торжеством говорит Чонин. Он поражен тем, что все еще может говорить. Его собственный язык кажется распухшим, как у утопленника. Сынмин хмурится и кладет ему руку на лоб. — Чем? Мы с тобой утром ели одно и то же. Ты какую-то херню после школы съел? — Нет. — говорить становится все труднее. — Я специально отравился. Лекарствами из аптечки. Лицо Сынмина резко становится настолько полным ужаса, что Чонин видит это даже сквозь искаженную пелену, застилавшую ему взгляд. — Ты с ума сошел. — севшим голосом говорит Сынмин. — Мне плохо. — честно признаётся Чонин. Он не знает, что он под этим подразумевает: то ли то, что сейчас его тошнит, и он ощущает непонятную судорожную тревогу во всем теле, то ли всю свою жизнь. Сынмин резко встает и уходит к двери, не оборачиваясь на Чонина, и на секунду ему кажется, что это действительно конец. Сынмин уйдет и не поможет ему, он оставит его умирать, и Чонин действительно перестанет существовать так же просто, как свет перегоревшей лампочки. Сглатывая непрошенные слезы, Чонин еще плотнее зажимает глаза. Поезд в голове уже совсем близко: от его свиста закладывает уши. Чонин представлял себе свою собственную смерть красивой, даже немного утонченной. Идеальная молодая смерть, наполненная красотой. Но это были исключительно фантазии. Сейчас, умирая в собственной кровати, Чонин чувствовал внутри какое-то гниение, бурлящий процесс разложения. Он остро ощущал какую-то мерзость, от которой было невозможно избавиться, и которая проявится еще ярче в ту же секунду, когда он окончательно потеряет контроль над своим телом. Вспышкой паники в голове проносится мысль о том, что это была ошибка. Раньше Чонин полагал, что он не боится смерти, потому что не был привязан к жизни, но неожиданно в его голове возникло множество вещей, ради которых он жил все эти годы. Он больше никогда не сможет увидеть море, больше никогда не сможет зайти в “Парадайз” и взять три шарика мороженого, больше никогда не сможет поваляться на кровати с Йеджи, болтая о всякой ерунде, больше никогда не сможет ощутить поцелуй летнего солнца на носу. Чонин ощущает, как на глаза наворачиваются непрошенные слезы. Он больше никогда не сможет увидеть свой маленький цветочный сад, в который было вложено столько заботы и любви. Ему никогда на самом деле не хотелось умереть. Ему хотелось просто получить эту заботу и любовь обратно. Спустя десять минут или десять лет кто-то берет его за плечо и усаживает на кровати: наверное, это Сынмин. Чонин с тоской думает о том, неужели Сынмин никогда не отьебется от него, но потом кто-то с силой дает ему пощечину, и это уже совсем не похоже на Сынмина. Чонин с трудом открывает глаза, но все еще не может им поверить: перед ним сидит Ли Минхо. Последний раз он видел его в этом доме больше пяти лет назад. Скорее всего, это галлюцинация, вызванная отчаянием перед смертью. Ресницы Чонина трепещут, и он чувствует, как снова близок к тому, чтобы отключиться, но не может, потому что Минхо пихает ему что-то в рот. — Глотай, или я запихну в тебя это силой. — бесстрастно сообщает Минхо. В руках у него что-то, что похоже то ли на длинную клизму, то ли на садовый шланг. Чонин явно не собирается это глотать. Однако выясняется, что Минхо совсем не шутил по поводу “запихнуть в него силой”. Чонин ощущает, как шланг касается стенок его желудка при каждом движении, и это самое ужасное, что он когда-либо испытывал в своей жизни. Эта трубка торчит прямо из горла, мешая нормально дышать, а когда он пытается вдохнуть глубже, то ощущает это в собственном желудке. Физическое тело — это мерзко, с ужасом осознает Чонин. Оно слабое, несовершенное, просто набор склизких кусков мяса, соединенных между собой. На ум снова наползают внутренние органы, освещенные лучом фонарика. — Мы не уйдем отсюда, пока вода в этом тазике не будет чистой. — говорит Минхо, показывая Чонину на пустой таз. Тот хочет спросить, откуда в нем должна взяться вода, но следующие несколько часов дают ему очень наглядный ответ на собственный вопрос. Когда, наконец, это бесконечная ночь заканчивается, и Минхо уходит с тазиком из комнаты Чонина, тот без сил валится на спину, глотая горькую слюну и ощущая, как она постепенно спускается по пищеводу в желудок, повторяя путь, истерзанный до этого зондом. Он поворачивает голову набок и видит маленькую, круглую луну, висящую посреди густой темноты. Это мог бы быть добрый знак, если бы Чонин в них верил. В его жизни нет смысла. До встречи с Чаном осталось всего несколько дней, но он об этом еще не знает. Дверь в его комнату еле слышно скрипит, но Чонин не поворачивается лицом к вошедшему. Он и так знает, что Сынмин единственный, кто может зайти. Кровать рядом слегка прогибается, и вскоре тело Чонина неловко приобнимает рука Сынмина. Брат никогда не обнимал его, но сейчас Чонину уже все равно. В конце концов, это лишь половина правды. Вторая состояла в том, что Чонин тоже никогда не обнимал его. У него нет ни сил, ни желания, обнять в ответ или оттолкнуть. Чонин ощущает себя марионеткой, которую бросили без управления. Они лежат молча, а за окном луна медленно скрывается за облаком. В комнате висит тяжелый мрак и смесь из запахов лекарств и рвоты. — Зачем ты это сделал? — Сынмин спрашивает так тихо, что это могло бы показаться галлюцинацией. — Я устал. — просто отвечает Чонин. У него действительно нет каких-то аргументов. Он просто ощущает себя лишним в собственной жизни. Чонин не знает, как объяснить своему приземленному и рациональному брату, что он не хотел умереть. Он просто хотел перестать существовать, раствориться в воздухе. Сынмин действительно на это ничего не отвечает, только обнимает его крепче. Когда Чонин просыпается утром, он уже один в постели. Его попытка самоубийства провалилась. Той ночью ничего не произошло. Или наоборот, произошло, и его судьба раздвоилась, приняв оборот, где в одной из вселенных он продолжил жить и встретил Чана, а в другой остался лежать мертвым на полу собственной комнаты. Честно говоря, он так никогда и не поймет, какой расклад был бы лучше. *** Вкус смерти усилил в Чонине жажду жизни: теперь, когда жизнь снова была перед ним, ему захотелось немедленно вцепиться в нее и оторвать самый лучший кусок. В ту ночь он дал себе обещание, что теперь все будет по-другому. В нем проснулась невиданная раньше жадность до людей, ощущений, событий; Сынмин полагал, что мальчику понадобится время на восстановление, но вместо этого Чонин окунулся в новоприобретенную жизнь с головой. Ему хотелось всего и сразу. Но самое главное он охранял как секрет: ему до безумия хотелось влюбиться по-настоящему. Но в то же время смерть стала все чаще возвращать его мыслями к Джисону. Воспоминания о нем были как мешок с конфетами, в который Чонин иногда запускал руку по праздникам; не слишком часто, чтобы они не потерлись и не потеряли блеска. Как Джисон смешно раскидывал руки в стороны при их встрече, будто Чонин мега-звезда, и видеть его огромная удача, как он искренне и весело смеялся, не заботясь о том, что при этом можно буквально видеть его гланды, как смешно надувались его щеки, когда он ел и как он был влюблен в Минхо. В присутствии своих друзей Чонин всегда делал вид, что его тошнит, когда обсуждают отношения. Он притворялся, что любовь — это что-то из дешевых и вульгарных романов. Его действительно тошнило: но не от любви, а от того, как сильно он ее хотел. По ночам, ворочаясь в холодной скрипучей кровати, он мечтал о том, чтобы был кто-нибудь, кто хотел бы его обнять и держать в своих руках. Чтобы у него было то, что есть у Джисона и Минхо — нечто похожее на маленький огонек, который виден только им двоим. ***

16.05.2022

Чонин сидел в магазине, повторяя домашку по истории, когда в дверь зашли Джисон и Минхо. Обычно Джисон приходил один, потому что Минхо много работал, поэтому видеть их вместе было достаточно непривычно, несмотря на то, что они были парой уже пять лет. Даже со стороны прилавка Чонин мог слышать, как Джисон смеется над чем-то, хлопая Минхо по руке. Тот же смотрел на него с улыбкой, от которой у Чонина скрутило живот. Вот бы кто-нибудь так посмотрел на него, просто потому что он тоже существует и хочет любви. Он голодными глазами разглядывает Минхо и Джисона, впитывая все улыбки, которыми они обмениваются. К тому моменту, как пара подходит к кассе, Чонин чувствует внутри себя черную дыру, которую невозможно заткнуть. — Привет, Чонин! Я рад, что сегодня именно твоя смена. — Джисон весь светится. Чонину остается лишь гадать, какую в этом роль играет присутствие Минхо. Тот стоит немного поодаль Джисона, неловко улыбаясь Чонину. — Привет, Джисон. А я рад, что ты… вы пришли. — Чонин смущенно улыбается, дергая себя за ухо. Он всегда немного терялся от внимания Джисона, которое казалось всеобъемлющим и невероятно интенсивным, обхватывая его как огромное пуховое одеяло, а сегодня с ним еще был Минхо. Чонин буквально вырос с ним, поэтому он сразу узнал это ощущение того, будто тебя разглядывают под лупой. Минхо всегда так смотрел. — Привет, Минхо. — Привет. Не знал, что вы, ребята, друзья. — немного нервно ответил Минхо. Прижимая к груди упаковку огурцов, он отодвинулся еще дальше, к полкам. — Я…не знал. Больше он ничего не говорит. Чонин пробивает покупки, болтает с Джисоном, рассчитывает их, дает Джисону сдачу, и все это время в его голове бьется мысль о том, как было бы здорово, если бы Минхо хоть раз спросил, как у Сынмина дела. Как у них двоих дела. Много раз, когда Чонин пересекался с Минхо на улице или в магазине, ему хотелось спросить: “почему ты так поступил с моим братом?”. Непонятная, но сильная обида душила изнутри. Ему был нужен ответ. Хоть какой-нибудь ответ на то, зачем он он сломал Сынмина, оставив на его месте пустую оболочку. Но этого не происходит. Минхо, вежливо улыбаясь, выходит из магазина, пока Джисон продолжает рассказывать истории, которые считает смешными только он. Но Чонин все равно смеется. Во-первых ему не трудно порадовать Джисона, а во-вторых он действительно делает эти истории смешными. Своими сияющими глазами, вдохновленными жестами и широкими улыбками. Чонин глубоко убежден, что в мире нет такого второго человека, как Джисон. Тот, словно решая добить слабое сердце Чонина, наклоняется к нему и треплет его по голове. — Хорошего тебе дня, Чонин. Я завтра постараюсь опять зайти. Ради такого дела даже сегодня уничтожу все чипсы в доме, чтобы появился повод. — Я всегда мечтал о том, чтобы у меня был такой старший брат, как ты. — неожиданно вываливается изо рта Чонина. Он и сам не понял, как это вышло. Джисон улыбается ему еще шире и снова треплет волосы. — Значит, я буду твоим вторым старшим братом. Только ш-ш-ш. — он наклоняется к Чонину, прикладывая пальцы к его губам и делая испуганное лицо. — Сынмину ни слова. *** Если жизнь — это подготовка к аду, то Сынмин был готов к нему как минимум последние десять лет. Ему часто говорили что он начисто был лишен воображения, но его это устраивало: во всяком случае, он не фантазировал себе невесть что о жизни, а всегда опирался на факты. Тем больнее ему было понимать, что он действительно был плохим братом для Чонина, и это был не плод его воображения. Он не должен был быть настолько груб с тем следователем. В конце концов, тот был большой шишкой из столицы, а Сынмин не любил наживать себе проблем. Он даже специально посмотрел его имя на сайте департамента. Сынмин очень не хотел связываться с теми, чьи имена есть жирным шрифтом на сайте департамента полиции. И он против того, чтобы Чонин с ними связывался. Это никогда не приводит ни к чему хорошему. У Сынмина вообще было отточенное чутье на что-то плохое, что могло произойти. Возможно, это было от того, что с ним никогда не происходило ничего хорошего. Но будущие проблемы он мог почуять еще задолго. Сынмин действительно не планировал вести себя с Чаном по-хамски. Но восхищение и обожание с которыми на него смотрел его собственный брат, ранило его сильнее, чем он хотел признавать. О, сколько бы вещей Сынмин мог отдать, чтобы Чонин смотрел так на него. Восхищался бы им, любил бы его. Или хотя бы не ненавидел. За последний пункт Сынмину было бы не жалко и отдать левую руку. Коридор, по которому тихо шел Сынмин, ничем не освещался, но ему было все равно. Он жил в этом доме всю жизнь, знал каждый угол и каждую скрипучую половицу. Дойдя до двери в комнату Чонина, Сынмин затормозил и глубоко вдохнул. Он пару секунд поколебался, стоит ему заходить или нет, но в душе уже и так знал ответ. У него никогда не хватит силы духа зайти и извиниться. Ночной ветер, который оказался несколько холоднее, чем думал Сынмин, визжал, выл и кашлял под сводами деревянного потолка, но даже через такой шум и толстую дверь, Сынмин мог слышать, что Чонин плачет в своей комнате. Он не выходил оттуда с момента, как взбесился на Сынмина во время прихода этого полицейского и, видимо, все это время плакал. Это разрывало сердце Сынмина. Но он ведь просто хотел защитить Чонина, убедиться, что он в безопасности. Всю свою жизнь Сынмин хотел только этого. Но его собственное сердце и руки оказались слишком неумелыми для того, чтобы выражать любовь и заботу. Он вообще редко выражал чувства и уж тем более почти никогда не плакал, жалея себя. На самом дне жизни люди плачут гораздо реже, чем от них ожидается, потому что знают, что во-первых это не закончится, а во-вторых их никто не пожалеет. Сынмин рано распрощался с надеждой на то, что станет лучше. Он собирался уехать учиться после школы в другой город, стать членом спортивной команды, потом найти себе работу. Сынмин не сомневался в том, что у него все получится. Его всегда хвалили в школе, отмечая прилежность и высокий интеллект. Жизнь казалась ему бесконечной асфальтированной дорогой, по которой он может бежать в любом направлении. Даже сами мысли об этом были приятные и освежающие. Скорее на волю, свалить из этой дыры — вот о чем думал Ким Сынмин в свои шестнадцать лет, пока шел домой из школы и крутил кольцо ключей на пальцах. Чего он точно не ожидал, так это полицейского на скрипучем крыльце собственного дома. К ноге легавого жался его младший брат, который выглядел зареванным. Сынмин нахмурился. Чонин никогда не был плаксивым ребенком. Как в замедленной съемке коп поднялся со ступеньки, поправил шляпу, а затем открыл рот и Сынмину на пару минут показалось, что он потерял слух: не мог же полицейский на полном серьезе говорить Сынмину, что тот стал сиротой. Полицейский пару раз похлопал его по плечу, полагая это моральной поддержкой, а затем ушел, не оборачиваясь, оставив Сынмина стоять на обломках собственной жизни с кучей гирь на сердце и маленьким ребенком на руках. С тех пор его тошнило при одном виде полицейской формы. Он никуда не уехал из этой дыры. Не смог. Чонин связал его по рукам и ногам, глядя на него своими глазами-пуговицами, в которых с каждым годом Сынмин видел все меньше родного. Для того, чтобы вырасти из потери и стать сильнее, необходим акт воли; Сынмин оказался на это неспособен. Его разъедала изнутри глупая, детская обида на родителей из-за того, что они оставили его в такой ситуации. Одно дело если бы родители драматично и долго умирали на своей тяжелой кровати, умоляя его перед смертью позаботиться о Чонине, но они просто взяли и разбились в автокатастрофе со стремительной скоростью, словно им самим не терпелось заглянуть за горизонт собственной жизни. Там оказалась чернота. Это могло стать началом падения или толчка ото дна: Сынмин, разумеется, выбрал первый вариант. Вся его жизнь превратилась в ожидание собственной смерти сидя на этом дне. И ко дну его тянул Чонин. Сынмину пришлось бросить все, чтобы позаботиться о нем. Он действительно любил Чонина, но так никогда и не смог с ним сблизиться. Ему часто хотелось усадить его на диван в гостиной, взять за руки и устроить ему допрос: а ты вообще меня любишь? А испытываешь ли ты ту же боль от потери родителей, что и я? Будем ли мы когда-нибудь близки? На собственного брата Сынмин смотрел, как на человека, который попал вместе с ним в передрягу, но по какой-то волшебной причине сумел выбраться и исцелиться, оставив Сынмина валяться на дне. Но все-таки он не мог сказать, что Чонин в полном порядке: мальчика преследовала почти маниакальная жажда внимания и любви, помноженная на убеждение, что он никому и никогда не понадобится. Сынмин и хотел бы исцелить это сам, но не смог. — Куда ты собрался в таком виде? Откуда у тебя вообще эта блузка? — Сынмин растерянно и неуклюже пытается обойти Чонина, чтобы рассмотреть со всех сторон. — Отъебись. — мило сообщает ему Чонин. — У Феликса взял. Закусив губу, Сынмин оглядывал своего брата с ног до головы. Перед ним стоял совершенно чужой ему человек. На красивом лице Чонина был виден отпечаток презрения, который появлялся каждый раз, когда он видел Сынмина. — Ты вторые сутки ночуешь не дома. — осторожно говорит Сынмин. Он надеется, что Чонин поймет, что он хотел сказать “я беспокоюсь за тебя”. Судя по тому, как тот скривился, надежды были беспочвенные. — Тебя ебет? — Прекрати так со мной разговаривать! — возмущается Сынмин. — А то сейчас вообще никуда не пойдешь. Чонин со скучающим видом опирается о дверь, сложив руки на груди. Он смотрит на Сынмина как на какое-то насекомое, которое он случайно раздавил в летней траве, и теперь необходимо смыть липкие и мерзкие останки с собственного тела. — А как ты меня остановишь? Сынмин пару раз открывает и закрывает рот, не зная, что сказать. Он чувствует себя беззащитным и буквально голым от собственной бесполезности и презрения Чонина. — Где ты ночевал вчера? — с отчаянием спрашивает он. — Не твое дело. — отвечает Чонин, поворачиваясь спиной и открывая дверь. — Приду завтра. Когда Чонин уже спрыгивает с последней ступеньки крыльца на плитку, Сынмин больше не может держать в себе обиду и раздражение. Он всю жизнь работает, чтобы обеспечить этого говнюка, и это то, что он получает взамен? Сынмин не намерен спускать ему это с рук. — Чтобы завтра в полдень был дома. Иначе потом до конца лета будешь сидеть под домашним арестом. Пускать к тебе тоже никого не буду, понял? Чонин оборачивается, явно намереваясь ему что-то ответить, но Сынмин хочет оставить этот раунд за собой. — Ты меня тоже бесишь, если что. — продолжает он. — Иногда я не понимаю, как ты можешь быть такой свиньей после всего, что я для тебя сделал. Но видимо, ты просто не умеешь по-другому. Между ними повисает тяжелая тишина, которую можно резать ножом. Чонин пару минут смотрит на него немного растерянно и обиженно, и на кошмарную секунду Сынмину кажется, что сквозь его красивое взрослое лицо снова проступает зареванный облик ребенка. Но затем Чонин быстро надевает на лицо непроницаемую маску и пожимает плечами. — Иди нахуй. — бросает он через плечо перед тем, как быстро уйти. — Сам иди нахуй! — кричит ему вслед Сынмин. Ветер швыряет ему в лицо собственные слова. Он смотрит Чонину вслед, пока тот не превращается в маленькую фигурку на горизонте. Чонин выглядел таким одиноким и беззащитным, пока уходил от Сынмина по этому пляжу. Если бы Сынмин умел говорить хоть на одном из языков любви, то он бы догнал его, извинился, обнял и сказал бы, что любит. Собственная воображаемая версия в голове Сынмина делала это все уже тысячу раз, в то время как он стоял на месте, как приклеенный, судорожно вцепившись в дверной косяк. Это все было бесполезно. Все всегда было бесполезно. Вернувшись к себе в комнату, Сынмин ложится на кровать и закрывает глаза. Солнце струится через окно, легкий ветерок гладит его по лицу. Ему снова двенадцать лет, и с ним еще не произошло ничего плохого. *** Чонин быстро шел, засунув руки в карманы. Влажная дорога петляла и расплывалась перед ним, потому что он опять плакал — плакал так сильно, что при каждом вдохе края носа горели огнем. Все тело тоже болело, будто он был смятой консервной банкой с помойки. Он чувствовал себя так далеко не в первый раз. И не в последний. Так ведь будет продолжаться до бесконечности, верно? Чонин крепко зажмуривается, но при первой же вспышке света нервно открывает глаза. Когда-то он прочитал, что от подобных вспышек может развиться эпилепсия, а смертельных болезней Чонин боялся еще больше, чем одиночества. Ему с детства казалось, что с ним фундаментально что-то не так, что в нем есть какой-то изъян, отличающий его от других, но в то же время он ужасно боялся того, что подобный изъян обнаружится. Он поделился своими мыслями с Йеджи, но она только лишь фыркнула и сказала, что единственное, что может быть с ним не так — это аутизм. Чонин спросил про аутизм у Сынмина, но тот отказал ему в нем. — К сожалению, — сказал ему Сынмин, не отводя взгляда от телевизора, — с тобой все нормально. Не придумывай себе диагнозов. Тогда Чонин понял, что отвратительная жизнь — тоже своеобразный вариант нормы. Для того, чтобы дойти до дома Йеджи, ему нужно было пройти мимо полицейского участка и главной площади. Но Чонин больше никогда не сможет проходить мимо этих мест спокойно. Они были связаны с Чаном, и теперь разрушены для него. Точнее, он сам позволил им разрушиться. Он точно знает, что если сейчас свернет на широкую ленту дороги между полицейским участком и домом, в котором жил Чан, его раздавят воспоминания, оставив на его месте влажное, полное боли месиво на разогретом солнцем асфальте. Столько мест для него теперь будут болезненными из-за этих блядских воспоминаний. Чонин утирает нос, морщась от обжигающей боли. Он больше никогда не сможет вернуться даже в то место, которое всегда дарило ему душевный покой, потому что там Чан впервые поцеловал его. И ведь он сам показал ему эту поляну — хотел поделиться самым сокровенным, что у него было. Но неважно, сколько ты готов отдать, если никто не хочет брать. Чонин придурок, потому что позволил себе слишком много слабостей в его присутствии. Он стал уязвимым, и теперь настало время пожалеть об этом. И как же легко было все между ними испортить — Чонину достаточно было просто оказаться самим собой. Проходя по песочной дороге мимо забора из рабицы, Чонин яростно пинает пыльную и мятую бутылку из-под газировки на дороге. Его голова похожа на перегруженный компьютер, где открыто тысяча вкладок, и в каждой есть что-то о Чане. Чонин бы и рад избавиться хотя бы от одной мысли о нем, но ради этого ему придется, по-видимому, сделать лоботомию. Морщась, словно от зубной боли, Чонин вспоминает последнее сообщение от Чана. Оно было хорошим — видно, что Чан писал его искренне. Он все делает искренне. Чонин мог представить себе его обеспокоенное, немного усталое, но как всегда доброе и открытое лицо, пока он писал это сообщение, ломал пальцы, стирал, хмурился в экран, колебался перед тем, как отправить. Проблема была в содержании этого сообщения. Теперь Чан относится к нему, как к ребенку. Для Чонина это нечто вроде презрения, засунутого в коробку от хэппи-мила. Комнату Йеджи он любил больше, чем собственную. Она не менялась годами: все та же двухспальная старая деревянная кровать, шкаф, одна дверца которого никогда не закрывалась, рабочий стол, заваленный школьным хламом и огромный плюшевый медведь, никогда не покидавший угла комнаты. Чонин знал, что одной из причин были постоянно отклеивающиеся в том углу обои. — И тебе привет. — не отрываясь от учебника говорит Йеджи, когда Чонин проходит мимо нее и сразу падает в кровать. — Я устал. — коротко говорит Чонин и ложится на спину поудобнее. Он мысленно пересчитывает трещины на потолке: три штуки, как и всегда. Странным образом его это успокаивало. Словно треснутая, испорченная вещь все равно может продолжать спокойно существовать дальше; может быть, и у Чонина получится. — Когда ты уже перестанешь быть задротом и делать домашку? — Тогда же, когда ты перестанешь заваливаться ко мне без приглашения и ложиться на кровать в уличной одежде. — бросает ему Йеджи, но они оба знают, что в этом нет попытки укусить. Чонин поглаживает кончиками пальцев имя Йеджи, вырезанное ручным ножиком на изнанке изголовья кровати. Она сделала это, когда ей было двенадцать, и Чонин принес в эту комнату раскладной ножик чтобы похвастаться. Интересно, знает ли об этом Хенджин? Он ненавидит, когда портят вещи. Чонин не знает, что под кроватью если и его вырезанное имя, запрятанное, как интимный секрет. Он должен сказать Йеджи о том, что с ним происходило последнее время. Даже не должен, а искренне хочет этого. Но даже в дружбе Чонин держался несколько обособленно, словно оставляя себе пространство для маневра. Он не любил обнажаться перед другими людьми, и не от того, что боялся того, что они могут нанести удар, а просто не видел в этом смысла. Йеджи не знала ни о Чане, ни о попытке суицида, ни о многом другом. Блаженное неведение Йеджи о проблемах Чонина во многом делало эту дружбу наиболее комфортной для него. Но теперь ему казалось, что он сойдет с ума, если не поделится с кем-нибудь тем, что с ним произошло. — Почему люди ведут себя так, будто шестнадцать лет — это еще детство? Шестнадцать уже гораздо ближе к восемнадцати чем, например, четырнадцать. — задумчиво говорит Чонин, продолжая до боли в глазах вглядываться в трещины. Он сможет сказать Йеджи правду. Просто начнет издалека. — Не хочу тебя расстраивать, но шестнадцать находится ровно посередине между четырнадцатью и восемнадцатью. — отвечает Йеджи, не оборачиваясь. — И к чему это ты? Чонин сжимает зубы. Теперь, когда осталось сказать всего ничего, он неожиданно понимает, что не знает, как это сказать. — Я хочу рассказать тебе кое-что. — неохотно говорит Чонин. Йеджи мгновенно разворачивается на стуле, делает два шага до кровати и падает на живот прямо у ног Чонина. Она кладет подбородок на руки, а ее глаза смотрят на Чонина с любопытством и обеспокоенностью. У нее такие же глаза, как у брата, как бы Йеджи не плевалась огнем, утверждая, что вообще не похожа на этого урода. — Я вся превратилась в огромное ухо. — заявляет Йеджи, подминая себе подушку под живот. Чонин медлит с продолжением. Он уже чувствовал себя уязвимым, и ему не понравилось это ощущение. Жалость по отношению к себе он и вовсе ненавидел — она ощущалась как унижение. Но это же Йеджи. Она никогда не заставит его так себя чувствовать. — Помнишь, ты говорила про полицейского с классной жопой, которого видела в нашей школе? — Помню ли я? Ох, мальчик, я такого никогда не забуду. — Йеджи переворачивается на спину с нехарактерным для нее звуком, напоминающий одинаково взвизгивание и всхлип. Чонин не может ее обвинять, потому что если бы его спросили, что он ощущал, когда видел Чана, то он издал бы такой вопль, что спугнул бы всех птиц в округе. — По нему сразу видно, что он приезжий, потому что тут таких мужчин днем с огнем не сыщешь. Я чуть не упала на колени и не начала молиться прямо на лестнице, что уж говорить об наших кошелках-училках. Я думаю, от здания еще пару суток исходили вибрации женской энергии. Йеджи заканчивает страстный монолог на одном дыхании с блестящими глазами. Некоторое время они с Чонином просто смотрят друг на друга, а потом не выдерживают и начинают смеяться. — Ладно. — выдыхает Йеджи, успокоившись. — А что ты хотел сказать? Что-то про этого полицейского? — Ну, — осторожно говорит Чонин, подбираясь на кровати, неожиданно чувствуя себя голым. — если говорить коротко, я с ним переспал. Он может видеть как нейтральное выражение лица Йеджи осыпается, будто штукатурка, оставляя за собой каменную маску. — Это было ужасно несмешно. Я забираю назад все те разы, когда я вообще смеялась над твоими шутками. — сухо говорит Йеджи, но по ее лицу видно, что она вполне верит в услышанное. — Я не шучу. — вяло отвечает Чонин. Ему не хотелось ей что-то доказывать. Он так устал. Каждое утро последней недели, в которое он просыпался, ощущалось как жестокая насмешка. — Я правда переспал с ним. Кровать в ногах Чонина прогибается: Йеджи аккуратно встает с нее и делает несколько шагов назад, глядя на Чонина так, будто он только что кого-то убил. — Ты не шутишь. — наконец заключает Йеджи. Она выглядит, как одинокий замерзший голубь на жердочке, застыв в какой-то странной напряженной позе. — Долго же до тебя доходило. — пытается отшутиться Чонин, но даже сам не ощущает в своих словах и намека на веселье. На секунду все в комнате ощущается чужим: и старая мебель, и свет из окна, и даже Йеджи с бледным лицом. — Он тебя изнасиловал. — с ужасом говорит Йеджи. — О, Господи, какой кошмар. Чонин даже не успевает перебить ее, потому что Йеджи начинает тараторить со страшной скоростью. — Слушай, не переживай об этом, окей? Мы посадим его в тюрьму. Я расскажу обо всем Хенджину, и он его голыми руками придушит, а то, что останется, посадит в тюрьму. Все будет хорошо. Я не дам тебе испортить себе жизнь из-за какого-то придурка. Все будет хорошо. Мы его уничтожим. — Ты дура. — вздохнул Чонин. — Никто меня не насиловал. Йеджи шлепается обратно на кровать с глупым выражением лица. Она снова притягивает к себе подушку и начинает нервно тянуть ее за кончик. — Что ты имеешь в виду? Чонин медленно облизал губы, собираясь с мыслями. Всю свою жизнь он боялся именно этого — оказаться лицом к лицу с собственными чувствами, признать их наличие и то, какую власть они над ним имеют. Может быть, столкнуться с его худшими страхами было не так уж и плохо. Во всяком случае, это было необходимо. — Он хороший. Я ходил с ним на свидание. Даже на несколько. И я думаю, что люблю его. Я впервые почувствовал себя по-настоящему счастливым. Это были тяжелые слова, которые жгли горло изнутри, но в ту же секунду, как Чонин их произнес, ему стало легче. Он понял, что уже давно должен был это признать. Возможно, полюбить кого-то — не такое уж и поражение, как ему казалось. — Боже мой. — все, что смогла ответить Йеджи. — Да, спасибо за сочувствие. — ехидно отвечает Чонин, а затем все ехидство и сила духа резко покидают его тело, и он неожиданно начинает рыдать. — О Боже. — глупо повторяет Йеджи. Она никогда не видела, как Чонин плачет, хотя они провели вместе буквально всю жизнь. Это глубоко шокировало ее: у Йеджи возникло ощущение, что образ Чонина, который она всегда носила в голове, только что разрушился как карточный домик. Он тоже бывает слабым, ему тоже нужна помощь, ему не так плевать на все, как кажется — все эти мысли бегали у нее в голове, пока она пыталась понять, как действовать дальше. Утешать людей никогда не было сильной стороной Йеджи, но она всегда страстно желала видеть близких ей людей счастливыми. Она была человеком дела, а не слов, поэтому плотно сжала челюсти, чтобы не сказать ничего глупого или лишнего. Схватив со стола пачку носовых платков, Йеджи резко уселась на колени возле Чонина и одним движением неловко обняла его. Они оба когда-то давно сказали друг другу, что не являются тактильными людьми, но сейчас это казалось единственно правильным решением. Тело Чонина казалось ей чужеродным объектом в собственных руках. Йеджи крепко зажмурила глаза, чтобы не заплакать самой, и начала раскачивать его из стороны в сторону. Когда Чонин перестает трястись в ее руках, Йеджи аккуратно отстраняется, все еще сжимая платок в руке. Она начинает бережно промакивать Чонину лицо, а затем с какой-то яростью, не понятной ни ей, ни Чонину, вытирает ему рот. — Ну, все. — неловко говорит она, все еще не до конца понимая, что произошло. — Тебе лучше? Чонин фыркает, из-за чего на его лице снова появляется смесь слез и соплей. Йеджи безжалостно вытирает и ее. — Он был первым человеком, кого я по-настоящему заинтересовал. — понуро говорит Чонин, опустив голову на колени. — Но это неправда. — мягко возражает Йеджи. — Ты интересуешь меня. И Феликса. И многих других. — Ты не понимаешь, о чем я. — вздохнул Чонин. “Ну куда уж мне” хочется грубо сказать Йеджи, но она сдерживается. Вместо этого она спрашивает: — А он в курсе сколько тебе лет? Что он вообще говорит? — Что он не может со мной встречаться, потому что мне шестнадцать, но хочет со мной общаться. — неохотно отвечает Чонин. — Мудак. — фыркнула Йеджи. — Трахать тебя ему ничего не мешало, а потом вдруг проснулась совесть. Опомнился. — Он не знал, сколько мне лет. — Чонин испытывает потребность в том, чтобы защитить Чана. — Я сказал ему, что мне девятнадцать. — Мда. — вздохнула Йеджи, подтягивая под себя ноги. — Так, стоп, подожди. Что значит, что он хочет продолжать с тобой общаться? Чонин пожимает плечами, ковыряя край одеяла. На этот вопрос у него самого нет ответа. — Я не знаю. — честно говорит он. — Я даже не знаю, есть ли смысл надеяться на лучшее. Йеджи сжимает его за руки с нерешительной улыбкой. Ей хочется сказать так многое, но она понимает, что сейчас не тот момент. Возможно, нужный момент никогда не наступит, но сейчас важнее всего поддержать Чонина. — Я просто хочу, чтобы ты знал, что я всегда буду на твоей стороне. — твердо говорит Йеджи. — Ты мой самый лучший друг. Я всегда буду рядом, когда тебе трудно. — Ты тоже мой самый лучший друг. — искренне говорит Чонин, улыбаясь. Ему действительно повезло иметь Йеджи в этой жизни. Возможно, в прошлой он спас кому-то жизнь. Неожиданно их прерывает стук в дверь. Йеджи закатывает глаза. — Вечно этот говнюк появляется в самый неудачный момент. Чего тебе? — последнюю фразу она кричит в сторону двери. — Я привез еду из макдака. — раздается голос Хенджина с той стороны. — Спускайтесь. Чонин перепрыгивает через ступеньку, пытаясь поспеть за Йеджи, когда на его плечо ложится рука. Он удивленно оборачивается, сталкиваясь взглядами с Хенджином. Тот выглядит очень задумчивым и смотрит на Чонина с каким-то беспокойством в глазах. — Если тебя что-то тревожит, ты всегда можешь поговорить со мной. — неожиданно говорит Хенджин, предлагая вместе с этой фразой маленькую улыбку. — Да нет, все нормально. — осторожно отвечает Чонин. Хенджин в ответ на это лишь кивает и сжимает его плечо перед тем как мягко подтолкнуть вниз. Уходя обратно, Чонин последний раз оборачивается чтобы взглянуть на единственное место, которое было похоже на дом для него. Его взгляд напарывается на Хенджина, который стоит на крыльце, сложив руки на груди, и смотрит ему вслед. *** В конце концов, Чан всегда был слишком хорош для него. Карл Саган говорил, что все в мире сделано из звездной пыли, но Чонин считал, что Чан ни за что в жизни не смог бы быть сделан из чего-то похожего на пыль. Он был самой настоящей звездой, упавшей с неба прямо Чонину в руки. Чонин со вздохом отложил на кровать книгу. Он не мог концентрировать мысли ни на чем, кроме воспоминаний о Чане и о самом себе в его руках. Это было единственное место в его жизни, где он ощущал себя дома. Чонин на пробу обнимает сам себя, и это ощущается еще более жалко и грустно, чем казалось ему до этого. В душе он был всегда беспросветно одинок, и этот мрак мог развеять только Чан, но он ушел. Чонин запрокидывает голову и больно бьется об изголовье кровати, но все равно сдерживает слезы. Он не может позволять себе плакать так много и часто. Что-то должно произойти, чтобы этот кошмар кончился. — Чонин? Он резко поворачивает голову, глядя на Феликса, который мнется возле двери в его комнату. Всегда робкий и пугливый, как маленький олененок, даже если знает, что его ждут. — Заходи, чего стоишь? — фальшиво бодрым тоном говорит Чонин, приподнимаясь на кровати. — Хочешь порубиться в приставку? — Нет. — осторожно говорит Феликс, присаживаясь на край кровати. — Я хочу поговорить о тебе. Ты меня тревожишь в последнее время. Феликс был терпеливым. В силу собственной мягкости он не умел давить на людей, чтобы они были честными с ним, но зато ему не было равных в ожидании и в том, чтобы отмечать мелочи. Он знал Чонина не так давно как Йеджи, но он многое успел понять. Феликс всегда догадывался, что Чонин что-то скрывал от них: он видел это по мечтательному мерцанию в его глазах, словно Чонин был за тысячу километров отсюда. Как будто он кого-то ждал, а вся его повседневная жизнь была лишь способом скоротать это ожидание. Сам Феликс приехал в этот город два года назад, пытаясь спастись от травли в старой школе. В новую он шел с тоской, застрявшей в горле, думая, что обречен на повторение истории снова и снова. Слишком худой, слишком женственный, слишком робкий и мягкотелый. Но вместо этого он встретил Чонина и Йеджи, которые оказались лучшими людьми в мире. И если не для всех, то для него точно. У Феликса впервые в жизни появились люди, которых он мог назвать настоящими друзьями. И он не мог спокойно смотреть на то, как Чонин страдает. Со стороны он выглядел почти как обычно, но Феликс ощущал эту тяжесть, ловил ее в тревожных глазах Чонина и в том, как тот резко обрывал фразы, будто больше не видел смысла что-либо говорить. Чонин что-то скрывал, и это что-то разъедало его изнутри. — Я влюбился. — просто говорит Чонин. Если разговор с Йеджи его чему-то и научил, то это тому, что иногда нужно сказать то, что лежит тяжелым камнем на душе. — Так это же здорово. — улыбается Феликс. Что-то мешает ему искренне порадоваться: возможно, это тишина, которая повисла после признания, а может и отсутствие малейшей тени счастья на лице Чонина. Чонин пожимает плечами и отворачивается от Феликса. Он берет в руки оставленную на кровати книгу и начинает ожесточенно ее листать, будто что-то из чужих фантазий поможет ему найти ответы на свои вопросы. — Что-то не так? — мягко уточняет Феликс, чувствуя, что Чонин снова закрывается от него. — Все не так. — мрачно отвечает Чонин, снова захлопывая несчастный томик. — Мы не можем быть вместе. — Почему? Ты ей не нравишься? — искренне удивляется Феликс. Он не мог представить себе девушку, которая бы не захотела встречаться с Чонином. Он был именно таким, какие нравятся девушкам: красивый, немного неловкий и стеснительный, вызывающий желание опекать. — Послушай, Феликс. — неожиданно резко говорит Чонин. — Я тебе сейчас все расскажу, а ты обещай не перебивать и не кричать, хорошо? — Хорошо.— ошеломленно говорит Феликс. Чонин делает глубокий вдох. Он сможет. — Во-первых, это не девушка. — аккуратно говорит он. Феликс ничего не говорит, просто продолжает смотреть на него своими теплыми глазами. — Он… старше меня. И он не отсюда. Приехал из столицы в наш отдел полиции по работе. Феликс поднимает руку. — Говори уже. — закатывает глаза Чонин. — Ты хочешь сказать, что влюбился в следователя, который приехал сюда расследовать убийство господина Хана? — уточняет Феликс. — Именно так. — Где ты вообще его увидел? Вы знакомы? — хмурится Феликс. Что-то в его голове не сходится. Чонину и хотелось бы, чтобы все воспоминания о Чане вымерли и ушли под воду, дав ему спокойно жить дальше, но жизнь сама заставляет их вытаскивать и тасовать целыми днями. — Мы познакомились на пляже около моего дома. Я соврал ему о своем возрасте, и вскоре мы пошли на свидание. Потом на еще одно одно. — Чонин делает паузу, готовясь перейти к самому важному. — У нас был секс. Потом я понял, что влюблен в него, но он узнал правду о том, что мне шестнадцать, и теперь мы не можем быть вместе. Здорово, правда? Ничто и никогда в жизни Феликса не готовило его к подобной информации. Первую минуту он просто сидит, пытаясь все это переварить. — Охуеть. — наконец говорит он. Дальнейшие слова как-то не идут на ум, но Феликс попытается. — Даже не пытайся ни в чем винить себя. Это с его стороны неправильно. Как он мог тебя использовать и бросить? — Он не использовал меня. — с жаром возражает Чонин. — Он говорил, что тоже любит меня. Говорил, что я особенный. Феликс смотрит на него с жалостью. — Прости, но звучит так, будто он обычный педофил. Они все ищут доверчивых детей, а потом пудрят мозги словами “ты особенный”, “ты так непохож на остальных в твоем возрасте”, берут свое и исчезают. — Но это неправда. — Чонин чуть не плачет. — Он не знал, сколько мне лет. — Откуда ты знаешь? — жестко спрашивает Феликс. — Он из полиции. Он мог в любой момент посмотреть тебя в базе данных, раз уж ты его интересовал. Не думаю, что он тупой. Слова Феликса бьют Чонина гораздо сильнее, чем он хотел бы это признать. Он ведь действительно даже не задумывался, врет ли Чан ему. От мысли о том, что Чан просто играл с ним, потому что хотел секса с кем-то несовершеннолетним, у Чонина поднимается желчь к горлу. Какое-то омерзение, смешанное с ненавистью к себе, давит на него изнутри; он почти физически ощущает, как разбухает. Чонин понял, что он снова плачет, только когда Феликс обнимает его и бубнит ему какие-то слова утешения. Какой же он стал размазней. И это тоже вина Чана. — Я не хочу сказать, что не верю тебе. — осторожно начинает Феликс, когда чувствует, что Чонин почти успокоился. — Я просто переживаю за тебя. В этих отношениях у него вся власть — он старше, влиятельней и опытней. Ты не можешь ему никак противостоять. Я поэтому и тревожусь. Я не хочу, чтобы тебя использовали. Ты заслуживаешь гораздо большего. Пока Феликс это говорит, он чувствует, как внутри него закипает злость на этого следователя. Как он мог так поступить с Чонином? Да, возможно Чонин не ангел, но он же просто безобидный подросток. Феликса всегда учили уважать старших, но этот полицейский перебьется. — Он самый удивительный человек из всех, кого я встречал. — неожиданно благоговейно говорит Чонин. — Мне никогда в жизни так ничего не хотелось, как быть с ним. Я думаю, что я по-настоящему влюблен. — Ага. — отвечает Феликс, не желая показаться невежливым. — Ты гей? — Не знаю. — задумчиво отвечает Чонин. — Мне просто было… любопытно. Теперь, наверное, да. Но только для него. — Ага. — снова говорит Феликс. — Ты, кстати, его видел? — с надеждой спрашивает Чонин. Возможно, один взгляд на Чана мог бы исцелить Феликса. — Нет, спасибо. — вежливо говорит Феликс. — Теперь и смотреть боюсь. Мало ли тоже любопытство в жопе от одного его вида заиграет. Чонин швыряет в него подушкой, и Феликс отклоняется со смехом. На секунду все снова нормально, не считая того, что уже ничего не будет прежним. — Мое предложение о приставке все еще в силе. — повторяет Чонин, ясно давая понять, что он больше не намерен обсуждать свою личную жизнь. — Я бы поел чего-нибудь. Есть чего? — спрашивает Феликс, со вздохом вставая с кровати. — Сынмин что-то готовил вчера. — рассеянно говорит Чонин. — Я сегодня еще не ел, нет аппетита. — Я не буду трогать еду Сынмина даже десятиметровой палкой. — отрезает Феликс. — Да и может в жопу эти видеоигры? Давай сходим куда-нибудь поедим. Они молча идут по узкой улице, сталкиваясь плечами. У каждого в голове слишком много своих мыслей и забот, чтобы поддерживать хоть какой-нибудь разговор. Но в голове Феликса назойливо бьется идея, которая сначала кажется ему сумасшедшей, а затем — единственно верной. — Эй. — небрежно кидает Феликс. — Как его зовут? — Кристофер Бан Чан. — отвечает Чонин, даже не уточняя, о ком идет речь.