Темные воды

Если спросить его о точном числе, когда все пошло не так, то Сынмин не сможет ответить. Слишком много разных дат, каждая из которых оставляла на сердце маленькие зарубки. Была ли это смерть родителей? Или когда Чонин первый раз сказал, что он его ненавидит? Нет, все было совсем не так. Скорее всего, это был уход Минхо. Пять лет назад Сынмин стоял на крыльце своего же дома и видел картину, к которой привык с самого детства: Минхо уходит по небольшой дорожке, выложенной из плитки, чтобы завтра вернуться снова. Но в тот день было одно исключение: они оба знали, что Минхо не вернется.  Он должен был вырезать Минхо из себя, избавиться от него, пока тот не пустил в него корни; но лето в том году стояло очень жаркое и Минхо гнил в сердце Сынмина живьем, будто нарыв. Все в его организме было отравлено именем Минхо, все, что он делал, несло в себе его отпечаток. Только Минхо знал, насколько ему всегда было тяжело. И только он мог нанести настолько болезненный удар.  Сынмин смахивает с лица непрошенные слезы ярости и боли, пока пытается закрыть кухонный ящик. В нем что-то застряло, из-за чего он не может задвинуться, и это доводит Сынмина до белого каления.  — В этом доме хоть что-то будет, блять, работать или нет? — кричит он прямо на ящик, обессиленный от злости. Ящик не отвечает. Сынмин предпринимает последнюю попытку закрыть его, и когда тот не поддается, он яростно вырывает его из шкафа и швыряет прямо на пол. На секунду он оглушен звоном вилок и других рассыпавшихся приборов, а когда приходит в себя, ему хочется плакать. Воспоминания о Минхо всегда портили ему день, и сегодня не стало исключением. 

17.07.2017

В тот день было ужасно душно. Они с Минхо сидели на диване в гостиной, соприкасаясь липкими от жары коленями и плечами. Шум вентилятора почти полностью заглушал фильм, идущий по телевизору, но им было все равно. В такую погоду все равно ничего не соображалось и не смотрелось. Сынмин периодически бросал взгляды за окно, глядя, как Чонин бегает по пляжу с воздушным змеем, подаренным Минхо. Он переживал, как бы мальчик не забежал слишком глубоко в море, хоть и делал вид, что ему вообще неинтересно, что делает Чонин.  Он перевел глаза на красивый, точеный профиль Минхо. Волосы на его висках слегка взмокли от пота и прилипли к коже, но даже так он оставался самым красивым человеком на земле. Сынмина восхищало в Минхо абсолютно все. Люди считали его холодным и грубым, но Сынмин знал другую сторону Минхо: его нежные улыбки, ласковые жесты, сияющие глаза, когда он видел что то красивое.  Минхо замечает, что Сынмин смотрит на него, и лениво поворачивает голову к нему. В его глазах стоит нечитаемое выражение. Некоторое время они просто смотрят друг на друга, а затем Минхо снова отворачивается к телевизору.  — Я завтра иду на свидание. — говорит Минхо таким будничным тоном, будто это самая обычная вещь в мире.  Сынмин буквально может слышать громкий треск, с которым внутри него что-то ломается. Позже он часто будет возвращаться к этой страшной минуте, мучаясь мыслями что было бы, если бы он повел себя по-другому. Смог бы он сохранить Минхо в своей жизни, пусть и не в той роли, в какой хотелось бы? — С кем? — спрашивает Сынмин севшим голосом.  — С Джисоном. Парень, который недавно сюда переехал.  Хан Джисон. Этот придурок с огромным ртом, который дружит с Чанбином. Шумный, бестолковый, безответственный. Сынмин ненавидел таких людей и полагал, что Минхо тоже. Но выяснилось, что он не знал ничего о Минхо.  — Шутишь. — сухо отвечает Сынмин, пытаясь унять нервную дрожь в руках.  Минхо снова поворачивает к нему лицо. То, что раньше Сынмин принимал за спокойствие в его глазах, оказалось полным равнодушием к нему и его чувствам.  — С чего бы? Он приятный парень. Мы недавно ходили на вечеринку вместе.  Сынмин даже не знал о том, что Минхо ходил на какую-то вечеринку. Он сглатывает горькую слюну от осознания того, что его место в жизни Минхо было далеко не таким важным, как он сам себе представлял. Ему всегда казалось, что они друг для друга незаменимы. Теперь Минхо показал Сынмину его истинное место, и эта правда была невероятно болезненной. — Он тебе нравится?  — А по какой еще причине мне его звать на свидание? — хмыкает Минхо.  Сынмин уже давно не ощущает жару. Ему стало казаться, что в комнате ужасно холодно, будто кто-то постепенно погружает его в бассейн, стоящий в тени.  — А как же я? — глупо спрашивает он, о чем сразу же жалеет.  — А что ты? — пытливо спрашивает Минхо, глядя прямо на Сынмина. В его глазах он видит какое-то потаенное удовольствие от того, что он может издеваться над Сынмином сколько угодно. — Ты же не думал, что я влюблен в тебя?  Сердце Сынмина окончательно надорвалось. Всю свою жизнь он провел с ощущением, что всегда может положиться на Минхо, что тот является константой в жизни Сынмина. Ли был самым важным для него человеком: он даже не не просто был влюблен в Минхо, а скорее боготворил его. Сынмин понимал, что это было нездорово, но он всегда полагал, что это хотя бы взаимно. Сейчас он испытывал всю боль падения с вершины своих тайных мечтаний. — Нет. — медленно говорит Сынмин. — Я так никогда не думал.  Минхо ничего не говорит, лишь хмыкает. Между ними снова тишина, но она не такая уютная как обычно. Она является свидетельством того, что иногда даже самые важные отношения в жизни могут закончиться ничем. Сынмин часто моргает, надеясь, что он не заплачет прямо при Минхо. Где-то за окном слышится одинокий крик чайки.  — Но я всегда был влюблен в тебя. — неожиданно сам для себя говорит Сынмин. Это его последний козырь в рукаве, хоть он и знает, что это бесполезно. Все всегда было бесполезно.  — Я знаю. — просто отвечает Минхо. — Я польщен, правда. Но я не могу ответить тебе взаимностью. Такие дела.  Минхо очень любил фразу “такие дела”. Он часто говорил ее, но сейчас, рядом с самым важным признанием в жизни Сынмина, она казалась издевкой. Окончательный плевок в лицо.  — Вот как. — произнес Сынмин, глядя пустыми глазами перед собой. — Тогда, наверное, нам не стоит больше общаться.  — Окей. — так легко соглашается Минхо, будто он только об этом и мечтал. — Я пойду?  — Уходи. — отвечает Сынмин, не глядя на него. Так все и кончилось. Сынмин скорчился на диване, закрыв лицо руками. Все его тело судорожно сотрясалось, пугая его самого. Он всегда думал, что может контролировать свои эмоции, но тогда в его груди образовалась черная дыра, постепенно всасывающая в себя все позитивные эмоции, которые когда-либо испытывал. Боль от потери Минхо была такой нелепой силы, что Сынмин будет ощущать ее отголоски и много лет спустя. Он любил Минхо, а тот его нет. Это всего шесть слов. Но за ними скрывалась почти вся жизнь Сынмина, вся его боль и разбитые надежлы. На следующий день Минхо убил его собаку.  Вообще, это была не его собака. Отчим купил ее, когда родился Чонин, чтобы они росли вместе. Лабрадор, которого назвали Чарли, был дружелюбным и безобидным, хоть и немного туповатым. Сынмин не испытывал к животным теплых чувств в целом, но о Чарли заботился, как о члене семьи. К старости пес почти оглох, поэтому Сынмин сначала даже не удивился, когда собака не отозвалась на его крики.  — Старая тварь. — пробурчал он, сбегая по крыльцу с миской еды в руках. Лабрадор валялся на траве недалеко от крыльца.   Сынмин хотел крикнуть его имя снова, но что-то в позе собаки показалось ему странным. Подавив внезапный приступ тошноты, Сынмин на ватных ногах подошел к собаке поближе. Чарли лежал на боку, неловко завалившись, а вокруг его пасти была темная лужа рвоты с зеленоватой пеной и пятнами крови.  — О Боже. — шепчет Сынмин, роняя миску с едой. Где-то вдалеке раздался звук проезжающей машины, и Сынмин встрепенулся, выйдя из шока. Он быстро обернулся на дом, параллельно глядя на часы. Девять утра. Чонин скоро встанет. Он должен немедленно убрать труп собаки. Дрожащими руками он хлопает себя по карманам, не зная, что он ищет. Надо кому-то позвонить, чтобы помогли, но у него больше никого нет. Пришлось снова звонить Хенджину.  — Пиздец. — вслух сказал Хенджин, озадаченно стоя над трупом Чарли. — Ты знаешь, кто это мог сделать? — Нет. — соврал Сынмин. Был только один человек в мире, который мог это сделать. — Психопат какой-то. — со вздохом заключил Хенджин, расправляя огромный мусорный пакет. — Ты двери на ночь запираешь, надеюсь?  Чонин долго плакал, когда узнал, что Чарли умер, но зато он не видел его трупа. Сынмин и Хенджин об этом позаботились.  Пришлось позаботиться о многих вещах. Например о том, чтобы больше не перекидываться и единым словом с Минхо, несмотря на то, что они сначала учились, а затем работали вместе. И это превосходно работало вплоть до того момента, когда Сынмин пришел домой и увидел Чонина, который умирал в собственной кровати. Тогда он впервые понял, что такое настоящий страх. Его руки тряслись настолько, что не шло и речи о том, чтобы позаботиться о Чонине самостоятельно — или это был страх сделать все еще хуже? Сынмин не помнил, как набрал номер Минхо и что именно ему сказал, но в его памяти навсегда четко останется картина того, как он плачет один на кухне, прислушиваясь к звукам из-за стены.  Никогда в жизни ни до, ни после этого, он уже не чувствовал себя настолько ничтожным и одиноким.  Минхо вышел из комнаты Чонина спустя пару часов с усталым видом и сразу пошел мыть руки. Сынмин провожал его взглядом, остро ощущая то, что так и не смог его разлюбить. В его сердце осталась дыра размером с Минхо, которую уже ничего не могло заткнуть. Ему казалось, что боль слегка затянулась со временем, но один взгляд на лицо Минхо заставил все его тело ныть.  — Все прошло нормально. — отвечает на немой вопрос Минхо, не глядя на Сынмина и тщательно вытирая руки. Видя то, что тот не собирается продолжать разговор и находится в ступоре, Минхо начинает говорить снова. — Твой брат очень упрямый, прямо как ты. Я еле засунул в него зонд.  Сынмин закрывает лицо руками, опираясь локтями о стол. Что он сделал не так? Это все его вина. Не уследил, не поддержал, не дал понять Чонину, что любит его. Но самым гадким в этом все было то, что Сынмин прекрасно осознавал, что никогда уже не сможет наладить отношения с Чонином и сказать ему самое главное.  — Ты понимаешь, что я должен об этом сообщить? Поставить его на учет?  — Нет. Пожалуйста. — Сынмин обнимает собственные колени, уже не переживая о том, насколько жалко выглядит. — Это испортит Чонину всю жизнь. Он не сможет поступить в нормальный университет, потом найти хорошую работу, об этом всем обязательно узнают и начнут издеваться. Просто оставь его в покое. Пожалуйста. Сынмин знал, к чему приведет этот учет. Чонина сначала будут мягко расспрашивать, затем на него начнут давить, а потом положат в психбольницу, где ему сделают только хуже — он был чувствительным, робким мальчиком, которого там просто уничтожат — и дальше его жизнь пойдет по пизде. Больше всего на свете Сынмин боялся, что Чонин будет в этой жизни так же несчастен, как он сам.  Минхо задумчиво постукивает пальцами по краю раковины.  — Хорошо. — соглашается он. — Я никому не скажу.  Это был последний секрет, который они похоронили вместе. 

***

Чан снова почти перестал спать. Время превратилось в жидкость, которая то быстро бежала, то стояла на месте, но всегда никогда не давала ему передышки. Каждый раз, когда он закрывал глаза, он видел Чонина. В этих снах, похожих на сахарную вату, Чонин улыбался ему так, как умел только он, и бросался на шею, чтобы никогда не отпускать. Были и другие сны: в них Чонин клал ему палец на губы, чтобы он замолчал, а затем позволял ему делать с собой все, о чем Чан даже боялся мечтать. После таких снов он всегда просыпался несчастным и неудовлетворенным, но хуже всего были ночные кошмары, в которых Чонин пытался его убить. После них Чан каждый раз боялся не проснуться.  Он так и не смог расстаться с мечтами о Чонине. В жизни Чану пришлось бросить многое, даже дом, но почему-то фантазии о Чонине впились в его тело как терновник, и выдернуть их означало оставить глубокие следы. Чан медлил. Он знал, что это неправильно, что его должно было отбросить как ударом тока от Чонина в ту же минуту, как он узнал его настоящий возраст, но ничего так и не изменилось. Да, он больше не встречался с Чонином, он не видел его уже две недели, но продолжал писать ему каждый день “доброе утро”. Чан утешал себя тем, что это безобидная мелочь, дружеский знак внимания, но ядовитый голос в его голове утверждал обратное. Он хотел Чонина больше, чем он хотел быть хорошим человеком.  Из очередного сна, в котором он целовал Чонина среди цветов, его вырывает настойчивый звонок телефона. Пытаясь прийти в себя, Чан быстро хватает телефон.  — Мой любимый сотрудник. — почти что поет в трубку Чунмен. — Как твои дела?  — Сойдет. — сухо отвечает Чан, протирая глаза. — Продвигаюсь, медленно, но надеюсь что верно.  — Ценю твой осторожный оптимизм. Я так понимаю, месяца тебе не хватит?  — Да. — выдыхает Чан. Ему все еще кажется, что он может ощутить касания Чонина у себя на лице. — Мне нужно еще немного времени. Пожалуйста.  — Без проблем. — как обычно бодро и жизнерадостно отвечает Чунмен. — Ты только звони, отчитывайся почаще, а то я как-то потерял ход твоей работы.  Единственной работой Чана сейчас было не сойти с ума, и он явно проваливался. Но он все равно обещает Чунмену, что будет звонить чаще. Положив трубку, Чан накрывает лицо одеялом и кричит во весь голос, пока у него не начинает саднить горло.  — Господи. — вслух говорит он, глядя в потолок. — Дай мне, пожалуйста, шанс сделать нормально хоть что-то. 

***

Минхо ждет его снова на том же месте, где он стоял в прошлый раз, будто и не уходил. Несмотря на жару, от которой плавится воздух, он опять в свитере, на этот раз в бежевом. Минхо выглядит… дорого. И дело было не в свитере, а в каком-то внутреннем холодном достоинстве, с которым он себя преподносил. Около его ног вертится уже новая, толстенькая рыжая кошка. У Чана создается ощущение, что он где-то видел ее, а затем в его голове щелкает: это же та кошка, которую прикормил Чонин.  — Это тоже ваша? — спрашивает Чан, кивая на кошку.  Минхо мягко улыбается, присаживаясь на корточки, чтобы погладить рыжую шерстку. Кошка в ответ доверчиво жмется к его небольшой ладони.  — Да, это Суни.  — Я часто вижу ее около магазина. — говорит Чан, не в силах сдержать улыбку. — Ее там прикормили.  Минхо наигранно возмущенно ахает, шлепая кошку по боку.  — Так вот почему ты стала такой толстушкой! — он встает на ноги, покачивая головой с доброй улыбкой.  — Я приготовил лимонад. Надеюсь, вам понравится.  Он хромает уже чуть меньше, чем в прошлый раз, но видимо травма была достаточно сильной. Глядя в прямую и гордую спину Минхо, Чан думает о том, где он мог получить эту травму. На ум лезет скользкая трава после дождя в лесу, на которой так легко растянуться, особенно на спуске возле прогалины.  Минхо аккуратно придерживает тяжелый графин с лимонадом, пока разливает его по высоким бокалам. Свет преломляется на гранях графина, бросая на лицо Ли причудливые отблески, которые не достигают его холодных глаз. Чан незаметно включает диктофон в кармане.  — Я говорил с вашим коллегой, господином Кимом. — говорит он, когда Минхо наконец садится напротив, глядя ему в глаза. — Возникли небольшие разногласия по времени, согласно которому вы пришли на ночное дежурство.  — У нас работает несколько людей по фамилии Ким. Вы о ком? — спрашивает Минхо, слегка сжимая собственные колени. Чан чувствует, что он начинает нервничать, и не может решить, на руку это ему или нет.  — Я о Сынмине.  На секунду в глазах Минхо вспыхивает страх, но он исчезает так быстро, что это можно было бы принять за иллюзию. — Он не в курсе моих дел. Мы не друзья. — Я спросил его только о том, когда вы пришли. Только и всего. — отвечает Чан. Ему кажется, что атмосфера в комнате становится тяжелее. — И что он вам сказал?  — Он сказал, что вы пришли вовремя, но кроме него никто вас не видел. Послушайте, Минхо, я вас ни в чем не подозреваю. Мне просто хотелось бы, чтобы вы были честны со мной. — Я не помню, когда приехал. — медленно говорит Минхо. — День был трудный, и то… что случилось с Джисоном отбило всю память. Простите. Я действительно мог дать не совсем верные показания.  Чан закусывает нижнюю губу. Минхо смотрит на него в упор, почти не моргая. — Окей. Я вас понял.  — с мягкой улыбкой говорит Чан. — И спасибо за лимонад. Очень вкусно.  — Да? Здорово. — губы Минхо растягиваются в улыбке, но взгляд остается настороженным. — Я дам вам с собой пару бутылок.  Что-то в Минхо отталкивает. Он красив, умен, умеет поддержать разговор, но за этим был гораздо глубже, чем казалось. Но это была чёрная глубина бездонного колодца, из которого невозможно выбраться. Его улыбки выглядели безжизненными, вежливость — фальшивой, а в глазах постоянно стояло настороженное выражение, будто он просчитывал свои следующие шаги. Он напоминал андроида, который пытается постигнуть человеческие эмоции, но не может сделать этого до конца. Все его поведение казалось одним большим перфомансом, где Чан — главный и единственный зритель. Он знал не понаслышке, что горе меняет людей, поэтому он даст Минхо шанс. Но только один. Что-то в голове Чана начинает обретать еще не плоть, но уже очертания. Некая мрачная идея, к которой пока не хочется даже прикасаться, потому что они прилипнет к рукам, осквернив их. У него нет никаких доказательств того, что Минхо виновен, но Чан ощущал некую опасность, исходящую от него, на интуитивном уровне. Похожие чувства посещают людей на темных остановках ночью или в плохих районах города: постоянное желание побыстрее выйти на свет и в безопасность. Это чувство странно сильно преследовало Чана в компании Минхо даже среди белого дня.  — Я думаю, нам все же придется вернуться к тому моменту со временем. — мягко говорит Чан. — Может, что-то случилось? Вас видели, но сильно позже указанного времени.  Минхо со стуком ставит стакан на стол.  — Я же сказал, что не помню. — раздраженно говорит он. — Если вы меня в чем-то подозреваете, то скажите прямо.  Он смотрит на Чана как-то странно, даже с недоумением. Чан хочет спросить о том, что происходит, но Минхо уже резко встает с места, делает два шага до него и хватает за подбородок, запрокидывая голову. На секунду весь мир перед глазами Чана вращается, а затем его охватывает некий страх перед Минхо, даже несмотря на то, что Чан физически сильнее. Дело не в силе. Дело в том, что он не понимает, о чем думает Минхо. Он пытается схватить Минхо за руку, но тот ловко уворачивается.  — У вас кровь из носа. — неожиданно говорит Минхо. — Сидите так, я принесу аптечку.  Послушно запрокинув голову, Чан ощущает знакомую звенящую слабость, которая подходила издалека. Снова пульсация в висках, тошнота, острое ощущение собственной смертности. Он всегда был слишком беспощаден к себе, словно испытывал собственное тело на прочность, но оно оказалось куда более хрупким, чем представлялось раньше. Чан не знал, что с ним происходило, но он уже не испытывал страха. Ему было все равно.  — У вас такое часто бывает? — Чан и не заметил, когда Минхо вернулся. Тот аккуратно вытер кровь ватным тампоном, смоченным в чем-то вонючем.  — Последнее время да. — признается Чан. Минхо хмыкает, втыкая ему еще одну вату в нос.  — Когда было последний раз?  по лицу Чонина расползается красная клякса. Чонин смотрит на Чана слегка испуганно, приоткрыв рот. следующая красная капля растекается по его опухшей красной губе, исчезая прямо во рту Чонина. Чан хочет спросить, что произошло, но когда он открывает рот, то ощущает, что в нем появляется этот мерзкий, теплый, металлический привкус. это его кровь.  как зачарованный, Чонин тянет свои изящные пальцы к лицу Чана, слегка касаясь боком кисти его носа.  Чонин отводит кисть обратно, и Чан видит, как по его пальцам растекается темно-красная жидкость, похожая на кисель. он порывается что-то сказать, но в ту же секунду Чонин подносит эти же пальцы к своему рту и облизывает их. когда он убирает руку в сторону, на его губах видны красные следы.  — Недавно. — сумрачно отвечает Чан.  Минхо качает головой.  — Это плохо, господин следователь. Мы можем съездить в больницу, обследовать вас, если хотите.  — Нет, спасибо. — вежливо отказывается Чан. — Когда я закончу расследование, то вернусь в столицу и сделаю обследование уже там.  — Надо же. — задумчиво говорит Минхо, отстраняясь от лица Чана. — Вы так уверены, что в скором времени найдете ответы на все вопросы.  Чан вопросительно смотрит на лицо Минхо. На нем нет ни единой эмоции. Он копошится в аптечке, что-то мурлыкая себе под нос. — А вас не интересует ответ на вопрос о том, кто убил вашего партнера? — резко спрашивает Чан.  — Честно говоря, мне уже все равно. — жестко отвечает Минхо, с громким хлопком закрывая аптечку. Прежде чем ошеломленный Чан успевает хоть что-то ответить, он продолжает. — Я никогда не смогу получить отмщения. Я никогда не смогу его простить. Принесет ли мне удовлетворение то, что он сгниет в тюрьме? Ни капли. Ничто в мире не сможет изменить того факта, что Джисон уже мертв. На этом все для меня и кончилось. Дальше мне уже действительно все равно. Хотите — ищите дальше.  В словах Минхо, несмотря на их дикость, была определенная логика. Он был глубоко ранен потерей Джисона, и рану эту было невозможно заткнуть при помощи таких эфемерных понятий как закон или суд. Душа Минхо страстно жаждала первобытного отмщения, возможности уничтожить человека, который уничтожил его. Но Чан знал, что этому не суждено сбыться.  — Я обещаю, что найду его. — Чан смотрит Минхо прямо в глаза. В них действительно нет никакого энтузиазма, только холод и бесконечная усталость. — И вам станет легче.  Когда Чан уходит от дома Минхо к машине, его не покидает ощущение липкого и тяжелого взгляда на собственной спине. Он неосознанно прижимает бутылки с лимонадом ближе к груди. Открыв телефон, Чан выбирает нужный контакт. У него уже давно не было широкого круга друзей, но все-таки были люди, которым он мог позвонить, когда ощущал себя так, будто бежит на месте. Одним из них был Кенсу, психиатр, с которым он познакомился по работе, но затем они неожиданно для самого Чана стали близки. Несмотря на достаточно суровый вид и острый язык, у Кенсу было огромное сердце.  — Да. — Кенсу всегда звучит так, будто его только что оторвали от самого важного дела в его жизни.  — Есть разговор. — отвечает Чан, поглаживая руль. — Долгий. Когда тебе будет удобно?  — Через два дня у меня будет научная конференция в соседнем городе от той жопы, в которую тебя отправили. — отвечает Кенсу. Чан чуть не подпрыгивает от радости, что сможет наконец-то увидеть знакомое лицо. — Напишу ближе к делу. 

***

Если задуматься, то Чонин был идеальной жертвой. Мечтательный, доверчивый, с постоянной тоской по любви и вниманию, без родителей и с равнодушным старшим братом. От этой мысли у Феликса все ныло в груди, пока он разгонялся на скейтборде с такой скоростью, что пролетавшие мимо дома и клумбы были похожи лишь на мазки краски. Он должен быть быстрее света, чтобы не потерять смелость для воплощения своего плана. На месте Чонина не могли оказаться ни Феликс, ни Йеджи. Первый был слишком робким, чтобы в целом с кем-то познакомиться, а Йеджи никогда не дала бы себя в обиду. Феликс сжимает кулаки, еще раз отталкиваясь от земли. Чонин был его самым лучшим другом. У него могли быть свои недостатки, но он никогда не заслуживал быть использованным мужчиной старше себя.  Феликс никогда не был смелым. Но Чонин так много для него сделал. Он стал первым человеком за пределами семьи Феликса, кто принял его таким, какой он есть. Чонин подарил ему самый главный подарок, на который способен человек для другого — искреннюю, безусловную любовь. Феликс впервые понял всю ценность дружеской любви именно рядом с ним, и ему казалось, что он никогда не сможет отплатить этот долг. Хотя Чонин бы разумеется сказал, что Феликс дурак, и никакого долга тут нет; но Феликс все равно чувствовал себя так, будто он должен сделать для Чонина что-то огромное, чтобы выразить все, что он хочет сказать. И сейчас у него наконец-то появилась возможность проявить себя.  Он соскальзывает со скейта за сто метров до полицейского участка: во-первых, ему не нужны проблемы, во-вторых, чтобы не затрусить и не проехать мимо. Приятная тень ложится на кожу Феликса, зацелованную летним солнцем. Он переводит дыхание, опираясь на прохладный бетон стены. Жмурясь, Феликс пытается представить себе Кристофера Бан Чана. В голове мелькают образы всех взрослых мужчин, которых Феликс и Чонин когда-либо относили к категории “smash” во время совместного просмотра сериалов. Феликсу почему-то особенно четко рисуется образ Мадса Миккельсена, ради которого, может быть, и он сам бы стал любопытным на один раз. Красивое, но порочное лицо, намекающее на внутреннюю извращенность и жестокость. Делая глубокий вдох, Феликс толкает дверь полицейского участка.  — Мелкий? Ты чего-то хотел?  Все тело Феликса резко сжимается. Это определенно была жестокая усмешка судьбы. Он был готов иметь дело с Хенджином или Чанбином, но при виде Рюджин у него отнимался язык, а лицо становилось красным. Когда Феликс только переехал сюда, он мельком увидел из окна машины Рюджин с сигаретой возле бара на главной площади: она смеялась над чьей-то шуткой, одновременно стряхивая пепел. Для Феликса она навсегда останется самой красивой девушкой, которая когда-либо ступала на эту землю. Следом за ней сразу шла Йеджи, разумеется.  Рюджин сидела на своем обычном месте, положив локти на стол: из-за жары она сняла свою форму и сидела в одной майке. На ее шее поблескивала цепочка, которая заканчивалась небольшой подвеской на уровне груди, но Феликс боялся, что если бы он туда посмотрел, то тут же бы упал в обморок. Ему было достаточно того, что Рюджин с голыми плечами сидит на расстоянии вытянутой руки от него. Это было гораздо лучше любого Мадса Миккельсена.  — Я бы хотел поговорить с Кристофером Бан Чаном, пожалуйста. — вежливо говорит Феликс, искренне надеясь, что его голос не дрожит.  Рюджин смотрит на него с улыбкой, положив подбородок на ладони. В ее глазах смешано любопытство и множество маленьких смешинок, похожих на звездочки.  — Тебе повезло, он как раз недавно приехал. Он в комнате отдыха. — Рюджин слегка отодвигается от стола, чтобы показать ему на облупившуюся дверь. — А что ты хочешь с ним обсудить? Секрет?  Феликс боком начинает пробираться к двери. Еще несколько секунд, и он бы вывалил Рюджин все секреты в мире: и свои, и Чонина. Ему срочно нужно собраться.  — Есть одно дело. — быстро отвечает он.  — Окей. Я тебя провожу. — Рюджин резко встает из-за стола, хватая Феликса под локоть. — Эй, Чан, с тобой хотят поговорить.  Дверь с щелчком закрывается за спиной Феликса. Его сердце бьется где-то в груди, ноги трясутся, а руки совершенно точно вспотели. Он был настолько опьянен тем, что за один день поговорил с Рюджин и даже соприкоснулся кожей, что даже на пару секунд забывает о своей миссии. Нерешительно сминая рукава толстовки, Феликс поднимает глаза на человека, который сидит на диване и вопросительно на него смотрит. И ему приходится приложить все усилия, чтобы у него не отвалилась челюсть.  — Кристофер Бан Чан? — тупо спрашивает он.  Парень на диване пару раз смотрит вокруг себя, а затем даже оборачивается за спину, после чего поворачивается к Феликсу с улыбкой. — А здесь есть кто-то еще?  Феликс открывает и закрывает рот. Перед ним сидит достаточно молодой, симпатичный парень с открытой улыбкой и ямочкой на щеке. Это явно не серийный совратитель малолетних. Даже сам Феликс был больше похож на Мадса Миккельсена, чем реальный Кристофер Бан Чан. Он чувствует себя глупым, одураченным собственными фантазиями. Кристофер явно моложе и гораздо обаятельней, чем он думал; несмотря на маскулинную внешность, тепло в его улыбке и глазах делало его мягче. Он выглядит как человек, которому люди доверяют последить за детьми и дорогими вещами, как тот самый старшеклассник, который показывает тебе школу в первый день обучения, а потом, сверкая улыбкой, говорит обращаться к нему с любыми проблемами. К нему хочется сесть на колени и рыдать три часа, заменив этим психотерапию. Он выглядит приятным. И это уничтожает всю пламенную речь Феликса, потому что она предназначалась исключительно для мерзкого, извращенного типа из его подсознания. — Меня зовут Феликс. — он снова начал играть с рукавами толстовки, надеясь, что это поможет собраться с мыслями.  — Очень приятно, Феликс. Можешь называть меня Крис или Чан. — у него такая теплая улыбка, что Феликсу хочется выть. Он совершенно уверен, что Чан умеет обнимать людей так, чтобы они навсегда забывали о своих проблемах. Теперь он понимает, что нашел в нем Чонин. И более того, Феликс хочет, чтобы это продолжало принадлежать Чонину.  — Я друг Чонина. — продолжает Феликс. При упоминании его имени выражение лица Чана сразу становится встревоженным.  — С ним что-то случилось? — напряженно уточняет Чан, откладывая телефон. — Нет. То есть да, но нет. Не совсем. — Феликс чувствует, как на его шее появляется испарина, пока Чан смотрит на него, приподняв бровь. — Я просто хотел поговорить о нем. С вами.  Чан тяжело вздыхает, почесывая лоб. Ему самому хотелось иметь хоть кого-нибудь, с кем он бы мог обсудить Чонина и понять, как он должен поступить.  — Хорошо, Феликс. Рассказывай, что тебя тревожит.  “Все” хочется заорать Феликсу. Он делает глубокий вдох, вдавливая ногти в ладонь вплоть до красных полос. Боль помогает ему собраться с мыслями.  — Дело в том, что он вас очень любит. Он может вам этого и не говорил, он просто не любит в целом говорить о чувствах. Чонин очень скрытный. Но… — Феликс кусает губу, пытаясь подобрать верные слова. Его и так почти физически тошнит от того, что он выдал чувства Чонина, но это единственный выход. — Он правда вас любит. Чонин мой лучший друг, и я не могу смотреть, как он страдает.  Феликс снова вдыхает перед тем, как продолжить.  — И я хочу, чтобы вы… — он буквально сгорает со стыда, слыша собственные слова со стороны. Это все звучит, как детский каприз. — Чтобы вы не бросали его. Он этого не вынесет.  Все время, что Феликс говорит, Чан боится пошевелиться. Честно говоря, он даже не слышал почти ничего после слов “Чонин вас любит”. Он так долго мечтал вытащить эти слова из самого Чонина, бесчисленное количество раз представляя себе, как он смотрит в его глаза, в которых отражаются звезды, и слышит эти желанные слова. Иногда Чана даже физически корежило от желания услышать от Чонина хоть что-то о его чувствах, хотелось схватить его за челюсти и разжать их как пасть собаки, чтобы найти там нужные слова. А все оказалось так просто. Какой-то нервный подросток, представившийся лучшим другом Чонина, сказал эти слова так легко, что они чуть не пролетели мимо Чана.  Кровавое месиво из собственных чувств снова начинает ныть в груди Чана. Он не готов разбираться в них. Ему страшно. Любовь к Чонину раскрыла в нем все самое худшее, эгоистичное, извращенное. Рано или поздно ему придется выбирать между собственными моральными принципами и этими чувствами, и Чан уже знает, что будет в проигрыше. И впереди у него еще много неприятных открытий о себе.  — Феликс. — мягко говорит Чан, подзывая парня к себе поближе. Тот нерешительно подходит, но послушно садится, когда Чан хлопает по дивану. — Что ты от меня хочешь? Только честно.  Феликс смотрит на него своими круглыми, почти кукольными глазами. У него изящная, немного феминная внешность, которая гармонирует с длинными, светлыми волосами.  — Я от вас ничего не хочу. — говорит Феликс, избегая зрительного контакта. — Я переживаю за Чонина, только и всего. Если вы разобьете ему сердце, то он этого не переживет. Вы первый человек, в которого он влюбился. Если бы Чан не был главным героем этой ситуации, то он, наверное, мог бы даже посмеяться над самим собой: приехал раскрывать убийство, а вместо этого влюбился, потерял голову и нажил себе на задницу проблем в виде уже двух грустных подростков, а бонусом еще и не нашел убийцу. Разговор с Феликсом также осложняет тот факт, что Чану немного дурно. Он не знает, виной тому жара или нервы, но с тех пор, как он выехал от Минхо, его преследует головокружение, легкая тошнота и слабость. Чан с трудом собирается с мыслями, которые разгоняются как тараканы, когда на кухне включают свет.  — Все гораздо сложнее, чем ты думаешь. — со вздохом говорит Чан.  Волна ярости и разочарования накрывает Феликса с головой. Он много раз слышал эту фразу, и она всегда была вежливым эквивалентом “я не собираюсь ничего делать”. Феликс открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чан перебивает его:  — Если ты хочешь это услышать, то у меня никогда и в мыслях не было разбивать Чонину сердце.  Феликс услышал достаточно. Он резко встает с дивана, сжимая кулаки и ощущая, как ярость душит горло. Какой же он бесполезный. Он ничего не смог сделать для Чонина.  — Но вы уже это сделали. — с отчаянием он прибегает к последнему аргументу. — И вы просто использовали его.  Он немного блефует, пока говорит это; Феликс всегда считал, что хорошо разбирается в людях, и Чан показался ему человеком, который ходит с сердцем наружу и сам больше похож на жертву, чем на хищника.  — Я не использовал его. — жестко обрывает его Чан. Он выглядит злым и расстроенным, от чего Феликсу становится немного страшно. — Извини, Феликс, но я не могу тебе ничего обещать кроме того, что я никогда не сделаю Чонину больно по своей воле.  Совершенно раздавленный, Феликс кивает. Он знал, что этим все закончится. Он всегда был бесполезным дураком. Чонин сделал для него столько всего хорошего, а Феликс все только испортил, выдав самый страшный секрет Чонина и даже не добившись при этом никакого результата. Он ненавидит себя. — Это мой номер. — Чан протягивает ему небольшую, плотную визитку. — Если у тебя или Чонина будут какие-то проблемы, звони. Я всегда помогу.  Выходя из полицейского участка, Феликс вытирает слезы рукавом толстовки. 

***

Всю свою сознательную жизнь Чонин был голоден. Так он ощущал свое одиночество. Это был настоящий голод — всепожирающая тоска по любви. Никто не собирался кормить его любовью с серебряной ложечки, и он научился слизывать ее с лезвия ножа. Жажда быть желанным, любимым, ощущалась почти как физическая, беспросветная боль, которую ничего не могло не унять. Было даже немного стыдно настолько сильно хотеть быть любимым, но это чувство никогда не покидало его тела. Чонин мог ощущать, как он истекал чем-то мрачным и одиноким. Так было всегда, пока он не встретил Чана. Он поцеловал его, и Чонин понял, о какой любви снимают фильмы и пишут в книгах. Это была именно она. Он до сих пор помнит все мелочи дня, в который познакомился с Чаном: как низко висело солнце над водой, какими острыми были края волн и как какое-то странное волнение вспарывало грудь, давая понять Чонину, что скоро случится нечто особенное. И буквально через несколько минут Чан окликнул его из-за спины, желая познакомиться. В тот вечер он глядел Чану вслед со странной смесью симпатии и тоски, зная, что это долго не продлится. И одной из причин был он сам, а точнее его вранье. Но ведь Чонин просто хотел чтобы Чан подарил ему свое внимание. Но в итоге Чан дал ему гораздо больше: когда он смотрел на Чонина, тот ощущал себя единственным человеком в мире. Чонин всю жизнь стремился к этому чувству, которое сумел подарить только Чан. Первые пару дней даже казалось, что он ему приснился: идеальный человек, который вышел из фильмов про любовь, которыми Чонин был секретно одержим. Он даже уточнил на всякий случай у Хенджина, приехал ли к ним следователь из города и как он выглядит.  — Приехал. — ответил Хенджин. — Его зовут Кристофер Бан Чан, и он сильно моложе чем я думал. Как выглядит? Приятный парень. Симпатичный, улыбчивый.  Приятный парень. Это он. Конечно, Чонин не дурак. Он не планировал терять голову из-за человека, который скоро уедет, пока Чонин останется глотать слезы и пыль из-под колес. Сначала ему просто нравилось смотреть на Чана, на его стеснительную, но широкую улыбку и глаза, в которых была бесконечная доброта. Неожиданные приходы Чонину на работу только чтобы порадовать его, слегка смущенный смех, очаровательные ямочки на щеках, но в то же время сильные руки, твердая линия челюсти и настоящая, реальная мужественность, которая сквозила во всех его движениях и поступках. В его глазах Чан был идеален. Но в то же время Чонин с непосредственной жестокостью недолюбленного человека наслаждался тем, каким Чан был послушным и ведомым в его руках. Чонин не был плохим человеком, но чувство того, что его обожают и по-настоящему желают, вскружило ему голову. Впервые в жизни у него появилась возможность упиваться властью над другим человеком. Но это наслаждение быстро кончилось, сменяясь странной тоской при виде Чана; Чонин еще не осознавал, что с момента их знакомства он стоял на скользком краю обрыва. Он сам не заметил, как его тоска по любви превратилась в тоску по совершенно определенному человеку. Чаном хотелось всецело обладать, им хотелось хвастаться как какой-то очень редкой вещью. В своих мечтах Чонин мог прийти с ним к своим друзьям и сказать: “Это мой парень”, но он знал, что такого не будет. В какой-то мере его сердце было разбито еще в день их знакомства. Этот голод действительно не мог утолить другой человек. Чонин это проверял. 

***

07.07.2022

До их свидания с Чаном в баре оставались сутки. Чонин беспокойно вертел подаренный букет вялых цветов в ведре с холодной водой, пытаясь понять, что именно его мучает. Они уже ходили с Чаном вместе есть, постоянно переписывались и Чонин даже показал ему свое сокровенное место: завтрашнее свидание должно было стать логичным продолжением их знакомства. Закусив губу, Чонин окунул руку в холодную воду, глядя на то, как дрожит искаженное изображение собственных пальцев. Завтра в это время он будет уже с баре с Чаном, а затем они, скорее всего, пойдут к нему домой. От внезапного открытия Чонин резко встал, чуть не опрокинув пластмассовое ведро. Разумеется, его тревожило именно это. Вероятней всего, у них будет секс. И дело не в том, что Чонин этого не хочет. Дело в том, что у него еще никогда его не было.  С глухим стоном Чонин роняет голову на локти. Он не может показаться неопытным рядом с Чаном: его самолюбие этого просто не вынесет. Помимо того, что Чонин был достаточно гордым, он любил быть ко всему готовым. Просчитывать, планировать, держать все под контролем. Это то, что он любил, и то, что получалось рядом с Чаном хуже всего. Чан сам держал вещи под контролем, и у него получалось это невероятно естественно. Чонин мог бы спокойно доверить ему свою маленькую жизнь, но с сексом дело обстояло сложнее. Он не хотел потерять Чана раньше времени, оказавшись плохим партнером в постели. Абсолютно все прочитанные им книги и просмотренные фильмы твердили о том, что секс невероятно важен, и живот Чонина закручивался в спираль при мысли о том, что Чан его оставит, как только поймет, что он не представляет из себя ничего интересного в сексуальном плане.  Рассчитав покупателя, Чонин озабоченно вернулся к скроллингу телефона. Он уже прочитал все возможные лайфхаки на тему того, как прокачаться в сексуальном плане, а от некоторых у него даже прилила кровь к лицу. Казалось, что где-то рядом зашумели часы Судного Дня, где судьей будет Чан, который бросит его сразу после того, как он снимет штаны. Чонин тяжело вздохнул, опустив телефон на стойку трясущимися руками. Неожиданно мозг пронзает воспоминание в виде мутных вспышек: теплая весенняя ночь, шумная тусовка у одноклассника, много алкоголя и какой-то парень, с которым он целуется. Все по-прежнему туманно из-за количества выпитого алкоголя, но постепенно Чонин вспоминает все больше и больше. Он чуть не переспал с этим парнем, если бы Феликс его не вытащил буквально из-под него. Но перед тем, как Феликс окончательно его увел, загадочный незнакомец ввел свой номер в телефон Чонина, бросив ему “звони, принцесса”. Чонину требуется всего пару минут, чтобы найти нужное имя в контактах. Пару минут он колеблется, взвешивая все за и против: готов ли он отдать свою девственность человеку, которого даже почти не знает? Чонин до крови закусывает губу. Он знает только то, что не может опозориться перед Чаном. Ему требуется еще минута, чтобы уточнить, может ли он сегодня прийти.  Точка, в которой был должен закончиться путь Чонина — жилой сектор, располагавшийся в десяти минутах ходьбы от его работы. Чонин быстро шел по щебню, засунув руки в карманы. В груди пульсировала то ли тревога, то ли сладостное ожидание неизбежного. Минуя небольшой мост, Чонин запрокинул голову, разглядывая роскошный, кроваво-багровый закат, на фоне которого черными скелетами торчали верхушки деревьев. Он быстро преодолел последние метры до нужного дома и нажал кнопку замка, и  в этот момент смелость покинула его тело.  Бомгю распахивает дверь почти сразу после того, как Чонин отвел руку от звонка, будто все это время стоял прямо за дверью. На нем была огромная толстовка, а длинные волосы, собранные в хвостик, слегка помяты, будто он встал с кровати пять минут назад. Что, в принципе, могло оказаться правдой.  — Какой приятный сюрприз. — с улыбкой говорит Бомгю, опираясь плечом на косяк. — Привет, чудила. Чего хотел?  Чонин невольно смотрит на дорожку волос, которая открывается на бледном животе Бомгю, когда он поднимает руку убрать волосы. В горле становится сухо, но пути обратно уже нет. — Мне нужно заняться с тобой сексом.  Пару секунд стоит абсолютная тишина. — Со мной? — шокированно показывает Бомгю пальцем на себя, как будто это не он специально оставил Чонину для этого свой номер.  — Нет, блять, с твоей мамашей. — закатывает глаза Чонин. — Подвинься, я пойду скажу ей пару ласковых.  Бомгю смеется, откидывая волосы с лица. Он несколько раз качает головой, будто Чонин рассказал ему какой-то анекдот. — Спорим, что я трахаюсь лучше моей мамаши? И ее нет в городе в любом случае.  — А отец? — уточняет Чонин.  — Ушел семь лет назад. Сомневаюсь, что вернется именно сегодня. — Бомгю смотрит на него, закусив губу. На его лице до сих пор немного изумленное выражение. — Проходи, чудила.  Дома у Бомгю оказывается небольшой бардак, но при этом здесь уютно. Чонин немного расслабляется, глядя на светлые стены, на которых висят абстрактные картины. Почти всю комнату занимает огромный серый диван, на котором небрежно валяется одежда и куча подушек. На плазме напротив поставлена на паузу видеоигра: по всей видимости, Бомгю коротал за ней время в ожидании Чонина. В воздухе висит легкий цитрусовый запах, похожий на дорогой парфюм, а сам Бомгю уже суетится на небольшой кухне, которая объединена с гостиной.  — Голодный? — он вопросительно поворачивается к Чонину с лопаткой в руке.  Чонин качает головой, прижимая к животу рюкзак. Он точно знает, что сейчас не сможет съесть и кусочка, потому что его в ту же секунду вырвет от нервов, но все равно садится рядом с Бомгю.  — Так значит слухи о тебе правда. — задумчиво говорит Бомгю, накалывая кусок омлета на вилку.  Чонин чувствует, что его сейчас стошнит и без еды. Если в школе узнают, что он путается с приезжим мужчиной старше себя, то это конец. Даже Йеджи с ее угрозами рассказать старшему брату не сможет остановить волну травли и хорошо если не физической расправы. — Какие слухи? — еле слышно спрашивает он.  — Что ты красивый, но припизднутый. — беззаботно отвечает Бомгю, закидывая еду себе в рот, но продолжая говорить. — Никогда бы не подумал, что ты придешь ко мне и вот так попросишь себя трахнуть.  — Я просто вспомнил, как мы с тобой… — Чонин замолкает, не в силах даже сказать это вслух.  — Я тоже это помню. Ты только не говори, что все эти месяцы сидел и дрочил на мой номер телефона вместо того, чтобы взять и позвонить.  — Я не дрочил на твой номер телефона. — с остатками достоинства говорит Чонин. — Я думал.  Бомгю присвистывает, вставая, чтобы убрать тарелку. Он некоторое время копошится около раковины, а затем идет к холодильнику, заглядывая внутрь. Он насвистывает какую-то попсовую песню, и Чонину ужасно хочется почувствовать себя хоть на секунду таким же спокойным.  — Хочешь какой-нибудь газировки?  — А когда мы начнем? — Чонин больше не может сидеть, как ни в чем не бывало.  Бомгю с сочувствием смотрит на него поверх дверцы холодильника.  — Эк тебя прижало. — мягко говорит он, протягивая Чонину банку содовой. — Попить-то хоть можно? Я никуда не убегу, обещаю.  Чонин прижимает руки к щекам, ощущая исходящий от них жар. В его планы не входило позориться перед Бомгю, и он решает наконец сказать истинную причину своего визита. Открыв газировку, Чонин делает пару глотков, собираясь с мыслями.  — На самом деле я к тебе с просьбой.  — Я весь во внимании. — отзывается Бомгю, продолжая стоять к нему спиной.  — Дело в том, что я.. — Чонин весь сжимается на своем стуле. — Мне нужно лишиться девственности.  Бомгю разворачивается к нему с улыбкой. — Всего лишь? Не переживай об этом, все устроим в лучшем виде.  — Что значит всего лишь? — оторопело спрашивает Чонин. Бомгю садится перед ним на стул, почесывая затылок.  — Когда ты сказал про просьбу, я подумал что будет что-то кинковое типа нассать на тебя. — бесхитростно говорит он. — Тогда я бы наверное отказался.  Он с улыбкой берет Чонина за руки, замечая, что тот стал совсем красным, и рисует пальцами успокаивающие круги на ладонях Чонина, надеясь, что это поможет. У Бомгю широкие, теплые ладони, в которые ощущаются такими же уютными, как и все его присутствие. Чонин делает глубокий вдох, чувствуя, как к нему возвращается самообладание. Он действительно хочет сделать это с Бомгю, потому что тот выглядит как человек, с которым не страшно ошибиться или опозориться.  — Ты хочешь быть сверху или снизу? — вдруг совершенно буднично спрашивает Бомгю, будто уточняет, что Чонин хочет на ужин. — Ладно, не смотри на меня такими испуганными глазами. Сколько у нас есть времени?  Свидание с Чаном завтра в семь. До этого времени нужно зайти в магазин и забрать цветы домой, зайти к Феликсу за красивой шмоткой, которую тот обещал ему одолжить, помыться и поесть. Завтра у Сынмина выходной, поэтому они наверняка в очередной раз поссорятся перед тем, как Чонин уйдет.  — Завтра в три часа дня кровь из носа нужно будет уйти. — отвечает Чонин, неосознанно крепче хватаясь за руку Бомгю. Тот в ответ переплетает их пальцы.  — Ну это куча времени, мальчик мой. — с удовлетворением говорит Бомгю, откидываясь на стуле. — Сможем попробовать и так, и так. Есть какие-нибудь хотелки? Тебя придушить?  Если Чонину казалось, что нет ничего хуже вопроса про снизу или сверху, то теперь он понял, что ошибался. Он почти на 99% уверен, что его лицо болезненно красного оттенка.  — Делай, что знаешь, но в пределах нормального. — наконец выдавливает из себя он.  Бомгю задумчиво кивает, глядя куда-то поверх плеча Чонина. Он продолжает держать его за руки, но при этом Чонин не испытывает ожидаемого дискомфорта. Что-то в самой личности Бомгю расслабляет, позволяя быть самим собой.  — Ну, пошли? — неожиданно Бомгю снова цепко смотрит в глаза Чонину. — Куда? — хмурится Чонин. Он все еще пытается переварить осознание того, что у него сейчас будет секс. Судя по настрою Бомгю, даже много секса. Тот смотрит на него все с той же изумленной улыбкой, с которой он его встретил. Чонин начинает привыкать к ней.   — В мою комнату, чудила. Или ты хочешь, чтобы я взял тебя на кухонном столе?  Чонин подскакивает со стула, все еще прижимая к себе рюкзак, и быстро идет к лестнице, ощущая как горит лицо. Около ее основания он останавливается, вопросительно глядя на Бомгю. Тот идет к нему с ленивой улыбкой, переделывая хвост на голове. Резинка зажата у него между зубами, и Чонин неожиданно думает о том, что тот выглядит очень сексуально. Оставалось лишь надеяться, что он тоже ничего.   — И запомни. — неожиданно говорит Бомгю, в два шага догоняя его на лестнице. — Я не трахаюсь там, где я ем. И тебе не советую. Это негигиенично.  В комнате Бомгю темнее, чем в остальном доме: видно, что он предпочитает полумрак. Шторы на окнах плотно задернуты, и небольшое помещение освещает только торшер в углу. Чонин переводит взгляд с огромной кровати на рабочий стол, на котором валяется набор для самокруток и закрытый ноутбук. Около кровати стоит книжный шкаф, но из-за темноты Чонин не может прочитать ни одного названия на корешках. Он нерешительно топчется около входа.  — Отставить ссать. — дружелюбно говорит Бомгю, похлопывая его по заднице. — Проходи.  Бомгю буквально падает в центр кровати, пока Чонин аккуратно присаживается на краешек. Некоторое время они оба молчат; Чонин пользуется паузой, чтобы внимательнее рассмотреть расслабленное лицо Бомгю. Он привлекательный, а в его аккуратных чертах есть что-то девичье и невинное. Бомгю похож на волшебное бесполое создание из сказок, которое живет в цветочном бутоне. Чонин нерешительно подползает на коленях поближе к нему. Тот лениво приоткрывает один глаз и слегка улыбается. Чонин улыбается ему в ответ, и в этот момент Бомгю одним движением оказывается над ним, вжимая тело Чонина в кровать.  — Ты очень напряженный. — тихо, еле слышно говорит он, проводя рукой по лицу Чонина. — Так нельзя.  Он опускает руку, засовывая ее под кофту Чонина, и тот неосознанно напрягает живот. Бомгю отстраняется от него, но на его лице все еще есть тень улыбки. Он слезает с кровати, но перед тем, как Чонин хочет спросить в чем дело, возвращается с самокруткой в руках.  — Пробовал когда-нибудь? — спрашивает он, снова наклоняясь над Чонином. Он может видеть свое искаженное и блестящее отражение в глазах Бомгю.  — Курить? Разумеется.  Бомгю слабо улыбается, снова касаясь рукой его щеки. Он настолько близко, что Чонин чувствует от него цветочный, приятный запах, напоминающий ему о собственном сокровенном месте среди деревьев.  — Траву.  В ожидании ответа Бомгю спокойно садится Чонину на бедра, буквально вдавливая его в кровать. Он достает зажигалку из своей безразмерной толстовки и подносит ее к концу косяка.  — Нет. — нерешительно говорит Чонин.  Бомгю затягивается, пристально глядя Чонину в глаза. Он выпускает дым, и на секунду его лицо исчезает. Когда дым рассеивается, то Бомгю уже снова буквально в паре сантиметром от лица Чонина. В воздухе повисает сладковатый, слегка удушливый запах.  — Ты такой невинный. — говорит Бомгю со смесью жалости и восхищения. — Мне даже жаль это портить.  Он снова затягивается косяком, но вместо того, чтобы выпустить дым, он хватает Чонина за лицо и целует его, слегка нажимая на челюсть, чтобы он раскрыл рот. Рот и легкие Чонина заполняет густой дым, но он настолько поражен всем, что происходит, что даже не сопротивляется и послушно втягивает его. Когда Бомгю отстраняется, Чонин видит в его глазах нечто животное, почти первобытное. Он чувствует, что ночь будет долгой.  Утренний свет нахально пробивается в щель между шторами прямо на нос Чонина. Тот жмурится, отворачиваясь от него, и снова вжимается лицом в подушку. Она пахнет чем-то незнакомым, похожим на куст жасмина с удушливой сладостью. Чонин резко раскрывает глаза, вспоминая, что он не дома. Присаживаясь одним движением, Чонин разглядывает комнату, в которой все так же мало света. Бомгю нигде нет. Чонин падает обратно в подушки, накрываясь одеялом с головой. Он начинает ощущать дискомфорт, который скребется внутри от того, что он сейчас в чужой постели и окружен запахом другого человека. Этот дискомфорт не успевает разрастись, потому что Чонин слышит, как кто-то поднимается по лестницы, насвистывая себе под нос. Он опускает одеяло с лица, и в этот момент Бомгю заходит в комнату. Подарив Чонину огромную улыбку, он прыгает прямо на него в кровати.  — Ну как оно? — интересуется Бомгю, поудобнее устроившись поверх Чонина и полностью игнорируя его вопли. — Твое первое утро без девственности?  — Тебе обязательно быть таким ужасным? — жалобно спрашивает Чонин, спихивая его с себя. Бомгю без лишних разговор сползает на кусок кровати рядом с ним.  — Не помню, чтобы вчера ты говорил, что я ужасен. По-моему тебе все очень даже нравилось, особенно когда… Чонин с громким шлепком кладет руку на рот Бомгю. Тот поднимает руки в воздух, показывая, что будет молчать. Но когда Чонин убирает свою руку, на лице Бомгю он видит самую самоуверенную и нахальную улыбку в мире.  — Ладно, чудила. Не буду над тобой издеваться. Ванная слева по коридору, я буду внизу. Я тебя никуда не тороплю, если что. — поспешно добавляет Бомгю. — Просто уже час дня. Ты хотел в три уйти.  Под слепящим белым светом ванной Чонину резко становится хуже. Он ощущает себя грязным. Его тошнит от самого себя. Чонин включает буквально кипяток в душе, надеясь, что это поможет смыть с тела запах Бомгю и призрачное ощущение его рук. Почти физическая волна тошноты накрывает Чонина, оставляя его барахтаться в странном состоянии желания вылезти из собственной кожи. Ему приходится держаться рукой за скользкую плитку на стене, чтобы хоть как-то прийти в чувство. Сначала все было хорошо. Бомгю был прав: ему все понравилось. Тогда откуда это состояние отвращения к самому себе и телу, в котором он заперт? Чонин ощущает себя так, будто находится  за километры от самого себя; так, будто его не существует в реальности. Реально только чувство тошноты и желание смыть с себя все, что произошло ночью. Он хочет остаться один, а Бомгю будто въелся ему под кожу, оставив свой след во всех уголках его тела. Борясь с постоянной тошнотой, Чонин с яростью моет себя, как будто он только что вылез из гниющего болота и покрылся струпьями. Его кожа становится красной, а движения мочалки становятся болезненными; пару раз он даже видит выступившую на косточках кровь. Чонин надевает собственную одежду, испытывая отвращение даже к ней. Липкими пальцами он касается собственной головы, будто пытаясь удостовериться в том, что она на месте. Из зеркала на него смотрит человек, которого он не знает. Чонин медленно подносит руку к своему лицу, что копирует его отражение. Это действительно он. Это его тело. Весь мир сжался до маленькой ванной, в которой был заперт Чонин, существовавший одновременно везде и нигде. Как же хотелось оказаться дома и больше никогда не касаться другого человека. Он чувствует, как на его шее сжимается невидимая удавка.  — Я сделал это ради Чана. — вслух говорит Чонин, тыча пальцем в отражение в зеркале. То в ответ смотрит на него с презрением и жалостью. — Так будет лучше. Я не имею права его разочаровать. Он не знал, готов ли он снова повторить это в ближайшее время. Но если это цена, которую надо заплатить за то, чтобы удержать Чана, то Чонин будет готов повторять это снова и снова, даже если потом ему будет хотеться снять с себя кожу. Бомгю и правда ждал его внизу, сидя с тарелкой на диване перед телевизором. При виде Чонина на его лице появилась мягкая, немного нерешительная улыбка, и он поспешно встал с дивана, направляясь на кухню.  — В порядке? — уточнил Бомгю, начиная что-то готовить.  — В полном. — соврал Чонин, стараясь глядеть куда угодно, но не на него.  Он чувствует, как в его душе, словно мутный песок на дне реки, поднимаются гадкие мысли, ненависть к себе, отвращение, злость. Теперь он осквернен и испачкан, а Чан об этом никогда не узнает, и будет продолжать относиться к нему, как к самому ценному и хрупкому созданию на земле. Но следы этой ночи теперь всегда будут с Чонином, напоминая ему о том, как легкомысленно он распорядился собственным телом. Чонин подпрыгивает, когда его подбородок поднимает чья-то рука. Перед ним улыбающееся, доброе лицо Бомгю и от этого ему становится еще более тошно.  — Что с лицом? — мягко спрашивает тот.  — Не выспался. — снова врет Чонин, опуская голову. Он не может ничего поделать со странным чувством омерзения внутри себя. И дело не в Бомгю: он славный, добрый и приятный парень, в которого Чонин наверняка бы влюбился в других обстоятельствах. Дело в нем самом и в том, что весь его мир сузился до одного человека. Он и раньше никогда не был достаточно хорош для Чана, а теперь он годится только для помойки. При одной мысли о Чане хочется разбить себе голову.  Бомгю провожает его до двери, а когда Чонин уже подходит к калитке, окликает его. Он оборачивается, и видит то же самое, что и буквально несколько часов назад: Бомгю прислоняется к дверному косяку, глядя на него с легкой мечтательной улыбкой.  — Береги себя, чудила.  — Будет сделано. — Чонин в шутку посылает Бомгю салют и уходит, чтобы, как надеется, никогда не возвращаться. 

***

Как он и ожидал, приход на поляну, где до этого он был с Чаном, не принес ничего, кроме тупой боли в сердце. Волшебство было навсегда испорчено. Теперь это просто еще одна неудачная страница его жизни. Даже цветы уже не кажутся ему красивыми. Что-то будто высасывает из него весь интерес и любовь к жизни, оставляя вместо себя странную, тоскливую пустоту. У Чонина ведь было не так много желаний. Всего лишь еще один поцелуй с Чаном, еще хотя бы один день. Но постепенно это тоже растворится, оставляя после себя только легкую тень боли по несбывшимся мечтам.  Ему нужно выпить. Возможно, Чан был прав, когда говорил, что в этом нет ничего особенного: просто привычка, чтобы расслабиться. С момента знакомства с Чаном Чонин не мог расслабиться: он нес на себе непонятную ношу и не мог понять, чего в ней больше: тоски или любви. Он быстро набирает сообщение Феликсу, спрашивая, не хочет ли тот выпить. Можно было написать Йеджи, которая охотнее идет на авантюры, но Чонин не мог этого сделать из тупого мужского самолюбия, которая не позволяла ему показывать Йеджи свою уязвимость. Одного раза было достаточно.  Они договариваются пойти с Феликсом в тот же бар, где он когда-то пил с Чаном, но пора об этом забыть. Чонин не может вечно прятаться от жизни из-за того, что в ней когда-то был Чан.  — Ты уверен? — Феликс явно мнется. Он вообще не был в восторге от идеи, но стыд перед Чонином за выдачу его секретов перевесил здравый рассудок. — Я так-то не пью.  — Я тоже. — безмятежно отвечает Чонин. Они лежат на кровати у него дома, и Феликс может слышать тихий рокот моря, пока разглядывает задумчивое лицо Чонина. Он никогда его не поймет, но всегда будет любить.  Феликс должен был знать, что это была плохая идея. Точнее он и так знал, но не смог противостоять Чонину, который впервые за долгое время светился энтузиазмом. Феликс просто хотел, чтобы Чонин был счастлив, поэтому был готов пойти на то, что не нравилось ему самому.  Когда они выходят из бара, Чонин падает на задницу и больше не встает. Пару секунд Феликс отчаянно оглядывает пустую местность; на него в ответ смотрят темные окна давно закрытых магазинов. Где-то неподалеку раздается взрыв смеха, пока Феликс пытается поднять Чонина и хотя бы повесить на себя. Вместо этого он падает рядом.  — Пожалуйста, вставай. — Феликс чуть не плачет. Он тянет Чонина на себя, и ему кажется, что тот стал весить в десять раз больше. Единственное, на что хватает Феликса, это донести Чонина до лавки и рухнуть там вместе с ним. Он задирает голову, вглядываясь в ночное небо с немым вопросом. Рядом с ним Чонин безмятежно спит на лавке. Феликс со вздохом убирает волосы с его лица, молясь, чтобы это был сон, а не алкогольная кома.  Надо позвонить Хенджину. Он всегда знает, что делать и не оставит Чонина в беде. Феликс уже почти нажимает на его имя в контактах, а потом вспоминает про Йеджи. Ни Феликс, ни Чонин не могут опозориться перед Йеджи. Феликс не может потому что он уже придумал, куда они пойдут на первое свидание, а Чонин по своим непонятным, внутренним причинам, которые он, как обычно, не объясняет. Мама Чанбина не переживет внезапного появления пьяного подростка у них дома.  Остается Сынмин.  — Ни за что в жизни. — вслух говорит Феликс, дергая ногой. Он сам не может понять корней своей странной антипатии к Сынмину, но он знает, что многие ее разделяют. Нет дыма без огня. Во всяком случае, на взгляд Феликса. Он никогда не видел, чтобы Сынмин с кем-то был откровенно груб, но сама атмосфера, которая висела дома у Чонина, иногда душила его своей тяжестью. В глубине души он всегда подозревал, что Сынмин — энергетический вампир, но у него не было никаких доказательств.  Феликс чуть не подпрыгивает от восторга, вспоминая про то, что Кристофер Бан Чан дал ему свой номер. Еще недавно он собирался выбросить его визитку, а перед этим еще и сжечь, как будто это как-то поможет отомстить за сердце Чонина, но уже сегодня цепляется за нее, как утопающий. На секунду его пронзает глупая мечта, что сейчас он сдаст Чонина на руки Чану, тот заберет его к себе и будет о нем заботиться, а потом не сможет отпустить. И они будут жить вместе долго и счастливо. Феликс даже немного хихикает от этой мысли.  — Феликс? Что-то случилось? — голос на той стороне телефона звучит уставшим, но не сонным. У Феликса стойкое ощущение, что Чан не спал, несмотря на позднее время.  — Мне нужна ваша помощь. — почему-то при каждым разговоре с этим следователем у Феликса каменеет язык, несмотря на то, что тот явно был добрым и мягким человеком. — Мы с Чонином ходили в бар, и он очень пьян. Я даже не уверен, спит он или в коме. Вы можете приехать и забрать его?  Уже через семь минут Феликс видит знакомый силуэт, который быстро пересекает парковку. На Чан огромная толстовка и домашние штаны, а в руках он сжимает ключи от автомобиля. Феликсу хочется плакать от облегчения. Он изо всех сил машет рукой.  — Что он пил? — спрашивает Чан как только подходит. Вблизи он выглядит еще более уставшим, чем звучал.  — Все подряд. — жалобно отвечает Феликс, натягивая рукава кофты на пальцы. — Простите.  Чан качает головой, но он явно не зол. От этого Феликсу становится легче. Он охотно приподнимается, чтобы помочь Чану снять Чонина с лавки. Новое место Чонина теперь прямо в руках Чана, как будто он его невеста. Пока что все идет даже лучше, чем представлял Феликс.  — Пошли к машине. — бросает Чан, не оборачиваясь. — Я довезу тебя до дома.  — Я могу и сам дойти. — осторожно возражает Феликс, но при этом автоматически идет за Чаном. Что-то в нем заставляет подчиняться.  На этот раз Чан оборачивается.  — С ума сошел? — несколько резко спрашивает он. — Третий час ночи, ты пьян, в городе недавно было убийство. Садись и не глупи.  — Я не пьян. — бурчит себе под нос Феликс, но послушно садится на переднее сиденье, пока Чан укладывает сзади Чонина. Он может видеть в зеркало заднего вида руки Чана, которые с нежностью касаются лица Чонина. Феликс неожиданно чувствует себя лишним в этой машине, словно он увидел то, что было не предназначено для него. Отворачиваясь к окну, Феликс боковым зрением видит, как Чан садится за руль. Вокруг темно, но в машине горит искусственный желтоватый свет, падающий ему на лицо. Чан действительно красивый: у него мужественное лицо, твердая линия челюсти и крупные, выразительные черты. Никакая усталость не в силах убрать с его лица некий внутренний свет. Чан действительно тот человек, которому Феликс хочет доверить Чонина. Он выглядит так, будто готов справиться с этой ношей.  — Где ты живешь? — спрашивает Чан, выкручивая руль. Феликс невольно разглядывает его красивые руки, про которые ему так много рассказывал Чонин. Посмотреть и правда было на что. Он быстро называет адрес и снова отворачивается к окну, не зная, хочет ли Чан с ним вообще разговаривать или нет. Тот ведет машину молча, поэтому Феликс вскоре перестает об этом думать и смотрит в окно, но вместо пейзажа там лишь его собственное отражение.  Ночной сырой воздух буквально бьет Феликса по лицу, когда он выходит из машины. Зябко поежившись, он смотрит на темные окна своего дома. Феликс разворачивается обратно к машине, откуда ему мягко улыбается Чан.  — Спокойной ночи, Феликс.  — Вы же отвезете Чонина к себе? — голос Феликса от нервов почти что ломается на середине предложения. Всю дорогу в нем крепла тревога по поводу того, отвезет ли Чан Чонина к себе, и сейчас она прорвалась.  Чан тяжело вздыхает перед тем, как ответить. Сердце Феликса падает в желудок.  — Я отвезу его домой. — говорит Чан. Вся кровь отливает от лица Феликса. Он не может поверить в то, что уже второй раз его попытка склеить сердце Чонина проваливается.  — Не надо, пожалуйста. — Феликс весь дрожит. — Сынмин его убьет. Заберите его к себе. Пожалуйста.  Он сам не понимает, хочет ли он, чтобы Чан просто разрешил Чонину поспать у него ночь, или забрал себе насовсем. Чан забавно поджимает губы и надувает щеки, из-за чего на его лице появляется непонятное выражение: то ли ему смешно, то ли грустно.  — Феликс, иди домой. — наконец мягко отвечает Чан. — Я позабочусь о Чонине. Никто его не убьет, я тебе это обещаю.  — Пожалуйста. — последний раз тупо повторяет Феликс. Он чувствует, как его начинает колотить от ночного холода.  — Все будет хорошо. — говорит Чан, глядя куда-то мимо Феликса. Тот чувствует, что Чан очень далеко мыслями. — Правда. Иди домой.  Чан тяжело вздыхает, роняя голову на руль. Забрать Чонина себе. Феликс наверняка даже не подозревает о том, насколько Чан об этом мечтает. Но он боится. Он боится того, что если Чонин окажется у него дома, то Чан его просто не сможет больше выпустить. Чонин был запретным плодом, от желания сорвать который зудели руки. Занятно было бы запереть его в высокой башне, окруженной тернистыми зарослями, как заколдованную принцессу, а самому наблюдать за Чонином постоянно через волшебное зеркало. Чан трясет головой, пытаясь сбросить собственные дурные фантазии. Чонину нельзя к нему домой. Соблазн слишком силен. Со вздохом он выворачивает руль, чтобы поехать к домику у моря.  Несмотря на поздний час, внутри дома горит свет. Чан щурится, пытаясь понять, есть ли внутри движение. Бережно вытаскивая Чонина из машины, он кладет его себе на плечо. Мальчик почти ничего не весит. Ему нужно больше есть. Качая головой, Чан подходит к двери, стараясь не наступать на цветы, которые разрослись вокруг. Он стучит несколько раз в дверь и ждет. Спустя томительно короткую минуту, в которую Чан может ощущать тепло Чонина через одежду, дверь открывает помятый Сынмин в пижаме. Он определенно спал, но при виде безжизненного Чонина на плече Чана, его глаза расширяются, а лицо резко бледнеет.  — Все в порядке. — поспешно говорит Чан. — Он просто пьяный. Давайте я занесу его в комнату.  Сынмин молча отходит вбок, все еще слишком пораженный, чтобы говорить. Он понимает, что нужно показать Чану где комната Чонина только после того, как тот вопросительно встает в коридоре. Свет кажется неестественно резким и режет глаза после сна. Сынмин открывает дверь в комнату Чонина, включая свет.  Комната была небольшой: по сути, в ней помещались только кровать, два шкафа и рабочий стол под окном. Кровать была аккуратно накрыта покрывалом ручной работы, состоявшим из множества маленьких лоскутков. На стене над ней висело распятие. Одна из дверец шкафа была распахнута, обнажая внутреннее зеркало, в котором отражались Чан и Сынмин. Они оба выглядели какими-то напуганными и чужеродными в этой комнате.  Чан осторожно положил Чонина на кровать поверх покрывала, а затем потянулся, чтобы снять с него свитшот, затормозив лишь в последний момент. Вряд ли Сынмин придет в восторг от того, что Чан начнет раздевать его брата. Он оборачивается, чтобы что-то сказать Сынмину, и в этот момент того прорывает.  — Какой же говнюк. Где он только ухитрился? Кто ему продал алкоголь?  — Сынмин начинает нервно ходить по комнате, даже не глядя на Чонина. — Ему же наверняка завтра будет плохо, а разбираться с этим всем буду я. Никогда обо мне не думает, только о своих хотелках. Не дожидаясь никакого ответа, Сынмин исчезает в коридоре. Чан некоторое время колеблется, но затем все таки аккуратно снимает с Чонина кеды. Судя по звукам, Сынмин сейчас где-то в ванной.  — Грехи мои тяжкие. — снова раздается бубнеж Сынмина. Чан искренне поражается тому, как он может ныть без остановки. — У меня с утра важная операция. Мне через три часа на работу. Буду весь день как говно в проруби переживать, к телефону носиться, узнавать как у него дела.  Он заходит в комнату с недовольным лицом и тазиком в руках, который с грохотом кидает на пол.  — Я могу остаться с Чонином. — Чан не успевает прикусить собственный язык. — Если у вас завтра важный день на работе, я могу посидеть с ним, пока ему не станет получше.  Сынмин не выглядит впечатленным. Уперев руки в бока, он оглядывает Чана с ног до головы липким, неприятным взглядом.  — А у вас нет там ничего типа работы, господин следователь? Я думал, вы здесь по делу.  — Я по делу. — отвечает Чан, с трудом сдерживаясь, чтобы не открутить Сынмину голову. — Но верите вы или нет, по ночам я не работаю и остаться с Чонином до обеда вполне могу.  Сынмин опирается о дверной косяк, глубоко задумавшись. Неожиданно он кажется Чану очень печальным: эта грусть глубоко залегла на его лице, словно он ходит с ней уже много лет. Нельзя было назвать Сынмина некрасивым, но что-то в нем самом отталкивало, как будто он сознательно не хотел нравиться людям.  — Вы бы меня очень выручили. — наконец милостиво говорит Сынмин. — Простите, если нахамил.  Надо же, даже извиняться умеет. Чан наверное накинет ему пару очков, и тогда у Сынмина их будет целых два.  — Мне не трудно, правда. — улыбается Чан. Сынмин выдавливает какую-то гримасу ему в ответ и молча уходит, закрывая дверь. Чан остается с Чонином наедине.  В этот момент комната резко начинает ощущаться как водоворот, в центре которого лежит Чонин. Все вертится вокруг нет. И всегда вертелось. Какие-то неведомые силы тянут Чана к кровати, а он не в силах отказаться. Пространство сужается, оставляя место только для них двоих. На негнущихся ногах Чан подходит к Чонину, наклоняясь над его бледным лицом. Где-то на задворках его сознания бьется мысль о том, что буквально за стенкой находится Сынмин, но она быстро исчезает, растворяясь без следа. Чонин такой хрупкий и красивый. Как редкая и желанная птица, которую по ошибке оставили в одной клетке с Чаном.  Он протянул руку к лицу Чонина и дотронулся до его щеки. Она была теплой и мягкой, отчего пальцы Чана прошибло, будто электричеством. Аккуратно присаживаясь на краешек кровати, Чан решает позволить себе больше. Он осторожно начинает рисовать понятные только себе узоры на лице Чонина. Его кожа едва ли не горячая: наверное, от количества выпитого. Чан проводит кончиками пальцев по его гладкому и горячему лбу, медленно спускаясь к переносице, а затем ко рту. Губы Чонина на ощупь оказываются сухими, а посередине Чан видит небольшую трещинку. Он хмурится, нажимая на нее пальцем.  — Тебе надо лучше заботиться о себе. — шепотом говорит Чан, хоть и знает, что его никто не слышит.  В голове молотком бьется мысль о том, что он не должен этого делать. Вообще. Чан не должен был оставаться с Чонином, пока тот настолько уязвим, и уж тем более приближаться к нему и дотрагиваться до его лица. Он знал, что не сможет устоять, но все равно пошел на это. Все то время, что они были вместе, их оплетала невидимая внешнему глазу паутина, которая привязывала их ближе друг к другу, но в то же время была ядовитой. Каждый из них был в силах ее разорвать, но вместо этого они наоборот удерживали ее, словно боясь, что вся сила от разрыва придется на другого. Чану всегда казалось, что он хороший человек — но этот яд заставил его сомневаться в себе. Все его моральные принципы начали медленно разлагаться еще тогда, когда он не смог отказаться от Чонина, а сейчас они и вовсе сгнили, а на их останках копошились опарыши. Наверное, он болен. Тем более за последние несколько дней симптомы, которые начали его беспокоить во время разговора с Феликсом в участке, никуда не делись, а продолжали его медленно и надоедливо изводить. Положив одну руку Чонину на сердце, Чан склоняется над его лицом настолько низко, что может почувствовать запах алкоголя. Он медленно проводит ладонью по груди Чонина, поднимаясь рукой до его шеи, на которой бешено бьется пульс, будто тот тоже ощущает его близость. Чан немного колеблется перед тем, как поцеловать Чонина. Он сделает это всего один раз, говорит он себе. Но в глубине души Чан понимает, что одного раза не будет достаточно. Ему никогда не будет достаточно. Поддавшись искушению один раз, он распробовал это манящее ощущение нарушения правил ради собственного удовольствия, и теперь не мог от него отказаться. Поцелуй выходит простым и даже немного целомудренным, потому что Чонин не может на него ответить. Из какого-то чувства отчаяния Чан кусает его за нижнюю губу перед тем, как отстраниться. Но надолго ли? Чонин выглядит таким безмятежным и как всегда красивым. Он не сделает ему ничего плохого: просто еще пару раз поцелует и все. Чан слегка прикасается губами к челюсти: здесь он может ощутить собственный, нежный и легкий запах Чонина, а не алкоголь. Оставив небольшой поцелуй, Чан проводит носом по шее, наслаждаясь мягкой и теплой кожей. Одну свою руку Чан аккуратно просунул под спину Чонина, чтобы было удобнее держать его в своих руках; и, Господи, как же он там идеально помещался. Он был создан для того, чтобы находиться в объятиях Чана, и если ему придется сражаться за право держать Чонина в своих руках, то он легче умрет на поле боя, чем отступит. Он не может удержаться от соблазна оставить еще один поцелуй на месте, где еще недавно стоял его же засос. Довольно вздохнув, он утыкается носом в это же место, как верный пес. Под щекой он ощущает острую ключицу Чонина, и неожиданно соблазн снова вспыхивает. Чан приходит в себя только тогда, когда понимает, что у него уже болит шея находится в такой позе, а его вторая рука оказалась под футболкой Чонина. Он буквально отпрыгивает на другой конец кровати, ощущая шум собственного сердца в ушах. Что это было? Наверное, он сходит с ума. Чан никогда бы не воспользовался слабостью другого человека, а тем более Чонина. Это было помешательство, вызванное недосыпом и общим стрессом. Во всяком случае это то, что он говорит себе. Чан бегло касается губами лба Чонина, даже не целуя, а затем обессиленно садится на пол возле кровати. Он резко ощущает себя уставшим, будто этот поцелуй выжал из него все силы. Откидываясь спиной на кровать, Чан устало вытягивает ноги в сторону двери. С кровати безжизненно свисает рука Чонина, будто немое приглашение. Он сплетает их пальцы и закрывает глаза.  Чан бежит по густому лесу, чувствуя себя как загнанный зверь. У него колет в груди, но паника не дает остановиться. Вокруг абсолютная темнота. Холодный, отсыревший воздух давит на легкие; он пахнет подвалом и немного сырым мясом. Кроны деревьев шумят, заглушая звук крови в его ушах. Под ногами скользкая, густая трава, пытающаяся схватить его за ноги и затянуть в землю. Он не может остановиться. Что-то зовет его. Впереди маячит светлое пятно, словно кто-то направил прожектор в глубину леса. Его там ждут, и Чан это знает. Это сцена специально для него. Спотыкаясь, он обессиленно падает на колени на самой кромке света. Чан поднимает голову и с трудом подавляет крик. Это место, где был убит Джисон. И он все еще здесь. Прямо перед ним, в центре света сидит парень, запустивший руки в труп Джисона, будто ищущий нечто в его груди. Он ковыряется в его грудной клетке, засовывая свои длинные, изящные пальцы между ребер, сминая и разрывая плоть. Парень с любопытством поднимает голову, когда его привлекает звук шумного дыхания Чана. Это Чонин. На его подбородке струи крови, которые текут прямо изо рта, растянутого в плотоядной, жестокой улыбке. Он поднимает руку, которой только что беспощадно разрывал Джисона изнутри, и облизывает ее, не прерывая зрительного контакта. Чан в ужасе пытается приподняться и убежать, но как только у него получается это сделать и увидеть труп сверху, он падает снова. Это не Джисон. Это его собственный труп.  Последний раз попытавшись отползти назад, он резко во что-то врезается, и в этот момент все исчезает. Чан снова сидит на полу, а его спина ноет от удара об кровать. Это был просто ночной кошмар. Со вздохом он протирает глаза, пытаясь избавиться от ноющего чувства тревоги в груди. В комнате уже светло: Чан привстает, поворачиваясь к окну и видит там небольшой кусочек пляжа, переходящий в лес. Море выглядит ровным и спокойным, как чаша, налитая до краев. Чан закрывает глаза, пытаясь выровнять дыхание и сердцебиение. Открывая глаза, он невольно бросает взгляд на Чонина на кровати. Тот все еще спит. Чан понимает, что он больше не уснет, поэтому достает телефон из кармана, снова присаживаясь на пол возле Чонина. На этот раз он кладет ему в ладонь собственную щеку, будто это может заменить реальную ласку.  На часах восемь утра, а значит Сынмин давно ушел. Наверное, Чонин тоже скоро проснется. И наверняка ему будет плохо. Со вздохом Чан приподнимается с пола. Он должен поискать в доме воду и аптечку. Выходя в коридор, он тихо прикрывает за собой дверь. В этом доме ужасно душно. Пока он идет по скрипучим половицам, Чан вспоминает жуткий мультик, который смотрел с друзьями в колледже. Он был про дом, в фундамент которого когда-то провалилась женщина, из-за чего вся конструкция стала живым, злобным механизмом, ненавидящим людей. Чан вздрогнул, поведя плечами. Ему казалось, что деревянные, грубые стены готовы наброситься на него. Гостиная встречает его еще одним, более крупным распятием на стене. Оно висит над широким обеденным столом, которым явно никто и никогда не пользовался. Одиночество. Вот что острее всего ощущалось в этом доме.  Он наливает полный стакан воды из кувшина на кухне. Погода за окном выглядит настолько хорошей и свежей, что Чан открывает заднюю дверь, впуская в кухню соленый воздух и шум моря. Скорее всего, день будет жарким. Чан чувствует этот жар на кончике своего носа. Он снова поворачивается к кухонным шкафчикам, чтобы поискать аптечку. Ее нигде нет. То же самое повторяется в гостиной, а затем и в ванной. Чан кружится по чужому дому, чувствуя себя заблудившимся. Куда бы не он засунул нос, везде его встречала пустота и запах старого дерева, а также абсолютное отсутствие лекарств. Осмотрев все шкафы, он сдается. Придется спросить у Сынмина. Спустя пару нехитрых манипуляций Чан получает его номер. 

Кристофер Бан Чан 

Сынмин, доброе утро. Это Чан. Хотел спросить, где у вас аптечка в доме?

Скорее всего, Сынмин ответит не быстро. Чан возвращается в комнату Чонина, осторожно приоткрывая дверь. Тот перевернулся на бок, трогательно пожимая ранее свисающую руку к лицу. Сердце Чана сжимается от любви и тоски. Он тихо подходит к кровати, ставит стакан на тумбочку, а затем садится рядом на колени, вглядываясь в лицо Чонина. Если бы только Чан всегда мог делать его таким безмятежным. Сделать Чонина счастливым — вот его самое заветное желание, исполнение которого наконец-то придаст жизни Чана смысл и совершенство. Он снова дотрагивается до его лица кончиками пальцев, улыбаясь своим мыслям. Это быстро прерывает звонок телефона.  — Господин следователь? — это Сынмин. Он звучит так, будто сильно запыхался. — Это вы?  — Да, я по поводу аптечки. — тихо говорит Чан, выходя из комнаты и прикрывая за собой дверь.  — Я просто хотел убедиться. — сухо отвечает Сынмин. — Вдруг Чонин взял ваш телефон. Чан не знает, что на это ответить, и просто ждет продолжения.   — Аптечка в сейфе в моей комнате. — буднично говорит Сынмин. — Сейф на столе, вы его увидите. Код — 0325. Я храню там кое-какие сильные препараты по работе, поэтому предпочитаю держать при себе. Надеюсь, вы понимаете.  Чан коротко благодарит его перед тем, как положить трубку. Что-то в ответе Сынмина кажется ему неправильным, но он быстро смахивает эту мысль. У него полно других забот. Чонин сонно шевелится на кровати, когда Чан снова заходит в комнату. Некоторое время он просто шуршит одеялом, а затем с глухим стоном кладет руку себе на лоб. Чан прикусывает губу, надеясь, что похмелье окажется не сильным, и Чонин не будет страдать. Когда спустя пару минут ничего не происходит, Чан решает нарушить тишину:  — Как ты себя чувствуешь?  — Лучше бы я умер. — честно признается Чонин, а затем резко подскакивает, несмотря на то, что у него явно болит голова. — Чан?  Это был первый раз, когда Чонин назвал его не полным именем. Чан запрещает себе облизывать эту мысль. Во всяком случае, не сейчас. Чонин смотрит на него с растерянным видом, и создается ощущение, будто он вот-вот заплачет. — Ты отключился после алкоголя, и Феликс позвонил мне, чтобы я позаботился о тебе. — осторожно говорит Чан, снова присаживаясь на краешек кровати и беря руку Чонина в свою.  Чонин снова падает в подушки.  — Лучше бы я действительно умер. — повторяет он. — Ты ночевал в моем доме?  — Твой брат попросил меня об этом. — уклончиво говорит Чан. Он сжимает руку Чонина в своей и начинает ее аккуратно массировать. — Я принес тебе воду.  — Зачем это все? — наконец говорит Чонин после пары минут молчания. — Что? — хмурится Чан, неосознанно крепче хватаясь за руку Чонина.  — Зачем ты заботишься обо мне? — неохотно выдавливает из себя Чонин. — Ты мог просто уйти.  — Я переживаю за тебя. — честно отвечает Чан. — И ты мне дорог.  О том, что он любит Чонина так сильно, что готов умереть на месте, он решает умолчать.  — Мой герой. — отвечает Чонин с той неопределенной интонацией, которая заставляла лишь догадываться, говорит он с сарказмом или действительно доволен происходящим. Или же и то, и другое.  Некоторое время они оба молчат, но затем Чонин снова привстает. Чан протягивает ему стакан воды, из которого тот отпивает без особого энтузиазма.  — Я в душ. — быстро говорит Чонин, не глядя на Чана.  Оставшись один, Чан не находит себе занятия лучше, чем просто побродить по комнате Чонина. Он аккуратно убирает постель, закрывает шкаф, даже протирает пыль на рабочем столе. Комната Чонина казалось не сильно обжитой: было видно, что он проводил дома мало времени. Здесь не было почти никаких безделушек, на столе лежала лишь пара книжек, да и те были покрыты пылью. Чан с интересом берет издания в руки. Обе книги написаны Харуки Мураками. Он много слышал о нем, но никогда не читал. Чан задумчиво пролистывает страницы, пытаясь за что-то зацепиться. Книга кажется ему грустной. Он откладывает ее, поворачиваясь к стене, на которой висит множество фотографий. Почти на них всех широко улыбающийся, сияющий Чонин. Чан невольно улыбается ему в ответ, приближаясь к стене. Чонин действительно любит фотографироваться. Но даже самые хорошие снимки не могут передать то, насколько он красив и обаятелен в реальной жизни. Здесь не только его фотографии: Чан отмечает Феликса, незнакомую ему девушку, которая встречается сразу на нескольких фотографиях, а также пару снимков с взрослыми людьми, которые обнимают маленького ребенка. Наверное, это Чонин с родителями. Чан вздыхает, отводя от снимка взгляд. И застывает на месте.  С фотографии на него смотрит Чонин, которому не больше десяти лет. Он в бумажной короне за столом какого-то кафе, а перед ним стоит нарядный торт, украшенный таким количеством крема, что у Чана болят зубы. Справа от него сидит Сынмин, которого трудно узнать из-за того, что он вполне искренне и широко улыбается. А слева сидит Ли Минхо.  Чан ошеломленно берет снимок в руки, и выходит с ним на свет. Это определенно Минхо, только моложе и расслабленнее, чем сейчас. Он тоже улыбается на этом снимке, но даже здесь в его глазах есть некая отстраненность. Одну свою руку Минхо небрежно закинул на плечо Чонина, а кончики его пальцев касаются плеча Сынмина. Чан переворачивает снимок.  08.02.2016. С днем рождения! Какое интересное совпадение. Первая фотография, на которой Сынмин выглядит счастливым, и он на ней с человеком, которому он же единолично подарил алиби. Чан растерянно поднимает глаза и видит еще пару фотографий с Минхо. На одной он держит велосипед, на котором пытается ехать еще маленький Чонин, а на второй просто сидит с ним на коленях и машет в камеру. По всей видимости, он был более чем вхож в этот дом… до определенного момента, после которого Сынмин начинает говорить другим людям, что не знает его.  — С ума сойти. — выдыхает Чан. — Что случилось? — неожиданно спрашивает голос из-за его спины. Чан испуганно оборачивается и видит Чонина с мокрыми волосами.  — Как ты меня напугал. — быстро говорит Чан, пытаясь унять бешеное сердцебиение. Чонин неловко и все еще напряженно ему улыбается, откидывая мокрые прядки с лица. Чану хочется сжать его лицо между ладоней до хруста.  — Прости.  — Твой брат и Ли Минхо были друзьями? — уточняет Чан. Что-то в этой истории не дает ему покоя. Он чувствует, что подробности чужих отношений могут дать ему ответы на некоторые вопросы. Чонин отходит к шкафу, открывая его. Некоторое время он просто молча рассматривает свои вещи, будто и не слышал вопрос Чана. Но тот уже успел его изучить, поэтому догадывается, что Чонин думает.  — Они были очень близки. — наконец говорит Чонин. — Я помню Минхо столько же, сколько себя. Он был как член семьи, я даже в глубоком детстве некоторое время думал, что он тоже мой брат. Но потом он разбил Сынмину сердце. И убил мою собаку.  — Что? — ошеломленно спрашивает Чан. Он ощущает, как его голова начинает кружиться, а кончики пальцев покалывать. В глубине души он ждал чего-то неприятного, что вскроется о Минхо. Чего-то, что он прячет за своими уклончивыми ответами. Но это глубоко шокирует его.  — Убил мою собаку. — повторяет Чонин. — Точнее, так думает Сынмин. Я не особо ему верю, я думаю, что он просто очень сильно обижен на Минхо за то, что тот ушел. Но он в этом уверен. Пять лет назад. Когда в город приехал Джисон. Тогда же Минхо разбил сердце Сынмину и совершил свое первое убийство.  — Почему ты не убрал фотографии с ним? — У меня не так много счастливых воспоминаний, как ты думаешь. — пожимает плечами Чонин.  Чан сглатывает тяжелую слюну в горле. Неприятные, холодные глаза Минхо смотрят на него с фотоснимка. Его легко представить с ножом в руках, упивающимся своей властью над тем, кто слабее. Почему-то Чану кажется, что Минхо принадлежит к типу людей, которым нравится издеваться над другими. Из мрачных мыслей его вырывает звон телефона в кармане.  До Кенсу у меня есть пара свободных часов. надеюсь, у тебя тоже Чан бегло отвечает “да”, перед тем как убрать телефон в карман и перевести глаза на Чонина. Тот уже надел свежую, чистую одежду, а на его лице нет и следа похмелья. Он сидит на кровати, неловко сложив руки на коленях, и у Чана в очередной раз сжимается сердце от того, насколько он его любит. Идея, пришедшая ему только что в голову, наполняет его тело восторгом. Чан ощущает себя как воздушный шарик, который отпустили в бесконечное светлое небо. Но что-то тянет его к земле. Это осознание того, что он поступает неправильно. Чан не должен здесь находиться, не должен приближаться к Чонину.  Но единственный способ сохранить Чонина рядом — удерживать, цепляться, валить наземь и не давать вырваться, чтобы не упустить.   — Чонин. — мягко зовет он. Тот вопросительно смотрит на него. — Не хочешь съездить со мной в соседний город? Лицо Чонина освещается таким детским и неподдельным счастьем, что Чан на секунду забывает обо всем, что мучило его раньше. Возможно, вопреки всему, у него действительно получится сделать Чонина счастливым.  Это все, чего он когда-либо хотел. 

***

Атмосфера в машине немного неловкая. Чан нервно постукивает по рулю, думая о том, о чем можно поговорить, чтобы не оказаться в еще более глубокой жопе, чем они сейчас. Он и так не был уверен, что его слова о том, что они с Чонином могут продолжать общаться, как друзья являются чем-то кроме пустозвонства, а сейчас он это еще и ощущает. Разговаривать с бывшими друзьями зачастую бывает легко или даже приятно, но разговаривать с теми, кого ты когда-то желал или продолжаешь это делать, оказывается просто мучительно. Чонин отвернулся к окну, задумчиво разглядывая пробегающие мимо деревья и домики-близнецы с красными крышами. Пока они стоят на светофоре, Чан разглядывает его профиль с высоким, слегка вздернутым носом. У Чонина есть небольшой, почти прозрачный шрамик на щеке, который будет виден только человеку, которой по-настоящему захочет запомнить о нем все. Чан именно такой человек.  — Любишь Харуки Мураками? — нарушает тишину Чан.  Чонин быстро поворачивается к Чану с любопытными глазами. На его лице небольшая трогательная улыбка, которую Чану так сильно хочется поцеловать.  — Откуда ты знаешь?  — Видел книги у тебя на столе. Стало интересно. — Чан отводит глаза на дорогу. Погода хорошая, дороги почти пустые, и его сердце наполнено тихой радостью.  — Очень люблю. Его книги такие… странные? Он будто видит обратную сторону вещей. Замечает очень много мелочей и совпадений. Я хотел бы хоть раз увидеть мир его глазами. — Интересно. — задумчиво говорит Чан, постукивая пальцами по рулю. — Иногда мне кажется, что в жизни нет вообще ничего стоящего, кроме любви.  Чонин полностью игнорирует упоминание любви. Наверное, оно и к лучшему. Вместо этого он спрашивает:  — А ты его знаешь? — Лично — нет. — хмыкает Чан. Чонин рядом закатывает глаза, показывая ему, что совершенно не впечатлен этой шуткой. — Я слышал про него, но не читал. — А у тебя есть любимые авторы? — Чонин поджимает ноги прямо на сиденье, откидываясь назад.  — Одного определенного нет. Мне нравится американская классическая литература. — Чан счастлив от того, что может подарить Чонину частичку себя. Он всегда по-глупому счастлив, когда тот интересуется им. — Американцы очень волевые люди, им свойственно верить, что все можно исправить, если приложить усилия. Мне близка такая философия. К тому же они преимущественно оптимистичны и умеют радоваться простым вещам. — Это действительно похоже на тебя. — Чонин улыбается. — Вообще, мне кажется, ты лучший человек из всех, которых я когда-либо встречал.  Если Чан бы сейчас не сидел за рулем машины, он бы наверняка закрыл лицо руками, издал неприличный визг и, возможно, немного поболтал ногами, как влюбленная школьница. Но вместо этого он лишь неловко смеется, поглаживая себя самого по шее и надеясь, что его лицо не такое красное, как оно ощущается.  — Ты меня серьезно переоцениваешь. — Чан неосознанно тянется своей рукой к ладони Чонина, аккуратно обхватывая ее. — Я совершенно обычный человек.  Чонин фыркает, закатив глаза, и Чану хочется, чтобы эта дорога была бесконечной. 

***

Они договариваются о встрече с Кенсу в небольшом ресторане, расположенном возле отеля. Место имитирует итальянскую тратторию, поэтому внутри их встречает грубоватый, простой уют. Желтые каменистые стены перемежаются вставками из декоративного кирпича, а на столах лежат клетчатые скатерти. Кенсу взял им два столика: за отдельным будет сидеть Чонин, пока они будут обсуждать личные дела. Чану немного (мучительно) стыдно за это, но Чонин говорит, что все нормально, и даже улыбается ему. Гирь на сердце стало значительно меньше.  — Кто это? — спрашивает Кенсу, как только они с Чаном садятся за стол.  — Чонин. — осторожно отвечает Чан, делая вид, что его невероятно интересует меню.  Кенсу складывает руки на груди, глядя на Чана непроницаемым взглядом. Чан часто жалел о том, что Кенсу не работает в полиции: ему кажется, что под давлением его взгляда любой бы сказал правду.  — Я рад за него. Я имел в виду кто это. Почему он здесь с тобой?  — Я познакомился с ним, пока работал. Мы подружились, и я решил свозить его сюда. Хотел сводить его в Макдоналдс и книжный магазин. — Чан чувствует, как у него выступает испарина, пока он это говорит. Кенсу даже ни разу не моргнул.  — Ты хочешь свозить его в макдак и книжный. — повторяет Кенсу. — Интересно.  Их прерывает официант, за что Чан ему невероятно благодарен. Он выбирает еду и себе, и Чонину, объясняя, куда ее отнести. Сразу после того, как тот уходит, Кенсу возвращается к тому же, о чем они говорили.  — Не могу сказать, что сильно удивлен. Когда мы только познакомились, ты часто подбирал с улицы животных. Теперь перешел на подростков?  Что-то в словах “перешел на подростков” болезненно задевает Чана, заставляя его ощущать страх. Он понимает, что Кенсу не знает об их отношениях с Чонином (и, скорее всего, не догадывается), но паранойя уже начинает запускать в мозг Чана свои когти. Ему неожиданно кажется, что люди за соседними столиками косятся на него, будто ждут, когда он проговорится. Но это не только страх. Это напоминание о том, что в какой-то мере Чан уже отвратителен самому себе. Он уже не тот нормальный человек, которым был еще недавно: теперь он считается извращенцем. И любое упоминание об этом из чужих уст болезненно бьет по сознанию.  — Ты обладаешь удивительным даром притягивать к себе тех, кто нуждается в помощи. — продолжает Кенсу, когда видит, что Чан ушел в свои мысли. — Они видят в тебе защитника, комфортного человека, который поможет снять ношу с плеч. Это, конечно, лестно, но есть одна проблема. Тебе самому нужна помощь.  Чан тяжело вздыхает. Это правда. Раньше ему всегда казалось, что если чуть-чуть поднажать, надавить на себя, постараться перепрыгнуть через прошлую планку, то все наладится; но подобное отношение к себе только измотало его, сделав слабым и морально, и физически.  — Ты не можешь никого спасти, Чан. — Кенсу втыкает вилку в макароны, глядя на Чана так, будто мечтает воткнуть ее прямо ему в сердце.  — Я и не хочу никого спасать. — вяло врет Чан. — Мне просто нравится проводить с ним время.  — Соус здесь просто отвратительный. — бубнит Кенсу, водя вилкой по тарелке. — Больше я здесь есть не буду. Кстати, заметь, я не говорил, что ты собираешься спасать Чонина. Ты сам сказал про него.  Чонин сидит за спиной Чана, в его слепой зоне: зато его превосходно видит Кенсу, и Чан знает, что он этим пользуется. Кенсу бросает за плечо Чана пытливые взгляды, словно уже анализируя Чонина как своего пациента.  — Как твои дела? — Чан знает, что это жалкий способ увести разговор, но он устал думать об одном и том же.  — Как обычно. Все заебало. Только сегодня утром вспомнил, что перед отъездом забыл помыть сковородку. Всю конференцию сидел думал об этой сковородке сраной. — вздыхает Кенсу, откидываясь назад. На его лице впервые за разговор расслабленное выражение. — Приеду домой, а там она. Жирная и грязная. Надеюсь, хоть тараканы не набегут.  — Не ожидал от тебя такого. — смеется Чан, качая головой. — ты обычно чистюля.  — Такое случается даже с лучшими из нас. — подводит итог своим делам Кенсу. — Ты говорил, что у тебя длинный серьезный разговор. Может хотя бы начнешь?  Чан со вздохом отодвигает от себя тарелку. Он был так счастлив, пока ехал сюда в машине с Чонином, чувствуя себя бесконечно свободным, что даже забыл о том, зачем ехал.  — Расскажи мне о психопатах. — просит он.  — Обо всех? — хмыкает Кенсу. — Времени не хватит.  — Очень смешно. — Чан закатывает глаза, подливая себе воды в стакан. С неудовольствием он отмечает, что его руки немного трясутся, из-за чего на скатерти появляются влажные пятна. — Как отличить психопата от обычного человека?  — Это труднее, чем тебе кажется. — серьезно отвечает Кенсу. Он садится прямо, положив руки на стол, и Чан понимает, что тот перешел в лекционный режим. — Они очень умны. Крайне. Помимо этого они отличные манипуляторы, и у них хорошо получается втираться другим в доверие. Многие живут годами в отношениях с психопатами и не подозревают об этом.  — Спасибо. Легче не стало. — язвительно говорит Чан. То, что отличить психопата от обычного человека не так уж и легко, он уже понял. — Меня смущает то, что они обычно асоциальны и не занимают высокие должности. Человек, которого я подозреваю, достаточно уважаем и крутой профессионал.  — Это полная чушь. — немедленно реагирует Кенсу. — Относительно того, что психопаты не могут занимать высокие должности и нравиться людям. Да, они достаточно агрессивно реагируют на критику и равнодушны к другим людям, но при этом любят внимание и почет. Множество психопатов более, чем успешны в жизни.  — Что-нибудь еще? — спрашивает Чан. Он почти убежден в том, что его догадки правдивы.  — Симптомы психопатии — это не меню. — сухо отвечает ему Кенсу, но затем смягчается. — Самый распространенный признак — отсутствие эмпатии. Совершенное. Психопатам плевать на чужие страдания. Я бы даже сказал, что они ими наслаждаются.  — Вот как. — медленно отвечает Чан. Он почти уверен в том, что Минхо — психопат. Но это не означает то, что он убийца. Как бы Чану не хотелось, есть другие люди, которых нельзя списывать со счетов.  — Еще у них часто бывают проблемы с юмором. — добавляет Кенсу. — Им тяжело понять шутку, и уж тем более придумать ее самим.  — Скажи мне еще вот что. — Чан осторожно наклоняется над столом поближе к Кенсу, будто боится, что их кто-то услышит. — Подростки часто убивают людей?  — Тебя интересуют подростки в целом или конкретно твой Чонин? — уточняет Кенсу, зная, что он прав.  — Допустим Чонин. — туманно отвечает Чан. Он должен был уже привыкнуть к тому, что Кенсу может его раскусить.  Кенсу снова пристально смотрит на Чонина над плечом Чана. Он не моргает уже около минуты, и Чан хочет спросить, все ли в порядке, но тут Кенсу снова начинает говорить.  — Подростки да, твой Чонин скорее нет. У него слишком затравленные глаза.  Чан оборачивается, чтобы посмотреть на Чонина. Тот погружает маленькую ложечку в сочно-оранжевый шарик мороженого, а затем засовывает ее в рот, бездумно облизывая. В своем мутном состоянии рассудка Чану кажется, что он сам может ощутить кисловатый цитрусовый привкус.  — Но. — Кенсу делает сильный акцент на этом слове. — Но ты сам понимаешь, что нужно всегда оставлять пространство для ошибки. Вероятность никогда не бывает стопроцентной. На мой взгляд — он не может никого убить, но я не могу залезть ему в голову и понять точно, о чем он думает и что он чувствует.  “Я тоже” мрачно думает Чан. Он перехватывает взгляд, который Кенсу бросает на свои часы, что может значит только одно — ему скоро пора. Остался лишь один вопрос.  — Если психопат спокойно убивает животных, то он может перейти на людей?  Кенсу даже не смотрит на него. — Разумеется. С животных обычно начинают не только психопаты, но и обычные серийники. — Понятно. Спасибо. — медленно говорит Чан, все больше погружаясь в собственные мысли. Когда Кенсу выходит из ресторана, Чан наконец-то может снова подойти к Чонину. Тот сидит в телефоне и чему-то улыбается, от чего Чан тоже начинает невольно улыбаться. Он делает небольшой полукруг, чтобы подойти к Чонину со спины и обнять его за плечи, отчего тот подпрыгивает, но когда видит Чана, снова расслабляется.  — Я снова весь в твоем распоряжении. — улыбается Чан. — Пойдем, а то вся еда в макдаке закончится. 

***

Мутная мыльная вода с бешеной скоростью закручивалась в стоке раковины: у Чана даже немного кружилась голова, пока он мыл руки. С громким всплеском мыльная смесь исчезла в сливе, обнажив темные отверстия. На секунду Чану показалось, что оттуда на него кто-то смотрит, и он вздрогнул. В туалете висела странная, тяжелая тишина, которую лишь усугублял электрический треск лампы. К Чану вернулась уже привычная странная дурнота, сопровождавшаяся ощущением того, что он не помнит, почему здесь оказался. Ему вспоминается собственный ночной кошмар: темнота, металлический вкус крови и страха, Чонин, который оказался убийцей. Чан опирается лбом о холодное зеркало, игнорируя мысли о том, сколько на нем может оказаться бактерий. Как же он устал. Обязанность найти убийцу превратилась в удавку на его шее. И чем дольше он пытался что-то расследовать, тем больше всплывало мути со дна.  Неожиданно хлопает дверь, и Чан подпрыгивает, больно ударяясь лбом. В туалет входит Чонин, на лице которого какое-то новое, ранее не виденное Чаном выражение: он будто задумал какую-то гадость, от которой сам пребывает в восторге. Чан нерешительно улыбается ему в ответ и слегка отодвигается от раковины, на случай если тот хочет просто помыть руки. — Малыш? Ты чего-то хотел? — вместо ответа Чонин хватает его за руку и тащит в сторону одной из кабинок. — Чонин? Вместо ответа Чонин толкает его в кабинку, а затем заходит сам и запирает дверь. В его движениях есть что-то лихорадочное, и Чан начинает серьезно переживать. Ему плохо? Что-то пошло не так? Прежде чем он успевает снова спросить, Чонин разворачивается к нему и целует, обхватывая руками его шею и буквально повисая на нем. Чан издает изумленный звук и хватает его за талию, неосознанно прижимая покрепче. Это явно не то, чего он ожидал, но это гораздо лучше, и Чан заглушает голос своей совести, чтобы наконец-то насладиться моментом. Здесь, в тесной темной кабине туалета, он может позволить себе спустить броню и поддаться своим желаниям. Он запускает руки под футболку Чонина, поднимаясь ладонями по его теплой спине, и пытается прижать его к себе настолько ближе, насколько это возможно. Чан издает совершенно жалкий звук, когда несмотря на все его усилия Чонин все равно отстраняется. На его лице все еще гуляет эта хитрая улыбка, которая подсказывает Чану, что он запер его здесь не ради одного несдержанного поцелуя. Его опасения (или скрытые надежды?) подтверждаются, когда Чонин весьма бесцеремонно хватает его за ремень штанов и пытается расстегнуть. Чан панически хватает его за руки.  — Что ты делаешь? — спрашивает он громким шепотом несмотря на то, что в туалете больше никого нет.  — А как ты думаешь? — с улыбкой отвечает Чонин. Чан ощущает, как его лоб покрывается испариной.  — Здесь грязно. — шепотом говорит он. — И может зайти кто угодно.  В темноте кабинки лицо Чонина плохо различимо, но Чан видит, что тот мягко улыбается. Чонин аккуратно освобождает свои руки из Чановых и поднимает их к его пояснице, начиная поглаживать кожу над джинсами. По телу Чана начинают подниматься мурашки и тошнотворное осознание того, что он не сможет отказать Чонину, что бы он не задумал.  — Мы можем обойтись руками.  Приняв шокированное молчание Чана за согласие, Чонин возвращает свои руки к его ремню. Они мелко дрожат, и он в целом выглядит каким-то нервным, что смущает Чана. Как и вся ситуация в целом. Он не должен прикасаться к Чонину и позволять ему прикасаться к себе, но вместо этого он стоит столбом, пока тот расстегивает на нем штаны. Собравшись с последними силами, Чан снова хватает его за руки.  — Мы не должны это делать. Я не могу… Ты несовершеннолетний. — жалобно говорит Чан. Пальцы Чонина в опасной близости от его члена, и если он хоть чуть-чуть шевельнет рукой, Чан сразу сдастся.  — Ты такой зануда. — обиженно тянет Чонин, но руки не убирает. — Я думал, ты тоже меня хочешь.  — Я хочу тебя. — с жаром подтверждает Чан, а потом тут же закрывает рот, потому что это явно не то, что он должен был сказать.  — Тогда в чем проблема? — Чонин запускает одну руку ему под толстовку, слегка поглаживая его пресс. Все это абсолютно безнадежно. Чан знает, что он сдастся.  — Ты уверен, что этого хочешь? — наконец спрашивает он. В глубине души Чан понимает, что это абсолютный проигрыш. Но в полумраке так легко представить, что это просто его очередной эротический сон, которого не существует в реальности; что это не настоящий подросток, которого он уже совратил и теперь снова собирается трогать за член. Чонин смотрит на него невинными глазами, но Чан предпочитает смотреть на его припухшие и блестящие губы, которые одновременно близко и далеко. — Если бы я не хотел, я бы не затащил тебя сюда. — коротко бросает ему Чонин. Одной рукой он снова обвивает шею Чана, приближаясь к его лицу, а второй слегка тянет резинку его трусов на себя. — Поцелуй меня?  Словно загипнотизированный, Чан тянется за поцелуем. Где-то в глубине сознания вспыхивает воспоминание о том, как Чонин ел мороженое, и Чан, ощущая себя пьяным, задается вопросом, сможет ли он ощутить на чужом языке фантомную сладость. Чонина приятно целовать: у него мягкие губы, а сам он полон энтузиазма. И когда Чонин облизывает его верхнюю губу и кладет его руку себе на ремень, Чан позволяет себе забыть о собственной совести. Когда спустя некоторое время Чан снова моет руки в раковине рядом с Чонином, он ощущает себя самой последней тварью на земле.  Пока они идут к книжному магазину, Чан не может отвести взгляд от красивого и безмятежного профиля Чонина, но в его голове начинают постепенно ворочаться все более темные мысли. Это ненасытное желание быть рядом с Чонином, обладать им, ныло в Чане незаживающей раной. Мысленно он возвращается к тому моменту, когда Кенсу спросил его, перешел ли он на подростков. Безобидная шутка, которой Кенсу хотел его подколоть, но вместо этого смертельно ранил. Он действительно любил Чонина: как хищник, как чудовище, как человек, который определенно не заслуживал того, чтобы его любили в ответ.  В книжном радостно погрузился в отдел азиатской литературы, игнорируя все вокруг. Периодически бросая взгляды на спину Чонина, Чан отходит к шкафу с буквой “М” в поисках нужного. “Норвежский лес” находится почти сразу, и Чан прижимает книжку к груди, будто вор. Почему-то он не хочет, чтобы Чонин знал, насколько он им одержим. Но тот забыл обо всем мире вокруг себя, листая одну книгу за другой. Чан успевает даже оплатить свою покупку, которая жжет ему внутренний карман толстовки, напоминая о том, что он нездоров. Чан не собирается к этому прислушиваться. Он молча оплачивает всю стопку книг, которую выбрал Чонин.  — Не хочешь сходить сюда? Можем тебе что-нибудь посмотреть. — предлагает Чан, показывая пальцем на первый попавшийся магазин с одеждой.  — Там дорого. — с сомнением говорит Чонин. — Я подарю тебе. — поспешно отвечает Чан. Ему все еще кажется, что если забросать Чонина подарками, то можно смыть с себя гадкое ощущение того, что он поступает с ним неправильно.  Чонин сияет и согласно кивает головой. Одежда совершенно точно его стихия: Чан наблюдает с нежной улыбкой за тем, как он все носится и рассматривает. Дома у Чонина тоже много вещей; они даже вываливаются из шкафа. Чан внутренне хвалит себя за то, что сумел удовлетворить все его интересы. Правда его настроение очень быстро портится, когда он вспоминает про удовлетворение другого рода.  — Как продвигается твое расследование? — неожиданно спрашивает Чонин, аккуратно беря Чана под локоть, когда они выходят из магазина.  — Бывало и лучше. — честно отвечает Чан. — По ощущениям, как продвигаться в темном лесу вслепую. Но я сделаю все, что смогу. Ради памяти Джисона.  — Ради памяти Джисона. — эхом повторяет Чонин, цепляясь за него крепче. — Я надеюсь, ты сможешь это сделать. Тяжело спать, зная, что где-то ходит человек, который в этом виноват.  — Я не привык сдаваться. — хмыкает Чан. — Бывали дела и посложнее.  — Ты никогда не рассказывал о своей работе. — задумчиво отвечает Чонин. Он легко, почти незаметно, переплетает своим пальцами с рукой Чана. — У меня иногда такое ощущение, что я тебя совсем и не знаю.  Чан с изумлением поворачивается лицом к Чонину. Он столько времени провел в мучительных страданиях из-за того, что Чонин невероятно скрытен, но ему даже и голову не приходило, что с другой стороны ситуация может выглядеть так же.  — Я.. — начинает Чан, но затем бессильно закрывает рот. — На самом деле, просто нет ничего приятного, что можно было бы рассказать. Не хочу тебя грузить негативом.  — Понятно. — отвечает Чонин, глядя куда-то в небо. Он снова не здесь, и Чан остро чувствует это. Они оба по-своему одиноки, а когда пытаются сблизиться, то отталкивают каждый друг друга своей броней.  Небо выглядит молочным, болезненно-бледным, когда они едут назад. Дорога, плетущаяся лентой в горизонт, больше не кажется Чану предвестником счастья. Теперь у нее совершенно определенный конец, в котором Чонин вылезает из машины, благодарит за день и уходит, чтобы снова оставить Чана метаться, как раненое животное в поисках облегчения.  Чан крепче сжимает руки на руле машины, пытаясь прогнать скверные мысли. Но назойливый голос в голове все равно шепчет ему на ухо о том, что он, в принципе, может просто продолжить ехать, заблокировать двери машины и увезти Чонина куда-нибудь, где их двоих никто не знает. Начать новую жизнь, в которой больше не будет места плохим вещам, которые донимали их обоих в прошлом. Чан медленно начинает понимать, что его самого никогда и не волновало, сколько Чонину лет. Все, что его донимало — то, что об этом узнают другие. Если бы у него была настоящая возможность увезти Чонина и начать с нуля, он бы воспользовался ей, малодушно откинув совесть. Голос в голове напоминает, что эта возможность есть у него прямо сейчас. Чан поворачивает голову, чтобы увидеть Чонина, который прислонил голову к стеклу с тоскливым видом. Его лицо такое же бледное, как небо за окном. Это плохой знак. Сегодня и так было слишком много плохих знаков. Поджимая губы, Чан сворачивает руль к заправке.  Принято полагать, что некоторые профессии идут в комплекте со здравым смыслом. К таким профессиям относилась и работа Чана, и он сам долгое время думал, что обладает трезвым умом. Но сейчас, стоя около стенда с газировкой на заправке, затерянной где-то между маленькими сонными городами, Чан осознает, что он принимал за трезвый ум свою возможность жить скучной и однообразной жизнью. Он поворачивается к огромному окну, в котором видит нахохлившегося Чонина возле машины. Чана поражает, как много может он на него смотреть, но при этом в каждый раз находить в этом какую-то новую радость.  Он быстро выходит из магазинчика на заправке, даже не сказав на кассе “спасибо”. Слишком занят, слишком ослеплен любовью, которая с каждой секундой кажется все больше и больше. Чан буквально добегает до Чонина и снова обнимает его, но сейчас в этом есть какое-то отчаяние, будто через секунду мир развалится и кончится на этом моменте. Он вжимает Чонина в себя так, будто тот его потерявшийся ребенок или человек, которого он ждал всю жизнь. В какой-то мере, так и было. Чонин мягко кладет руку ему на грудь и слегка отстраняется, чтобы посмотреть Чану в лицо. У Чонина самые красивые глаза в мире: причудливые, блестящие, с миллионом звездочек внутри. Но ни одна звезда в мире не может сравниться с ощущением того, что Чонин снова целует его. Он прижимает Чонина к себе поближе за его стройную талию, кладя вторую руку ему на шею. Чонин всегда целуется со смесью энтузиазма и любопытства, будто долго ждал этого момента, и теперь собирается наслаждаться каждой секундой. Как и Чан. Может все-таки к черту это все? Позвонить Чунмену, сказать, что он увольняется, взять Чонина и исчезнуть: страна большая, где-то затеряться и можно. Но главная проблема в том, что если он предложит это Чонину, тот скажет “да”. Чан не может поставить под риск его будущее. Ему плевать на себя, но не плевать на Чонина. Он хочет, чтобы Чонин был счастлив. Чонин никогда не сможет быть счастлив в этой извращенной картине любви, где у него не будет никакой свободы, зато всегда будет Чан. Какими бы больными и одержимыми не были его фантазии, Чан никогда не позволит их воплотить себе в жизнь, потому что Чонина он любит больше, чем себя. Поэтому он просто гладит его по щеке, проглотив предложение сбежать вместе.   — В этот раз обойдемся без туалета? — уточняет Чан с улыбкой, когда отстраняется. Он достаточно быстро жалеет об этой шутке, когда видит как лицо Чонина становится растерянным и немного напуганным. — Что-то не так? — Тебе не понравилось? — Все было хорошо, просто неожиданно. — быстро возражает Чан, приобнимая Чонина. — Ты переживаешь из-за этого?  — Я сделал это ради тебя. — угрюмо говорит Чонин, опуская глаза.  — В смысле? — осторожно спрашивает Чан, ощущая, что ему не понравится то, что он сейчас услышит.  Чонин нервно пожимает плечами, не глядя ему в глаза. Он явно не хочет говорить, но Чан не будет его торопить. Если потребуется, он будет стоять с ним тут до утра, успокаивающе гладя по спине, несмотря на то, что собственное сердце упало в желудок. Все, что угодно, лишь бы Чонин был счастлив, а это нервно-грустное выражение пропало с его лица.  — Я просто хотел хоть немного тебя порадовать. — сбивчиво и быстро говорит Чонин. — Мне с тобой всегда хорошо. Ты так много для меня сделал, а я… Я не знал, что сделать. Решил вот так. Ты наверное думаешь, что я придурок, да?  Сердце Чана болезненно ухает. Все это время он заглушал голос совести, утешая себя тем, что Чонин сам этого хотел, но теперь будто кто-то схватил его грубыми пальцами за подбородок и начал тыкать лицом в правду. И вот какой она была: Чонин никогда не хотел его. Он был смущен вниманием Чана, и не знал, как ему отплатить за это, и выбрал то, что показалось ему разумным. Выбрал, но не хотел. Горящий билборд со словами “я очень тебя хочу” на лбу Чана не остался проигнорированным, но вместо исполнения желания это стало проклятьем. — Чонин. — осторожно начинает Чан, чувствуя, как его мутит. — Ты не должен делать со мной ничего из того, чего ты сам не хочешь. Я бы никогда, я повторяю, никогда не принудил тебя ни к чему. Я счастлив проводить с тобой время просто так.  Чонин молча смотрит на него в ответ, но Чану не нравится этот взгляд. Он не выглядит влюбленным, восхищенным или хотя бы сияющим, как это часто бывало, когда младший смотрел на него. Чонин выглядел потерянным и напуганным.  — Ты же понимаешь это? — с отчаянием спрашивает Чан. Он не знает, чего ему хочется больше: чтобы Чонин его понял, и они смогли сохранить хотя бы видимость нормальности своих отношений или просто убить себя на месте.  — Да понимаю, понимаю. — неохотно бубнит Чонин. По нему видно, что он так ничего и не понял.  — Пойдем в машину. — коротко бросает Чан. — Пора ехать. Твой брат наверное с ума сходит. Примерно на середине дороги Чан замечает, как дрожат его руки на руле. Его трясет от ненависти к себе.

***

Сынмин стоял около кромки воды, всматриваясь в горизонт. Наступили сумерки, и с неба на него смотрела маленькая злая луна, стремясь ослепить. Сынмину хотелось бы думать, что слезы в его глазах от того, что луна слишком резко светит, но он и так знал, что это неправда. Он стоял здесь уже сорок минут, не в силах больше сидеть в пустом доме, в котором остро ощущалось отсутствие Чонина. Раньше Сынмину казалось, что если просто захотеть, сделать один маленький шаг, то все будет так, как мечталось: Чонин будет его любить, захочет проводить с ним время, перестанет так страстно хотеть внимания от других людей. Надо лишь подобрать ключ к загадке. Сынмин не подобрал. Немного ссутулившись от холода, он кидает беглый взгляд на лес, через который раньше они с Чонином ходили, чтобы сократить путь. Уже почти темно, и издалека кажется, что лес наполнен шевелящимися тенями, от которых не по себе. После того, как Чонин нашел там труп Джисона, Сынмин запретил ему там ходить. Он поджимает губы, отворачиваясь к морю. Чонин опаздывал уже на полчаса. Его немного утешает тот факт, что с ним тот следователь из города, который, по всей видимости, хороший человек — он всю ночь и утро просидел с Чонином, пока Сынмин был занят. Но за это Сынмин его и ненавидел. Это он должен был быть на месте Кристофера Бан Чана. Это он должен был возить своего брата в соседний город веселиться, гладить по голове, когда ему плохо и просто быть рядом. Но он снова подвел Чонина, и теперь его место занял кто-то другой. Другой, которого Сынмин не может понять. По какой причине Чан так любит проводить время с его братом? Чонин настолько приятный человек со всеми, кто не Сынмин? Или Чан ощущает то, как одиноко Чонину? Сынмин уже несколько раз чуть не сломал себе голову над этим вопросом, но еще ни один ответ его не устроил.  Плохо, что это именно Чан. Чонин очень тяжело пережил смерть Джисона, с которым был близок, и иногда Сынмину кажется, что это и было основной причиной попытки его самоубийства. Он так и не узнал, что было настоящей причиной, и подозревал, что никогда не узнает. Когда Минхо уехал в ту ужасную ночь, он сразу пошел к Чонину и, неловко приобняв, спросил, зачем он это сделал. Тот лишь покачал головой и сказал, что устал. Больше они не говорили об этом. Скоро Кристофер Бан Чан уедет обратно в город. Что будет на этот раз? Сынмин зарывается носом в воротник своей флисовой кофты. Ничего хорошего.