Темные воды

Чану нравилось думать, что он держит все под контролем. Или по крайней мере почти все. Это было каверзное слово — почти. Так же как он почти потерял голову из-за человека, с которым не может быть вместе, хотя бы потому что тот несовершеннолетний. Казалось, что еще вчера утром он принял взвешенное и вполне себе умное решение остаться с Чонином в приятельских отношениях, тщательно стирая из своей головы любые мысли о том, что еще недавно он знал, какая на вкус у него кожа на ключице. Еще немного усилий, и Чан бы выбрался из этой ямы. А потом все покатилось. Стены ямы оказались покрыты чем-то склизким, и выбраться из нее не представлялось возможным. Это был приговор. Каждая минута, проведенная с Чонином, погружала его все глубже на дно этой ямы, а стены становились все более скользкими, и теперь Чан не сможет из нее выбраться, даже если будет цепляться за стены зубами. Ему могло казаться, что он выбирается, но на деле это было лишь замедление падения. Отношения с Чонином были очевидной ошибкой, но в то же время они напоминали просмотр фильма ужасов ребенком: ты знаешь, что должен остановиться, но в то же время испытываешь любопытство и какое-то мрачное удовлетворение от того, что нарушаешь правила, переступаешь грань обыденного. Чан слишком легко поддался зудящему соблазну. Но худшим было то, что никакого соблазна на самом деле и не существовало. Чан сам выдумал себе его, чтобы оправдать то, почему он так и не смог оборвать все концы с Чонином в ту же минуту, как узнал о его возрасте. Он никогда не был жертвой в этой ситуации. От осознания этого к горлу снова подкатила тошнота. Это утро стало первым, в которое Чан ничего не написал Чонину. Он принял решение начать бегать по утрам, чтобы избавиться от ядовитых мыслей в голове. Чана самого начали пугать собственные фантазии о похищении Чонина; внутри него будто зреет гнойник, от которого нужно немедленно избавиться. Идеальным решением было бы вспороть себе глотку, спустить дурную кровь, как это делают с домашним скотом, но Чан все еще человек. Мелкий щебень разлетается под его ногами, в боку сильно колет, и он ускоряется, будто если сильно постараться, то можно взлететь, оставив все свои проблемы и стремительно слабеющее тело.  Необходимо любым способом закончить эти больные отношения. Вчерашний день ясно показал Чану, что у него нет контроля над собой, и его присутствие в жизни Чонина принесет младшему больше проблем, чем счастья. Он должен оставить Чонина ради его же блага. Воспоминания о том, как Чонин вчера признался, что занимается с ним сексом только чтобы порадовать его, снова воткнулись в мозг заостренной стороной. Господи, какой же он мудак. Было бы уже проще покончить с собой, лишь бы не иметь со всем этим дела. Но к сожалению, Чан не привык сдаваться.  Кровь в организме давно по ощущениям заменилась на кислоту, от которой жжет мышцы. Чан сжимает челюсти и продолжает бежать, хотя уже не чувствует ног. В какой-то момент его тело становится настолько легким, будто он действительно взлетел, но затем глаза застилает черная пелена. Чан без сил падает, но его подхватывают чьи-то руки. — Вы с ума сошли. — говорит знакомый суровый голос над его ухом. — Какие пробежки в вашем состоянии?  Опираясь на предложенную руку, Чан распрямляется, поворачиваясь лицом к Минхо. Судя по виду, он работал в саду: на нем был большой комбинезон с огромным нагрудным карманом, в котором лежал секатор, и видавшая виды шляпа на голове. Пару раз моргнув, Чан оглядывается. Он действительно добежал прямо до дома Минхо. — Я что, настолько плохо выгляжу? — отшучивается он.  Минхо смотрит на него, не мигая. На его лице, справа от аккуратного носа, небольшая грязная полоска.  — Да. — сухо отвечает он. — Вы обещали мне, что сходите ко врачу, но вместо этого продолжаете истязать себя. Вы мазохист?  — Истязать себя это действительно мое хобби. — с улыбкой соглашается Чан, опираясь на забор. Минхо копирует его позу, облокотившись рядом с ним.  — И какими методами вы для этого пользуетесь?  — Это была шутка. — вздыхает Чан. — Не принимайте близко к сердцу.  Губы Минхо слегка дергаются. Он смотрит на дом напротив, будто выглядывает кого-то в окнах.  — А. Шутки это здорово. — безмятежно говорит он. На его лице нет ни одной морщины или залома, которые остаются у людей, которые пережили сильное горе. Ничего в Минхо не выдает не то, что скорби, а хотя бы наличия каких-то эмоций. Его лицо похоже на водную гладь в ясный день.  — Я принесу вам попить. — коротко добавляет он, отходя в сторону дома. Чан не возражает, опираясь на забор. Он действительно ощущает сильную сухость в рту. К счастью, Минхо возвращается уже через минуту с огромной, полуторалитровой бутылкой. Коротко благодаря его, Чан выпивает залпом почти треть и морщится от кислого вкуса. Внутри бутылки кружатся дольки лимона, мяты и… огурцов?  — Я всегда кладу огурцы в воду. — говорит Минхо, будто читает его мысли. — Придает свежести.  Дверь дома напротив резко распахивается, и оттуда выбегает молодая девушка, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Ее темные, блестящие волосы развеваются по ветру, закрывая лицо. Смахнув их рукой, она смотрит в сторону Чана и Минхо и замирает на месте с открытым ртом. Затем ее лицо резко кривится, и Чану кажется, что она смотрит на него с ненавистью, от которой у него неприятно скручиваются внутренние органы. Он даже не знает ее имени. Бросив последний косой взгляд в сторону Чана, она убегает вниз по дороге.  — Сестра вашего коллеги. Йеджи Хван. — сообщает Минхо. — Милая девочка, но немного хамка. Правда, все они в этом возрасте такие.  Минхо отходит от забора к кусту смородины и достает секатор из кармана. С звонким хрустом отлетают первые засохшие веточки.  — Хенджин не знакомил меня с ней. — задумчиво говорит Чан, глядя в ту сторону, куда убежала Йеджи.  — Тогда почему она так скорчилась при вашем виде? — в голосе Минхо слышна некая ехидность.  — Не знаю. — уклончиво отвечает Чан. Ему нельзя давать Минхо никакое преимущество над собой, потому что тот выглядит как человек, который обязательно этим воспользуется.  — Очень странно.— оживленно продолжает Минхо. Он стоит к Чану спиной, но тот буквально может видеть перед собой лицо Минхо с ухмылкой. — А мне казалось, что вы отлично находите общий язык с подростками.  На секунду стало так тихо, что Чан слышал только истошное биение собственного сердца. Он и сам не догадывался о том, насколько же ему было страшно, что другие люди узнают о его отношениях с Чонином. Страх, который он испытывал сейчас, был похож на животный, выворачивающий внутренние органы. Ядовитая интонация, с которой говорил Минхо, подсказывала ему, что его страх оправдан. — Что вы имеете в виду? — спрашивает он, притворяясь равнодушным. Минхо разворачивается к нему именно с такой гадкой ухмылкой, которая и рисовалась Чану до этого.  — Совершенно ничего. Так, личные наблюдения. — он снова отворачивается, и вскоре под его ноги падает сразу несколько веток с крупным треском. — Слизняки замучали. Все цветы пожрали. Когда в следующий раз увидитесь с Чонином, передайте ему, чтобы следил за своей клумбой в оба.  С удовлетворенным вздохом Минхо поднимает их и поворачивается к Чану. Солнце освещает его аристократически красивое лицо, которое украшает безмятежное, даже довольное выражение. Минхо действительно был счастлив тому, что впервые застал Чана врасплох. Но тот не может позволить себе предоставить Минхо такого удовольствия. Чан беспечно улыбается ему в ответ, чувствуя как у него судорогой сводит челюсти.  — Обязательно передам. Я вообще достаточно легко нахожу общий язык с людьми. С вами тоже было приятно поболтать, Минхо. Но я вынужден идти на работу. Хорошего дня. — Чан ощущает, как его челюсти начинают болеть от фальшивой улыбки. Но Минхо очевидно ведется на это, потому что его лицо снова становится равнодушным и даже немного кислым.  — И вам. Заберите воду с собой, вам нужнее.  Чан быстро идет по улице, чувствуя, как его телом овладевает паника. Это чувство представляется ему в виде темной, вязкой жидкости, которая выльется из него, если вспороть ему живот. Он уже догадался, почему на него так смотрела Йеджи. По той же причине, по которой Минхо поддел его. Они знают. Они все знают. То, что еще вчера казалось ему тайной, уже сегодня поползло, как круги по воде. Он должен был догадаться, что такие вещи нельзя долго хранить в тайне. Скоро все узнают о том, что он растлитель малолетних, и тогда для него все будет кончено. Взрыв смеха за спиной заставляет его содрогнуться, и он резко оборачивается, только чтобы увидеть каких-то болтающих людей на другой стороне дороги. Голос внутри головы Чана ядовито шепчет, что они вполне могут болтать о нем. Он почти физически ощущает волну тошноты и бессилия. Развернувшись обратно, Чан ускоряется. Ему нужно на работу, где он сможет собрать свои мысли вместе. Жара стала еще сильнее, но даже независимо от нее, Чан ощущает, как он весь взмок. Перед глазами расплываются цветные круги. В голове начинает звенеть. Ему кажется, что женщина, которая идет ему навстречу, странно на него смотрит. Она тоже знает? Звон в голове становится оглушающим. Чан резко сворачивает с дороги, получив еще один странный взгляд в свою сторону. Ему кажется, что на него смотрят абсолютно все. Люди подходят к окнам, чтобы выглянуть и посмотреть на него, за его спиной продолжают смеяться над ним, за углом его ждут с наручниками. Все внутренние органы начинают скручиваться в бараний рог. Не выдерживая пульсации паники в голове, Чан резко срывается с места и начинает бежать. Они не смогут его догнать.  — Вау. — присвистывает Чанбин, когда он буквально вваливается в отделение. — Первый раз вижу, чтобы кто-то так торопился на работу.  Чан посылает ему кривую улыбку перед тем, как уйти в туалет. Из зеркала на него смотрит живой труп со следами испуга в глазах. Трясущимися руками Чан опирается об раковину, пытаясь собраться с мыслями, которые превратились в безумный вихрь. В голове с бешеной скоростью сменяются картинки, как он впервые увидел Чонина, все его очаровательные улыбки, их первое свидание, как он впервые попробовал его на вкус, чтобы потом стать зависимым, их первый секс и то, как дальше все полетело по наклонной. Жалеет ли он об этом? Нет. Если бы была возможность все повторить, Чан бы без раздумий так и сделал. Проблема в том, что об этом узнали другие. Чан хмыкает. Вот до чего он докатился. Он стал тем, кого раньше презирал и считал чудовищами. Но ведь Чонин тоже любит его, верно? Он не держался подальше от Чонина для его же блага, только потому что сам был его благом. С пугающей ясностью перед глазами встает воспоминание о том, как он целует Чонина, пока тот был без сознания, и как залезает рукой ему под футболку, как многого он хотел, пока не вспомнил о Сынмине в соседней комнате; воспоминания о том, как он прижимает Чонина к грязной стене туалета; и самое худшее, как Чонин с тихим и серьезным лицом говорит ему “я сделал это для тебя”. Чан склоняется над раковиной, куда его и рвет. Он тяжело дышит, вытирая рот ладонью. Омерзение от самого себя снова сводит желудок судорогой, и Чан опять наклоняется над раковиной, но ничего, кроме нескольких мучительных спазмов, не происходит. Прополоскав рот, Чан без сил сползает по стенке прямо на грязный туалетный пол. Он знает, что то, что он открыл в себе, гораздо грязнее этого пола. Всю жизнь Чану говорили, что он хороший и надежный человек: проблема была в том, что он сам в это поверил, и оказавшись лицом к лицу со своей темной стороной, он проиграл, не начав бороться. Чан действительно любит Чонина. И действительно не должен этого делать. Это не любовь, это нездоровая одержимость. Чонин как болезнь, которая делает ему все хуже и хуже. Он должен держаться от него подальше, но в то же время Чан прекрасно понимает, что не может сдержать этого обещания. По шкале от “держаться подальше ради его собственного блага” до “увезти тайком и жить вместе в глуши” Чан омерзительно близок ко второму концу. Он закрывает лицо руками. Раньше ему казалось, что настоящая любовь способна преодолеть злые силы; но никто не говорил ему, что делать тогда, когда сама любовь оказывается злой силой. Он знал, что отношения могут быть шоссе, ведущим в ад: для этого даже существовало специальное японское слово “митиюки”, означающее путь, который держат возлюбленные для того, чтобы в конце совершить парное самоубийство. Сейчас Чану казалось, что они идут как раз по этому пути, даже не идут, а несутся, как лесовоз, который нельзя остановить.  — Эй, Чан. Все в порядке? Мне позвонить Минхо? — Чан убирает руки с лица и видит обеспокоенное лицо Хенджина. Тот сидит прямо перед ним на корточках, забив на грязный пол. — Я слышал, что тебе было плохо.  — Просто устал. — отвечает Чан. Он действительно не знает, что ответить. И то, что он устал, не является ложью.  Хенджин выглядит так, будто хочет что-то сказать, но затем прикусывает язык. Он молча помогает Чану подняться и выводит его каким-то потайным путем на улицу, а затем протягивает бутылку воды.  — Тебя что-то тревожит? — спрашивает Хенджин, после того, как они несколько минут стоят молча.  — Много что. — вздыхает Чан. — У меня… Очень непростая ситуация в жизни. Спасибо за беспокойство.  — Тебе нужно успокоиться и все обдумать. — Хенджин обхватывает его запястье кольцом из своих пальцев и слегка встряхивает с неуверенной улыбкой. — От того, что ты сходишь с ума, никому лучше не станет.  — Честно говоря, иногда я уже не вижу в этом смысла. — Чан морщится, услышав истерические нотки в своем голосе, но он просто больше не может. Он устал так жить. — Мне кажется, что любое решение, которое я приму, будет неправильным. Хенджин качает головой с грустным видом, но ничего не говорит.  — Не хочешь сходить пообедать попозже? Я, ты, Чанбин и Рюджин. — предлагает Чан, зная, что скорее умрет, чем снова останется наедине со своими мыслями.  — Давай. Нам всем надо развеяться.  Чан не помнит, как Хенджин довел его до квартиры. В воспоминаниях остались лишь отдельные вспышки того, как ему помогают раздеться, приносят чистую одежду, что-то спрашивают, но никогда не получают ответа. Кровать неожиданно кажется слишком большой для тела Чана, буквально похороненного под одеялом. Всегда ли оно было таким тяжелым? Сейчас уже ни в чем нет уверенности. Чан чувствует, что бредит, но у него нет сил, чтобы встать и хотя бы умыться холодной водой. Он сделает это, когда сможет открыть глаза. Сейчас он погружается в черноту, которая смыкается над его головой.  В комнате темно. Чан медленно моргает, пытаясь понять, является это иллюзией или он проспал весь день. Ужасно жарко. Настолько, что если сейчас положить на кожу Чану ледяной кубик, то он растает с шипением за несколько секунд. Надо открыть окно. Чан медленно приподнимается, садясь в кровати с ощущением, похожим на похмелье. Ему требуется еще пара минут на то, чтобы сдвинуться с места, но в эту же секунду его хватает за запястье чья-то рука. Подпрыгивая на месте, Чан оборачивается и ощущает, как кровать под ним начинает плыть. Прямо перед ним сидит Чонин, сжимая его за руку. Несмотря на тяжелый, душный мрак, который стоит в комнате, лицо Чонина выглядит неожиданно ясным. Он единственная вещь, которую Чан может видеть. И так было всегда. Глаза Чонина хитро блестят, а на его губах играет тень улыбки, и он выглядит так же, как всегда. Чан так сильно его хочет. И речь идет не только о теле, а о Чонине целиком. Чан хочет запустить руку в его внутренний мир, как в новогодний подарок. Они могли бы быть так счастливы вместе, Чан бы обязательно это устроил: покупал бы Чонину все, что ему нравится, целовал бы его до потери пульса, говорил бы ему каждый день, как его любит. Он открывает рот, чтобы сказать это сейчас, но не может издать не звука. Чонин кладет ему свой палец на губы, будто показывая, что он и не должен говорить. Его лицо так близко. Кожа Чонина будто светится изнутри, а на ее бледном фоне ярко выделяются красные губы, которые выглядят почти болезненно. Чан тянет к ним руку, потому что в мире нет других вещей, которые могли бы его интересовать больше. Он касается нижней губы, которая оказывается неожиданно обжигающе горячей на ощупь. Чонин не останавливает его, он лишь смотрит на него со смесью любопытства и вызова. Задержав дыхание, Чан касается верхней губы. Никакого сопротивления. Только теплая, слегка влажная кожа. Это придает Чану смелости, смешанной с желанием оказаться еще ближе. Словно читая его мысли, Чонин слегка приоткрывает рот. Чан осторожно засовывает туда два пальца. Все ощущается так же, как раньше, только сейчас ему кажется, что во рту Чонина слишком много слюны. Чан продвигает пальцы дальше, но Чонин не останавливает его. Он просто смотрит на Чана, а его глаза выглядят все более и более ехидным. Кончики пальцев касаются внутренней стороны глотки. С каждой секундой Чану становится все более дискомфортно. Это не его Чонин. Его пальцы все в какой-то вязкой дряни, и он уже не уверен, что это только слюна. Здесь определенно что-то не так. Чан резко выдергивает свою руку, только чтобы увидеть, что она вся в крови, которая стремительно бежит по его ладони, а отдельные струйки уже стремятся к локтю. Он растерянно переводит взгляд на Чонина. Тот снова улыбается, и теперь Чан может видеть кровь. Она везде: выделяется красными полосками в зубах Чонина, струится по его подбородку, оставляет пятна на одежде. Неожиданно Чонин начинает кашлять, пытаясь что-то отхаркнуть; нечто будто булькает у него внутри. Он наклоняется над небольшим пространством между ним и Чаном, и наконец сплевывает туда что-то. Как завороженный, Чан опускает голову и видит темный, блестящий сгусток крови, который слегка пульсирует, будто он живой. Перед глазами все начинает плыть, и последнее, что он помнит — то, что его снова тошнит.  В комнате светло. Это солнечный, дневной свет, который означает, что Чан спасен. Он буквально подпрыгивает на кровати, судорожно дыша. Липкими руками Чан откидывает одеяло, чтобы осмотреть кровать. Абсолютно чистая. Несколько минут Чан просто трогает постельное белье и самого себя, чтобы убедиться в том, что это точно реальность. Значит то, что было в темноте — простой кошмар. Но Чонин казался таким реальным в его руках. И кровь. Даже сейчас Чану казалось, что он чувствует этот металлический запах в воздухе. Он хватает телефон с прикроватного столика. Два часа того же дня. Чан проспал пару часов: точнее получил пару часов ужасно реалистичного кошмара. Пару минут он просто молча смотрит на время, пытаясь переварить то, что произошло. Наверное, Минхо был прав. Ему действительно нужна врачебная помощь.  Чан не может отделаться от послевкусия кошмара даже после горячего душа и кофе. Липкая, мрачная тревога ноет внутри него. Он всегда полагал, что сны в какой-то мере являются ключом к реальности, и что если потянуть за нужный конец ночного кошмара, то вылезет истина, которую ты старательно подавляешь в своей реальной жизни. Это был знак, который нужно уметь считать. И сейчас он понимал, что это был очень дурной знак. Хотелось лишь знать, был ли этот знак для него, или для Чонина.  нежность это плоть юного ребенка который всегда выглядел старше своих лет какие у него сияющие глаза! какое у него красивое тело! хочется смотреть, хочется схватить  и попробовать. только лишь попробовать этого юного ребенка и он смотрит  и он хватает и он пробует  и тот содрогается  тот пытается спрятаться  и медленно растворяется какие у него грустные глаза! какие у него бледные руки! возможно, он вовсе и не был старше своих лет мой бедный, бедный ребенок 

***

Думать о Чане было все равно что нажимать на старый синяк, но Чонин упивался этим, ковыряя его с неоправданной жестокостью к себе самому. Сегодня в магазине не было ни одного покупателя, но так как природа не терпит пустоты, весь ум Чонина занимали мысли о Чане. С поражающим самого себя мазохистским упорством Чонин прокручивал в голове их общие воспоминания, каждое из которых не просто нажимало на синяк, а уже откровенно разрывало плоть. В конце концов, никто не говорил, что любовь это красивое чувство. Чонин никогда раньше не был влюблен, и если бы сейчас у него спросили, как ощущается его первая любовь, то он бы ответил честно: как множество шрамов, царапин и нарывов, которые внутри него оставил Чан.  Чонин со вздохом захлопывает книгу на коленях, которую он все равно не читал. Слишком много мыслей, и все об одном. Даже книга, которую он держал в руках, была куплена Чаном в их городской поездке. В качестве закладки уже пару лет Чонин использовал карту таро “Отшельник”, которую ему подарила Йеджи, когда ей надоело увлечение таро, продлившееся целых три недели. Она сказала, что эта карта всегда напоминала ей о Чонине. Из любопытства он тогда проверил ее значение: одиночество, уединение, отрешенность, осторожность. Это была правда. Чонин старался всегда носить с собой эту карту, будто она была единственным напоминанием о том, кем он является на самом деле.Человеком, который навсегда обречен быть в одиночестве. Неважно, сколько людей будут пытаться прикоснуться к его сердцу, в глубине души Чонин всегда будет одиноким, и он это знает. Это не грустно, но и не весело: это просто факт. Чонин чувствует, что он не создан быть для кого-то по-настоящему близким человеком. Да, у него есть друзья, которые его любят, и которых он тоже любит, но… Это трудно объяснить. Есть некий барьер, который Чонин никогда не сможет перепрыгнуть. Он не хочет зависеть от людей. Большинство людей твердо зависимы от земного притяжения. Но есть и такие, как Чонин — которые буквально с рождения оторваны от земли и всю жизнь мечутся, словно свободно отпущенные воздушные шарики.  Задумчиво достав карту из книги, он посмотрел на старика на ней. Интересно, стал бы он его осуждать за то, что Чонин предал отрешенность и осторожность ради человека, с которым он все равно не может быть? Неизвестно. Отшельник даже не смотрит в его сторону. Со вздохом Чонин снова засовывает его в книгу. Все-таки с его стороны было очень опрометчиво и глупо влюбиться в Кристофера Бан Чана. А хуже всего было то, что Чонин почти перестал быть самим собой из-за этой влюбленности. Вся его собранность, эмоциональная недоступность, которыми он гордился, стали растворяться от первых же ласковых прикосновений. Люди дрессируют людей, и он был уверен, что еще немного в объятиях Чана, и он разучится кусаться. Чонин не знал, хочет он этого или нет. Он не любил показывать кому-то свою слабость. Но в объятиях Чана ему впервые в жизни не было стыдно ощущать себя уязвимым. Его самого пугало, насколько сильно он хочет ему принадлежать. Он не боится этого. Он боится того, что это закончится. Но хочет ли этого Чан? Последнее время он подавал исключительно смешанные сигналы, от которых у неопытного Чонина болела голова. Чан хотел быть сначала его парнем, затем просто важным человеком, а потом зачем-то просидел всю ночь возле его кровати, свозил в другой город и поцеловал. И не только поцеловал. Чонин снова захлопывает книгу. Он не понимает, как можно сконцентрироваться в такой ситуации. Все его тело прошибает желание увидеть Чана прямо сейчас и прочитать хоть что-нибудь в его глазах. У него всегда были добрые, открытые глаза. Чонин хочет успокоиться, понять, что Чан все еще на расстоянии руки. Ему необходимо увидеть Чана. Осталось лишь понять, как он может прийти в полицейское отделение, не показавшись Чану слишком отчаянным. Игнор и равнодушие — единственное оружие Чонина в этой любовной игре, и он не готов опускать забрало. Он хочет держать ситуацию под неким подобием контроля.  С тоской он смотрит на стеклянные двери магазина, за которыми простирается пустота. Как много раз ему казалось, что вот-вот зазвенит колокольчик и зайдет Джисон, попутно рассказывая анекдот, который прочитал утром. Джисон обладал талантом заставлять других людей чувствовать себя желанными и особенными. Чонин думал, что никогда не встретит другого такого человека, пока не произошел Кристофер Бан Чан. Но никто не сможет закрыть в его душе боль от потери Джисона.  — Я скучаю по тебе. — вслух говорит Чонин. Какая-то частичка его души глупо верит, что Джисон может послать ему какой-то знак, что он тоже скучает. В конце концов, он обещал всегда быть рядом. Чонин крепко жмурится, чтобы не заплакать. Он же видел, что с Джисоном что-то не так. Это все его вина. Если бы он вовремя спросил, чем можно помочь, все было бы по-другому.  Когда он последний раз видел Джисона, была среда. Они всегда занимались физикой по средам, и в эти дни Чонин уже просыпался с предвкушением. Лето постепенно переходило в свою самую жаркую фазу, и казалось, что в самом воздухе висит неторопливость. Чонин медленно шел по школьному коридору, глядя на то, как тени от деревьев шевелятся на полу, как скрытые монстры. Чтобы они не схватили его за ноги, Чонин перепрыгивал между маленькими участками света, не переживая о том, что кто-то увидит его со стороны. В этот знойный день, почти вечер, в школе было слишком мало людей, чтобы об этом беспокоиться. Невольно затаив дыхание, Чонин подошел к знакомому кабинету. Он всегда немного нервничал перед встречами с Джисоном, каждый раз морально готовя себя к тому, что тот скажет ему, что их дружба окончена и что Чонин ему никогда не был нужен. Чонин не понимал, откуда у него такой панический страх потерять Джисона, но ему всегда казалось, что люди, которые его любят, притворяются. Он не любил сам себя, с чего другим его любить? С этими мрачными мыслями он тихо отворил дверь. Джисон сидел за столом, положив голову на руки, вытянутые перед собой. Со стороны это выглядело так, словно он долго плакал, а затем уснул.  — Джисон? — неуверенно позвал Чонин, чувствуя, как его сердце падает в груди. Тот мгновенно оторвал голову от стола. Чонин с облегчением отметил, что Джисон не плакал. Но он все равно выглядел грустным и усталым, а улыбка, которую он послал Чонину, выглядела неуверенной.  — Привет, Чонин. Я уже думал, что ты не придешь.  — Я бы никогда не бросил тебя. — с жаром ответил Чонин, а затем покраснел, подумав, что это звучит глупо. Но улыбка Джисона становится широкой и теплой, а значит, все в порядке.  — А я бы никогда не заподозрил тебя в таком. Максимум в том, что ты плевать хотел на физику, но я и так это знал с самого начала. Приступим?  Чонин кивнул, проходя к первой парте. Выкладывая вещи на стол, он колебался. Несмотря на то, что Джисон охотно поддерживал их дружбу, они никогда не болтали о личном. Но Чонин мог почувствовать, что что-то не так. Вопрос горел на кончике его языка.  — Джисон.. — неуверенно позвал он. Тот вопросительно посмотрел на него над оправой очков. — Ты в порядке?  Хан со вздохом снял очки и положил их на стол с нечитаемым выражением лица. Внутри него будто резко выключили свет. Он тоже колебался, Чонин мог это сказать с уверенностью. Они словно готовились переступить некую грань в своих отношениях, за которой ждала неизвестность.  — У тебя когда-нибудь было такое, что ты не хотел возвращаться домой? — наконец спросил Джисон.  “Каждый день” хотел ответить Чонин, но вовремя прикусил язык. Сейчас сочувствие нужно было Джисону, а не ему.  — Да, конечно. А что?  Джисон грустно улыбнулся, поглаживая очки. Он явно не торопился с ответом, но Чонин и так понял, что он имел в виду. Иногда ответ уже есть внутри самого вопроса.  — Кажется, я впервые с этим столкнулся. Немного неожиданно.  — У тебя какие-то проблемы дома? — спросил Чонин, смутно понимая, что всей правды он и так не узнает.  — Нет. — быстро ответил Джисон. — Я думаю, проблема со мной. Я скучаю по прежним временам. Не могу смириться с тем, что моя жизнь превратилась в череду работы и дома. Хочется чего-то невероятного, понимаешь? Свободы.  Но прежде чем Чонин успевает ответить, Джисон снова надевает очки и фальшивую улыбку.  — Ладно, что-то я заболтался. Не хочу портить тебе настроение всякой фигней. В конце концов, ты еще ребенок.  Чонин чувствовал себя так, будто ему дали пощечину. Просто ребенок. Вот кто он для Джисона. Он всегда будет смотреть на него слегка свысока, не относясь, как к равному. Поджимая губы, Чонин садится за стол. Он не будет плакать. Во всяком случае, пока на него смотрит Джисон.  Тот совсем скоро умрет, и не от продолжительной болезни или по роковой случайности, а от чужой животной жестокости; но сейчас, в залитом солнцем послеобеденном классе образ Джисона кажется вечным. Да и разве может быть иначе: молодой, красивый, умный и веселый, гордость педагогического состава, отличный игрок в футбол, человек, который обожал чизкейки и шоколад. Глядя на его круглое, немного наивное лицо, хотелось думать о том, что впереди его ждет только лучшее.

***

Спустя три чашки кофе Чан наконец-то снова готов дойти до работы. Он переоделся во все чистое, провел дольше обычного перед зеркалом, и теперь даже похож на человека. Если бы только ноющее предчувствие беды в груди можно было перекрыть, как газовый кран. Чан качает головой, выходя из квартиры. У него много дел.  — Как ты? — мгновенно спрашивает его Хенджин, как только он открывает дверь в участок.  — Все окей, спасибо. — вежливо отвечает Чан, садясь за стол. Он достает чистый лист бумаги, который режет глаза своей белизной. Скоро здесь расцветет схема подозреваемых, а затем Чан доведет дело до конца и уедет. Жизнь после отъезда обратно представляется ему пустотой, но даже она лучше того капкана, в который он загнал себя сейчас. Ему нужно проявить волю и сжечь мосты, чтобы не сделать еще хуже.  Карандашная стружка летит на стол причудливыми спиралями, а сам грифель уже больше похож на иглу. Но Чан медлит. Он оттягивает момент, когда сдать обратно уже не получится. Со вздохом он достает схему, которую строил все это время по вечерам. В ее центре Джисон, вокруг которого, словно паучьи лапы, расходятся его связи с разными людьми. И ближе всех Минхо, выделенный красным цветом. Минхо, который не выглядел особо грустным, который хромал на одну ногу и имел хлипкое алиби, предоставленное человеком, который, скорее всего, был влюблен в него. Чан ставит его имя на самый верх листа. Вторым он ставит Сынмина. Самой главной вещью в любом расследовании был мотив. Всегда следовало начинать с людей, которые могли желать чужой смерти. Если он действительно был влюблен в Минхо, то он мог быть заражен жаждой мести Джисону за то, что он появился. Влюбленные люди способны на страшные вещи. Поджав губы, он некоторое время рисует круги, похожие на дыры колодцев, карандашом.  — Когда пойдем обедать? — из мыслей его бесцеремонно вырывает Чанбин. — Я уже два часа ничего не ел, как Хенджин мне сказал, что мы пойдем обедать.  — Дай мне двадцать минут. — отвечает Чан, игнорируя все вокруг.  Грязный водоворот мыслей Чана прервал звук открывшейся двери. Как сквозь толщу воды он слышал радостный голос Чанбина, шум вентилятора, скрип ручки по бумаге. Что он писал? Вздрогнув, Чан моргнул и посмотрел на листок. На нем было нарисовано множество кругов, которые наползали друг на друга, превращаясь в бесконечные спирали, от которых кружилась голова. Чан отшвыривает ручку, как будто она была отравлена. Он снова не заметил, как провалился в лабиринты своего сознания. По крайней мере, сейчас не было жутких галлюцинаций. Вздрогнув, Чан перевел взгляд на вошедшего человека и ощутил, как его на его голову падает чугунная гиря. Около стола Чанбина стоял Чонин. Настоящий? На нем обычные бежевые штаны и огромная рубашка, небрежно накинутая поверх футболки. Он выглядит таким уютным. Как главный герой из романтических книг про подростков. Мягкие, непослушные волосы мешаются Чонину, и он постоянно откидывает их рукой, улыбаясь Чанбину. Тот же активно что-то рассказывает, размахивая в воздухе руками. Значит, он тоже его видит. Это не галлюцинация. Чан отрывается от завороженного разглядывания Чонина и переводит глаза на беспорядок на собственном столе, пытаясь собраться с мыслями. Откуда здесь столько бумаг? Ему казалось, что еще недавно он клал лист бумаги на гладкую поверхность, где был только ежедневник, но сейчас его стол больше напоминал часть забарахленного пространства из замка Хаула.  — Земля вызывает Кристофера. — до него доносится голос. — Ты нас вообще слышишь?  Прижимая к груди собственные записи, Чан растерянно оборачивается. На него со смесью любопытства и страха смотрят все его коллеги и Чонин. Последний, когда видит, что Чан на него смотрит, слегка улыбается, а в его глазах появляется нечто похожее на надежду. Чан быстро переводит с него глаза на Чанбина, но краем глаза он успевает ухватить то, как грустно опускаются уголки губ Чонина.  — Я слышу, просто занят. — коротко отвечает он. — Что-то случилось?  — Да не особо. — растерянно отвечает Чанбин. — Чонин хотел сказать тебе привет.  — Привет, Чонин. — рассеянно отвечает Чан, смотря куда угодно, но не него. В его животе сворачивается горячий стыд, но он не может заставить себя посмотреть Чонину в глаза. Ему нужно сжечь этот мост.  — Я наверное пойду. — доносится до него мягкий, тихий голос Чонина. Чан никогда раньше не слышал, чтобы тот говорил с такой извиняющейся интонацией. Это все его вина. — Был рад вас всех видеть.  Последняя фраза доносится одновременно со звуком закрывающейся двери. Этот удар приходится Чану прямо в сердце. Он должен был хотя бы посмотреть на него или улыбнуться ему. Но почему-то когда дело доходило до Чонина, он никогда не мог делать вещи правильно.  — Ну вообще. — обиженно сказал Чанбин. — Пришел, аля-улю, ушел. Нет бы поболтать со старым другом Чанбином, как раньше. Мы с ним такие разговоры раньше водили, могли несколько часов подряд болтать. Неужели я перестал быть ему интересен? — Он просто вырос, — промурлыкал Хенджин, любовно протирая экран компьютера специальной влажной салфеткой. — а ты рассчитан на целевую аудиторию до четырнадцати лет. Чанбин громко хлопнул руками по столу, отодвигаясь от него.По его лицу никогда нельзя было сказать, злится он в шутку, или действительно готов уничтожить кого-то голыми руками.  — А я не помню, чтобы тебя спрашивал об этом. И вообще, ты сам-то когда последний раз с Чонином разговаривал?  —Недавно совсем, он приходил к нам в гости. К тебе, я так понимаю, нет?  — Да успокойтесь вы. — устало сказала Рюджин, обхватив голову руками. — Ему похуй на вас обоих. 

***

Чан не очень хотел звонить Чунмену.  Он не знал, что ему сказать: привет, я почти раскрыл дело, но ценой собственного психического здоровья? привет, помнишь, я уезжал в командировку ради расследования, но вместо этого переспал с несовершеннолетним? Последнее стоило бы сказать только чтобы посмотреть на реакцию Чунмена. Чан хмыкает. Он точно больной, раз его начали радовать такие вещи. Присев на небольшую лавочку, Чан нажимает нужный контакт и ждет.  — Мой любимый сотрудник. — Чан не может видеть лицо Чунмена, но он прекрасно представляет себе его отеческую улыбку. — Чем обязан таким удовольствием?  — Звоню отчитаться. — Чан пинает небольшой камушек возле лавки. Он отлетает прямо в лужу. — Круг подозреваемых сократился до пары человек. Думаю за неделю дожму до конца.  — Я горжусь тобой. — буквально пропевает Чунмен в трубку. — Без тебя тут очень грустно. Мы все скучаем и переживаем за тебя. Весь отдел ведет себя так, будто ты сборная по футболу, которую мы отправили на Чемпионат Мира.  Чан не может сдержаться и улыбается. Он и сам немного скучал по коллегам, хоть и не имел среди них близких друзей. Голос в голове подсказывал ему, что он скучал вовсе не по ним, а по своей прежней спокойной жизни.  — Мне кажется, что я схожу с ума. — ляпнул Чан. На том конце трубки повисла тишина.  — Что ты имеешь в виду? — осторожно спрашивает Чунмен. Чан слышит, как на заднем плане раздается какой-то шорох бумаг.  — Моя память сильно испортилась. Мне постоянно снятся ночные кошмары. Я даже чувствую себя так, будто у меня постоянная лихорадка. — отвечает Чан, разглядывая заднюю стену полицейского участка. Краска облупилась почти везде, а одно из окон замотано скотчем. Чунмен долго молчит.  — Ты достаточно пьешь воды? Надо пить хотя бы два литра в день. — наконец озабоченно говорит тот.  Чан чувствует себя как рыба, выброшенная на берег. Он молча открывает и закрывает рот, не зная, что сказать. Если бы все его проблемы можно было бы решить водой, то он бы выпил целое ведро залпом. Холодный ветер касается его голой коленки в прорези джинс. На ней появляются мурашки. — Я серьезно, если что. — продолжает бубнить Чунмен. — Обезвоживание — страшная штука. И в конце концов, там климат другой. Жарко и влажно. У тебя может быть акклиматизация.  — Я уехал не в Таиланд, а в другой город. — вяло отвечает Чан. Надо было заранее предсказать то, что разговор выйдет таким. Чунмен плыл по жизни как огромный добродушный аэростат, будучи уверенным, что если следовать правилам, то с тобой ничего не произойдет. Слов “сойти с ума” даже не было в его лексиконе. Они с Чаном теперь уже никогда не поймут друг друга. — Я дам тебе отпуск, когда вернешься. — наконец говорит Чунмен с такой интонацией, будто только что изобрел колесо. — Все будет хорошо.  Чан подходит к рабице и опирается на нее головой, чувствуя как проволочная спираль впивается в его кожу. Ничего уже не будет хорошо. — Кстати, хотел тебе еще кое-что важное сказать. Но раз уж ты сошел с ума, — Чунмен произносит это с брезгливой интонацией, будто вляпался во что-то дурнопахнущее. — то я даже не уверен. Можешь позвонить мне, когда станет получше.  — Если это что-то важное, то говори. — рассеянно отвечает Чан.  Чунмен прочищает горло перед тем, как начать говорить.  — У меня в семье скоро будет пополнение.  — О. — все, что может ответить Чан. — Поздравляю.  Он знал о том, что Чунмен женат, но они не были настолько близки, чтобы обсуждать его брак. Чан даже не был знаком с его женой и не был уверен, что помнит ее имя.  — Спасибо. Но это не все. Мы планируем уехать в Америку, чтобы растить ребенка там. В связи с чем хочу предложить тебе свое место руководителя отдела. — Чунмен заметно нервничает. — Ты мой лучший работник. Я бы хотел, чтобы именно ты занял это место.  — Я очень польщен. — механически говорит Чан. — Я подумаю об этом. Спасибо, Чунмен.  Не дожидаясь ответа, он быстро кладет трубку, боясь, что еще пара секунд, и он просто заорет в нее. В голове звенит эхом “скоро пополнение… уедем в Америку”. Нормальная, счастливая жизнь, которой у него никогда не будет. Повышение? Это просто смешно. С тем же успехом Чунмен мог предложить ему возглавить миссию на Луну. Чану повезет, если он сможет уехать отсюда домой, а не в тюрьму. А даже если и обойдется, то он уже никогда не будет прежним. Слишком много произошло вещей, которые изменили его сознание бесповоротно. Прошлая жизнь кажется ему бесконечно далекой, словно их разделяют десятилетия. Пить больше воды. Со вздохом Чан отворачивает горлышко у бутылки, которую дал ему Минхо, и делает несколько глотков. Вода кажется ему неприятной, застоялой на вкус. 

***

— Ты реально пугаешь меня, чувак. — Чанбин целиком погружен в просмотр меню, но периодически его глаза бросают быстрый, но колкий взгляд на Чана. — Уверен, что не хочешь, чтобы Минхо тебя осмотрел?  — Я просто не выспался. — коротко отвечает Чан. Ему нет даже нужды смотреть в меню, чтобы знать, что он не может проглотить ни кусочка. Он сыт по горло абсолютно всем.  — Тебе повезло, что нет таких проблем, которые не могла бы решить картошка фри. — доверительно сообщает Чанбин. — И бургер с двойной котлетой.  — Раз уж ты такой профессионал, то я доверю тебе выбор своей еды. — Чану действительно все равно, что есть, и ему не так уж и трудно порадовать Чанбина. Пусть хоть кто-то рядом с ним будет счастлив. А он пока попытается избавиться от шума в голове. Мысли, как паразиты, разъедали его мозг, стремясь оставить лишь пустую черепную коробку. Чан даже не мог ухватиться за одну мысль, как ее тут же перекрывала новая, каждая из которых буквально визжала и требовала внимания.  я думаю что минхо убил джисона потому что он психопат потому что убить с такой жестокостью можно только того кто когда то был тебе ближе и дороже всех но разбил твое сердце я думаю что чонин сделал это потому что он смеется и истекает кровью я думаю что сильно обидел чонина я должен перед ним извиниться но я не могу потому что я должен забыть про него навсегда но я никогда не смогу забыть про него я думаю что ненавижу себя и это единственное с чем я останусь — Я взял тебе то же самое, что и себе. — радостно говорит Чанбин. — Надеюсь, тебе понравится. Это мой постоянный, проверенный временем заказ.  Чан кивает, пробегая глазами по залу. Здесь все осталось так же, как было когда он приходил сюда с Чонином. Изменился только он сам, и теперь это дурацкое пространство, безвкусно стилизованное под американский дайнер с полом в шахматную клетку, больше похоже на кладбище его надежд. Неуютно. И это ощущение усиливается от того, что на него кто-то смотрит. Неприятное ощущение рыбы в аквариуме. Чан оборачивается, только чтобы снова столкнуться глазами с Йеджи, сидящей через пару столиков. Несмотря на то, что он засек ее и смотрит прямо в глаза, девушка даже не моргает. Она продолжает смотреть на него поверх плеча человека, сидящего напротив нее, но Чан не может сказать, кто это.  — Что ты там разглядываешь? — спрашивает его Хенджин, подливая Чану колу в стакан.  — Твоя сестра на меня смотрит. — честно отвечает Чан, с благодарностью принимая стакан. Он только недавно пил, но его уже ужасно донимает сухость во рту, от которой тяжелеет язык.  — Йеджи? Она здесь? — Хенджин начинает вертеть головой во все стороны. — Я пойду поздороваюсь с ней.  Переступая через ноги Чана, Хенджин быстро подходит к Йеджи, которая при его виде корчит кислую рожу. Напротив нее сидит ее дружок, Феликс, который при виде Хенджина пытается слиться с диваном.  — У тебя все в порядке? — уточняет Хенджин, склоняясь над Йеджи. Музыка в этом заведении всегда играла так, будто хотела подарить посетителям иллюзию пребывания на первом ряду рок-концерта. — Тебе дать десятку на поесть?  — Все было отлично, пока ты не пришел. — отвечает ему Йеджи, закатывая глаза. — И мне не нужны твои деньги. Скажи мне лучше, вот этот парень около тебя, это твой друг?  — Это мой коллега, Чан. — Хенджин постукивает пальцами по столу. — Можно сказать, что и друг. И прекрати на него пялиться.  — Это еще почему? — Во-первых, пялиться это некрасиво. — назидательно говорит Хенджин, щипая Йеджи за плечо. — А во-вторых, он сильно болеет. Ему и так плохо.  Кристофер Бан Чан болен? Феликс хмурится, тихо поворачивая голову к столику, откуда пришел Хенджин. Ему почти не видно Чана, только небольшую часть его плеча и головы. Трудно сказать, болен он или нет. Феликс вспоминает их последнюю встречу и то, как Чан смотрел на него из машины. С каким-то отчаянием и усталостью. Наверное, уже тогда у него было не все хорошо. Феликс кончиками пальцев поглаживает диван, чувствуя в груди непонятную тоску. Если бы только можно было устроить так, чтобы все люди в мире были счастливы.  — А где Чонин? — спрашивает Хенджин, уже поворачиваясь обратно.  — Отказался идти. — кисло отвечает Йеджи. — Пригласи его к нам. — мягко говорит Хенджин, похлопывая Йеджи напоследок по плечу. — Он в последнее время какой-то грустный. Не хочу, чтобы он оставался один. 

***

Асфальт буквально плавится под ногами Феликса и Йеджи, когда они выходят из закусочной. Феликс мгновенно щурится, когда злобный жаркий свет впивается ему в глаза, ослепляя на несколько секунд. Он не помнит, чтобы когда-либо было такое жаркое лето, но Йеджи говорит, что пять лет назад было еще хуже.  — Ну разумеется он болен. На всю башку причем. — безжалостно говорит Йеджи, пиная камешек на дороге. — Это можно было и не озвучивать.  — Тебе же вроде он понравился, когда ты его первый раз увидела? — осторожно интересуется Феликс. — Это была ошибка. — отрезает Йеджи. — И очередное доказательство того, что нельзя оценивать людей по внешности.  Феликс пожимает плечами, отходя в тенек. При всех стараниях, он не мог найти в себе ни сил, ни желания ненавидеть Кристофера Бан Чана. Чонин был его лучшим другом, и Феликс всегда желала ему счастья, и если понятие счастья для Чонина включало в себя наличие Чана, то пусть будет так. Феликс не будет никого осуждать.  Когда Хенджин возвращается за стол, ему кажется, что атмосфера слегка испортилась. По старой привычке он сразу вопросительно смотрит на Чанбина: тот либо тоже заметил, либо сам ее испортил своей бестактностью. Судя по слегка пристыженному виду, дело было во втором. Со вздохом Хенджин садится на свое место.  — Что произошло, пока меня не было?  — Я спросил Чана, почему он уехал из Австралии, и это его расстроило. — послушно отчитывается Чанбин.  — Меня не расстроил твой вопрос, я просто не люблю об этом вспоминать. — Чан действительно выглядит расстроенным. Хотя трудно сказать наверняка: он таким ходит последние несколько дней. Хенджин поджимает губы. Хотел бы он знать всю правду, но пока что у него есть лишь несколько подслушанных кусочков.  — Отстаньте от человека. — коротко говорит Хенджин, снова принимаясь за еду.  Чан без аппетита гоняет картошку по тарелке. Всю свою жизнь он бежал от воспоминаний, надеясь, что они не будут преследовать его, но они просто ждали его на одном месте, зная, что он придет. Сейчас все почти что смехотворно повторялось. Второй ошибки Чан себе не простит.  — Я совершил крупную ошибку по работе. — говорит он, мгновенно привлекая внимание к себе. — Это было второе дело, которое мне доверили. Я был очень молод и ослеплен тем, как много людей меня хвалило и говорило, что я настоящий профессионал. Все закончилось тем, что я посадил в тюрьму не того человека. Все говорили мне, что ошибки — это нормально, что их совершает каждый, но я знаю, что они мне врали. Они были разочарованы во мне, я мог это чувствовать. И я не смог этого вынести. Откликнулся на вакансию в другой стране, и вот я здесь.  — Ну ты даешь. — коротко говорит Рюджин с набитым ртом. Она никогда не была склонна к рефлексии: если ты ошибся, то признай это и иди дальше; такова была личная политика Рюджин, которая еще никогда ее не подводила. — Ты слишком жесток к себе. — качает головой Чанбин. — Люди на самом деле склонны совершать ошибки.  С потрясающей ясностью Чан вспомнил тот день, когда он пообещал совсем юной девушке, что найдет тех, кто убил ее родителей. Другой день, в который она плачет и благодарит его за то, что убийца понесет наказание. И наконец еще один день, в которой ему позвонили и сказали, что эту девушку нашли убитой. Он до сих пор помнит, где он был, и что конкретно делал, когда получил этот звонок, расколовший его жизнь на две части. Это была непростительная ошибка. Сейчас Чан понимает, что бегство было глупым решением: надо было остаться, признать свою ошибку, возможно, обратиться к психотерапевту. Но вместо этого он уже через неделю обнаружил себя на другом конце Земли в шумном аэропорту. Возможно, Чан никогда не был так хорош в решении проблем, как ему казалось.  — Давайте о чем-нибудь другом? — наконец предлагает он. Чанбин, храни его ангелы, сразу же поворачивается к Хенджину.  — О чем говорил с Йеджи?  — Не знал, что должен тебе отчитываться о том, о чем разговариваю с собственной сестрой. — парирует Хенджин. — Спросил, как у нее дела и где Чонин.  Чан откладывает бургер, который он только надкусил, на край тарелки. Ему кажется, что уже проглоченная еда стремительно поднимается по желудку.  — Ну ты совсем башкой сдал. — со вздохом говорит Чанбин. — Он же только сегодня к нам заходил.  — Я скорее имел в виду в целом. — Хенджин нервно складывает из салфетки какую-то фигурку, больше похожую на куклу вуду. — Он почти перестал ходить к нам домой, да и я вообще его редко вижу. Недавно встретил Сынмина, спросил его, могу ли взять Чонина с собой на неделю куда-нибудь съездить. Он отказал мне.  — Что касается Сынмина, то он может насрать себе в ботинки и надеть их на разные ноги. — философски говорит Чанбин.  — Полностью согласен. — хором отвечают Чан и Хенджин. Укоризненный взгляд Рюджин остается проигнорированным.  — В самом деле, ну не сукин сын же? — закипает Чанбин. — Мальчик такое пережил, потерял одного из самых близких друзей. Даже не просто потерял, а лично труп нашел. Что делает Сынмин? А ничего он не делает. Как сидел на жопе ровно, так и продолжает. Хоть бы она у него почернела и отвалилась.  Потерял одного из самых близких друзей. Нашел труп. Чан чувствует, как в его висках начинает глухо стучать кровь, а руки становятся липкими и холодными. Это не могло быть ни о ком другом, кроме Джисона. Чан медленно отодвигает от себя тарелку, чувствуя, как его мутит. Это не должно быть правдой. Это наверняка новая галлюцинация, которая просто привиделась. До стадии принятия еще есть время.  — Вы про Джисона? — наконец он находит в себе силы спросить.  — Ну а про кого еще. — изумленно говорит Чанбин. — Они с Чонином были такие задушевные друзья. Чонин в нем души не чаял, везде за ним ходил хвостиком.  — Он никогда не говорил мне про это. — с трудом проговаривает Чан, чувствуя, как во рту скапливается горькая слюна, как бывает перед тем, когда тебя сильно тошнит.  — Я не думаю, что он это делал из злого умысла. — мягко говорит Рюджин. — Он очень тяжело пережил смерть Джисона и ни с кем никогда ее не обсуждал.  — Вы тоже никогда не говорили мне это. Я опрашивал всех, с кем общался Джисон, но никто мне ни разу не сказал про Чонина. — Чан до боли выкручивает себе кожу на ляжке под столом просто чтобы не сорваться прямо сейчас. Если он не займет чем-то обе свои руки, то он просто перевернет стол, а затем убьет себя прямо на нем. — Прости? — у Чанбина хватает совести выглядеть хотя бы виноватым. — Это было наше коллективное решение. Мы не хотели, чтобы он переживал, поэтому внесли его показания анонимно, и не стали вносить его в постоянный круг общения Джисона.  — Он просто подросток, который занимался с ним математикой и физикой. — добавляет Рюджин. — Если бы мы считали, что он знает что-то полезное, мы бы его не убирали. Но трепать нервы детям зря мы не хотим. — Ясно. — спокойно отвечает Чан. Он с трудом сдерживается от того, чтобы схватить Рюджин за волосы и не воткнуть ее лицо в стол. А потом сделать то же самое с Чанбином и Хенжином. — Мне все ясно. — Прости. — еще раз говорит Чанбин. — Наверное, мы были неправы.  — Вы были неправы. — легко соглашается Чан. — Но чего уж теперь говорить об этом. Дальнейший обед пролетает мимо его памяти. Какие-то голоса, чьи-то вопросы, ответы, которые он дает автоматически, ощущая себя как кукла в руках чревовещателя. Чан ощущает, как внутри него пульсирует живая, раскаленная смесь обиды, гнева, разочарования и страха, и осталось всего несколько часов перед тем, как она взорвется и измажет своими остатками всю его жизнь. После обеда он малодушно отпрашивается к себе домой, говоря, что устал и его снова тошнит. После препирательств относительно того, нужно ли ему в больницу или нет, Чан выходит победителем — не считая того, что во всем остальном он проиграл. Его ноги словно состоят из тысячи ластиков, пока он проходит жалкие двести метров до съемной квартиры.  Плевать на тупых коллег; Чонин снова соврал ему. Точнее, не снова. Он всегда ему врал, просто прошлую порцию лжи Чан проглотил и попросил добавки, поэтому и получил еще. Несмотря на то, что это был идеальный повод порвать с Чонином и дать ему и самому себе шанс на нормальную жизнь, Чан никак не может унять боль от нового предательства. Ему стыдно признаться, но все это время он все еще сохранял в голову призрачную, слабую надежду на то, что каким-то образом они смогут быть вместе. Чан был романтиком, он верил в справедливость, в победу добра над злом и в то, что любовь способна преодолеть любое препятствие. Эту высоту его любовь взять не могла. Дело было уже даже не в том, что Чонин буквально ребенок, а в его внутренней пустоте. Мальчик был как красивое яблоко, которое сгнило изнутри. Он ничего не способен дать взамен на любовь, кроме лжи и притворства. Чан его буквально ненавидит. Но больше всего он ненавидит самого себя за слабость. Повинуясь порыву трудно объяснимой себе самому жестокости и злости, Чан одним прыжком встает с кровати и идет к шкафу, чтобы переодеться. Он пойдет к Чонину прямо сейчас и скажет ему все, что он об этом думает, а также наконец-то закончит эти неправильные отношения. Вся его грусть превратилась в дикую ярость, которой он буквально упивается, пока натягивает кроссовки. Ему впервые хочется сделать Чонину больно. Если Чан не может быть с ним вместе, то он его уничтожит.   Кажется даже немного странным то, что мир вокруг совершенно не изменился: в груди Чана столько ярости и боли, что она способна вызывать лесные пожары, которые способны перекинуться на жидкую траву возле береговой линии, а затем дойти до самой кромки моря. Но декорации, словно в издевку, все те же: ровное, как голубое блюдце, море и чистое небо. Миру плевать на личные трагедии. Привкус соли оседает на языке Чана, пока он идет по знакомому маршруту, и он не может понять, является ли тому причиной море или будущие слезы.  Чонин сидит на крыльце собственного дома: увидев Чана, он встает и начинает бежать в его сторону. На мгновение сердце Чана щемит от вида его одинокой фигуры на фоне моря, но потом ярость только усиливается, буквально делая его слепым. Он столько времени потратил зря, и это все из-за Чонина. Задним умом он понимал, что сначала надо было спокойно разобраться, но другой, оскорбленный, уязвленный и обманутый Чан ощущал это как личный конец света. Люди предпочитают наносить друг другу чудовищные удары, лишь бы только не оказаться в дураках или в положении человека, не справившегося с ситуацией.  Последние несколько часов Чонин провел в мучениях на этот самом крыльце, поэтому сейчас он бежит навстречу Чану с открытым сердцем, еще не зная, что тот пришел с мечом. Он так сильно хочет его обнять. Чуть не споткнувшись на ровном месте, Чонин почти что падает на Чана, положив руки ему на грудь. Чан грубо отталкивает его от себя. Чонин шатается, но все-таки удерживается на ногах: он всегда был гораздо сильнее, чем выглядел со стороны. Чан мог лишь надеяться, что эта внутренняя сила поможет ему пережить их окончательный разрыв. Глаза Чонина начинают влажно блестеть, и на секунду Чан готов отказаться от всех своих обвинений, лишь бы только Чонин всегда улыбался, но потом он вспоминает, что даже не знает настоящего Чонина. Все это время он грезил о человеке, которого не существовало в реальности, и от этой мысли ему становится еще больнее, хотя казалось куда уж.  — Я… — начинает Чонин, но Чан его перебивает. — Что с тобой, блять, не так? — выплевывает он.  Чонин смотрит на него растерянно, слегка приоткрыв рот. Еще никогда он не видел Чана по-настоящему злым, и это его пугает. Но самым отвратительным является то, что причиной ярости Чана является он сам. Чонин сглатывает комок в горле. С ним действительно что-то не так. Надо было довести дело до конца тогда, когда ему не дали убить себя, и тогда сейчас бы Чан был счастлив.  — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Чонин, из последних сил удерживая слезы. Его нижняя губа уже дрожит.  — Почему ты постоянно врешь? — Чан буквально кричит на него, уже на заботясь о том, чтобы держать лицо. — Почему ты не сказал мне, что Джисон был твоим другом? Что ты нашел его труп? — Я не врал тебе. — растерянно шепчет Чонин. — Я уже давал показания.  В голове Чана на секунду вспыхивает воспоминание о том, как Чанбин говорит ему, что они записали его показания как анонимные. Господи, какие же они все тут ебанутые. Он ненавидит их всех. Он ненавидит их, этот город, эту работу, но больше всего он ненавидит себя. — Да похуй уже на показания! — Чан наконец-то в открытую кричит на него, уже не в силах сдержать фрустрацию. — Почему ты соврал, что вы с Джисоном незнакомы? Оказываются, все в городе, кроме меня знают, что вы были друзьями, но я верил тебе! Я всегда слушал тебя! А ты и рад был напиздеть мне, да? — Я не врал тебе! — Чонин тоже кричит в ответ, чувствуя, как слезы текут по лицу. — Я не знал о нем ничего, что могло бы помочь тебе! — Но ты нашел его труп. — почти умоляюще говорит Чан. — Ты был первым, кто его увидел. Если бы ты что-нибудь мне сказал, это могло бы помочь. Но ты сделал вид, что этого не было. Тебе насрать и на меня, и на Джисона. В тебе вообще есть хоть что-то человеческое?  С ужасом Чонин видит, что Чан тоже плачет. Он такой же обычный человек со своими эмоциями и обидами, и по какой-то причине Чонина поражает это открытие.  — Прости. — тихо отвечает Чонин. — Наверное, я действительно должен был. Но я правда не хотел об этом вспоминать. Мне тяжело это делать. — Не хотел об этом вспоминать. — ошеломленно повторяет Чан. — Невероятно. Ты действительно не умеешь думать ни о ком, кроме себя.  — Ты все равно бы не узнал от меня ничего нового. — тупо повторяет Чонин, обнимая себя. Ему хочется сейчас оказаться даже не в своей кровати, а где-то в глубокой норе под землей, где никто не сможет его достать. Он уходит в глухую несознанку, потому что во-первых действительно не знает, что сказать, а во-вторых все еще не может поверить, что Чан кричит на него. Единственный человек в мире, которого Чонин научился любить, поступает с ним так, и теперь его язык отнялся. — Я уже давал показания и рассказал все, что знаю.  Солнце уже совсем близко к плоской линии горизонта, но духота в воздухе настолько тяжелая, что грузом лежит у Чана на плечах. От соленого запаха моря болезненно щиплет нос, а сверху накладывается удушливая цветочная симфония от небольшого садика, за которым ухаживал Чонин. Чонин. Он стоял прямо перед ним, ненавистный и ненаглядный, душераздирающий и бездушный. Чан ненавидел его в эту минуту так же сильно, как любил во все предыдущие.  — Дело не в том, что я не узнал бы от тебя ничего нового. — медленно начинает Чан, чувствуя, как ему становится труднее говорить. — А в том, что ты вообще ничего не сказал. Даже не так, ты специально соврал мне, что даже не знаешь Джисона.  Чонин смотрит на него огромными глазами, в которых стоят слезы, но если бы Чан и мог дотронуться до него, то он скорее бы ударил, чем стер слезы.  — Ты знал, что я мечтаю раскрыть это дело, что это единственная причина, по которой я здесь нахожусь, и все равно ничего не сказал. — Чан вытирает себе слезы сам, потому что за него это некому сделать. — У меня действительно нет слов, чтобы описать, насколько это мерзко. Но ты этого даже не понимаешь. С тобой бесполезно разговаривать.  Возможно, сейчас бы следовало остановиться или хотя бы взять паузу, но Чан ощущает себя как натянутую веревку, которая может разорваться в любой момент. Ему нужно высказаться, пока это не съело его изнутри.  — Знаешь что? Я устал. — продолжает он, закрывая себе глаза рукой. — Я приехал сюда, чтобы помочь людям, а в итоге зря потратил на тебя свое время. Ты только и делал, что врал мне по любому поводу, пока я искренне тебе верил. Надеюсь, тебе хотя бы было весело.  Чонин открывает рот, чтобы что-то сказать, но Чан не собирается это слушать в любом случае. Еще ни разу он не получил от Чонина ничего, кроме очередной порции лжи.  — Я действительно был влюблён в тебя. — говорит Чан, делая акцент на слове “был”, будто пытается убедить сам себя в этом. — Но сейчас ты мне просто отвратителен. Я ничего в мире не ненавижу так, как вранье и игру с чужими чувствами. Ты просто трудный подросток с жаждой внимания. Сходи к психологу, найди себе новых друзей, но, пожалуйста, больше никогда не путайся у меня под ногами. Я сейчас уйду, и не надо пытаться меня догнать, чтобы что-то объяснить. Я и так все понял.  Чан мог поклясться, что в тот момент он повернулся к Чонину спиной и не оглядывался все то время, что уходил; он не мог видеть его чисто физически, но все же навсегда с пугающей отчетливостью запомнил бледное лицо Чонина, искривленное от шока и боли, которое отпечаталось на сетчатке его глаза. 

***

Это всего лишь шестнадцатое лето Чонина: весь мир должен был лежать у его ног, готовый к тому, чтобы быть покоренным. Но вместо этого он ощущает лишь пустоту и то, что счастье уносится от него все дальше и дальше, убегая по волнам. Он стоит там же, где Чан оставил его, боясь пошевелиться; одно неверное движение и он развалится на тысячи мелких осколков. Как только состояние шока проходит, Чонину хочется кричать, и он кричит, пользуясь тем, что вокруг никого нет. Он знал, что душевная боль бывает невероятной силы и может разъедать, как кислота, но каждый раз удивлялся этому по-новому. Никто не касался его так близко, как Чан — только если солнце. Надо было заранее предсказать то, что чем ближе подпускаешь к себе человека, тем мучительнее его затем отдирать, потому что вы уже проросли друг в друга. Сейчас Чонин ощущал себя так, будто от него действительно оторвали кусок плоти, оставив на его месте зияющую рану с рваными краями. “Не путайся под ногами” — эта фраза вертится в его голове, обжигая края раны раскаленным железом. Лучше бы Чан избил его, чем произнес все эти слова. Чонин обхватывает голову руками и зажимает уши, чтобы в них перестал звучать голос Чана, который говорит что-то про трату времени и трудных подростков. Боль от полученного оскорбления смешивается со стыдом и ненавистью к себе за все, что он так и не смог сказать Чану или сделать ради него. Он никогда не хотел быть для старшего обузой, поэтому и молчал о том, какую травму ему нанесла смерть Джисона. Страх того, что если он просто вспомнит об этом, то сломается, был еще слишком велик. Но Чонин уже не сможет сказать об этом Чану, а тот все равно и не стал бы его слушать. Прошло то время, когда он заботился о Чонине, справедливо полагая его хрупким и нежным внутри, а тот и не успел этим насладиться. Ему так сильно хотелось казаться для Чана равным, а не травмированным ребенком, но в итоге все вышло еще хуже. Теперь Чан его просто презирает. Чонин садится на корточки, закрывая лицо руками. Какой же он дурак: так сильно хотел Чана только для себя, даже не догадываясь, какую цену ему придется заплатить за собственную глупость.  В груди Чонина неожиданно что-то разрывается как пиньята, по которой ударили палкой. Но вместо яркой бумаги и конфетти внутри оказываются болезненные воспоминания, от которых он начинает рыдать еще сильнее. Он думал, что давно похоронил эти обиды, но оказывается, что все это время они гнили внутри него. Они все там: его брат, Минхо, Джисон, многие лица, которые уже и не вспомнить, а теперь и Чан. Их руки беспорядочно разрывают Чонина изнутри, а в голове звенят оскорбления и пустые обещания. Все, кого он когда-либо любил, оставили его и растоптали; Чонин ощущал ледяной сквозняк, который возникает, когда ты пытаешься найти кого-то особенного для себя, но не можешь найти. И на фоне этого в его душе расцвела ярость, которой он раньше никогда не ощущал. Они бросили его, обманули, воспользовавшись тем, как он мечтал быть любимым. Чонин бессильно сжимает кулаки, не понимая, желает он им зла или все-таки нет. Он просто хочет быть счастливым.  — Ты обещал всегда быть рядом, но теперь тебя нет! — кричит Чонин в сторону моря, размазывая слезы по лицу. Он и сам не знает, кого имеет в виду: Джисона, Чана или самого себя. — Ты бросил меня! Вы все меня бросили!  Утирая слезы, Чонин идет обратно к своему дому. Подумаешь, какая мелочь: никто его не любит. Он это переживет. На кухне Чонин моет для себя круглое, красное яблоко, старательно игнорируя подставку с ножами, стоящую возле раковины. Как было бы просто воткнуть его себе в центр живота и наконец достать оттуда это тошнотворное чувство тоски, вырезать его, а заодно и вырезать себя из жизни. Чонин отворачивает голову, чтобы не поддаваться соблазну. Он выходит обратно на крыльцо и садится на верхнюю ступеньку, опираясь спиной об порог. За то время, что он плакал, успело стемнеть, и теперь ему открывается вид на бескрайнее море и густые облака, похожие на огромные клубы дыма. Его прекрасный сад, которым он так гордился, почти весь засох и сгнил: Чонин забыл про него. Он забыл про все, что раньше любил. Если Чан когда-нибудь будет искать его снова, то Чонин будет здесь, на этом крыльце. Даже если это будет через тысячу лет, он все равно будет ждать Чана на этом месте, глядя на облака. А если Чан не будет его искать, то Чонин все равно будет здесь. Потому что нет никого в мире, ради кого он мог бы встать.  В тот вечер Чонин понимает, что далеко не всегда любовь является сильнее всего. Иногда она просто существует, но не может ничего изменить или кого-то спасти из-за слишком большого количества внешних факторов.

***

Когда Сынмин возвращается домой, на улице уже темно. Его путь от больницы освещается косым и мутным светом уличных фонарей, а затем и вовсе одной луной, когда он выходит на пляжную полосу. Издалека он видит небольшую фигуру на крыльце своего дома и его сердце падает так же, как одиннадцать лет назад, когда ему сказали, что теперь он сирота. Сынмин невольно ускоряет шаг, но это оказывается всего лишь Чонин. На его лице нечитаемое выражение, но Сынмину кажется, что тот недавно плакал.  — У тебя все в порядке? — уточняет он, зная, что никогда не услышит правды. Но Чонин молча качает головой.  — Вот как. — неловко говорит Сынмин, не зная, что сделать. Он столько раз мечтал о том, чтобы Чонин предоставил ему шанс о себе позаботиться, но когда это действительно происходит, Сынмин лишь неловко переступает с ноги на ногу. Все его заготовленные реплики исчезают из головы, а собственные руки весят тонну, и не идет никакой речи о том, чтобы ими кого-то обнять. Но Сынмин все равно пытается: он осторожно садится позади Чонина, словно тот животное, которое легко спугнуть, и обнимает его сзади. Тот не сопротивляется, и даже не напрягается в его руках, как это уже бывало, а просто продолжает сидеть. У него больше нет сил. Сынмин притягивает его к себе поближе и кладет голову Чонину на плечо. Его сердце наполняется какой-то горечью от мысли о том, что могло произойти с Чонином за то время, что его не было. Кто сделал это с его братом? Почему он выглядит так, будто внутри у него выключили свет? Сынмин не знает ответа, но это не означает, что он не переживает. Ему больно за них обоих: только Бог знает, сколько Сынмин часов сам провел на этом крыльце, ожидая человека, который никогда не вернется. И отчего-то ему кажется, что Чонин здесь по этой же причине. 

***

Чонин решает написать Чану письмо, которое он никогда не отправит. Он, конечно, не писатель, но это единственный способ выместить всю ту боль, которую он испытывает. Говорить об этом с Йеджи и Феликсом было бы слишком унизительно для его гордости, а пытаться поговорить по душам с Сынмином — просто смешно. Еще никогда в жизни Чонин не ощущал себя настолько одиноким. Он тянется за ручкой и листком с конвертом, которые он специально купил накануне: все должно быть идеально, как и полагается в последний раз. дорогой Чан,  я пишу тебе это все в виде письма, потому что если бы я попробовал сказать это вслух, то начал бы плакать еще раньше, чем дошел бы до сути. вот так по-дурацки я устроен.  во-первых, я хотел бы извиниться за то, что не сказал тебе правду. я действительно был близок с Джисоном, и вместе с ним умерло что-то и во мне, поэтому я не люблю об этом вспоминать. ты об этом не знаешь, но мне каждую ночь снится один и тот же кошмар, в котором я раз за разом нахожу его труп. это ужасно мучает меня, и я не помню, когда хорошо спал в последний раз. с момента его смерти мне постоянно страшно и одиноко, но мне жаль, что я отнял этим твое время. извини еще раз.  на самом деле я начал это писать, чтобы сказать, что люблю тебя, но как обычно оттянул до последнего. я правда люблю тебя и вряд ли когда-нибудь смогу разлюбить, даже несмотря на то, что ты попросил меня отвязаться. с другой стороны, я не собираюсь отправлять тебе это письмо, поэтому могу быть в нем привязан к тебе столько, сколько захочу. мне все еще кажется, что ты самый лучший человек на Земле, пусть ты и поступил со мной жестоко. ты любишь музыку, так же, как я, по-дурацки смеешься, чешешь себе затылок, когда стесняешься, не любишь острую еду и всегда смотришь (смотрел) на меня с какой-то нежностью, когда думал, что я не вижу. это не все причины, по которым я люблю тебя, и даже не половина, но мне все равно захотелось это сказать.  до встречи с тобой я много раз мечтал умереть, но ты показал мне то, что жизнь может быть замечательной. что можно просыпаться и действительно радостно ожидать того, что принесет тебе день. я никогда не говорил тебе спасибо за это, но я действительно благодарен. даже если мы больше никогда не будем разговаривать, я все равно больше не буду пытаться покончить с собой.  я всегда буду тебя ждать. даже если ты никогда не придешь. достаточно того, что у нас с тобой было что-то общее, хоть и недолго.  с любовью, Чонин.  Он пару раз перечитывает письмо, сам не веря в то, что все это написал. Закусив губу, Чонин кладет его в конверт, где сверху пишет “для Кристофера Бан Чана”, на случай если когда-нибудь найдет в себе силы его отправить. Спрятав конверт под книги на столе, Чонин ложится спиной к столу и пытается уснуть. 

***

Придя домой, Чан с яростью швыряет свой чемодан в центр комнаты и начинает кидать туда вещи без разбора. В пизду это все: он больше так не может. Спустя пять минут бесцельного швыряния вещей, он садится на пол возле чемодана и начинает рыдать. Господи, если бы сейчас кто-нибудь только увидел, насколько он отвратителен; просто куча дерьма, а не человек: испортил жизнь Чонину, испортил ее себе, не смог помочь Джисону, а теперь еще и сидит, обливаясь слезами и пакует вещи, пытаясь сбежать от проблем, как всегда делал это раньше. Яростно вытерев слезы рукой, Чан отшвыривает от себя чемодан. Он больше не может бесконечно быть трусом. Тем более, куда бежать, если проблемой являешься ты сам? Закрыв лицо подушкой, Чан орет прямо в нее, пытаясь избавиться от бледного и заплаканного лица Чонина перед глазами, которое как будто въелось под роговицу. Он не хочет даже смотреть в зеркало, потому что ему стыдно смотреть самому себе в глаза. Даже если он и подозревал Чонина в чем-то, то он должен был подойти к этому спокойно: просто опросить его и зафиксировать результат. Что на него нашло? Он вспоминает все эпизоды плохого самочувствия и свои стремные сны за последние несколько дней. Теперь ему стало по-настоящему страшно. Неужели он действительно сошел с ума? Неужели он не просто хрен моржовый в состоянии стресса, а самый настоящий псих? Из его горла вырвался жалкий скулящий звук. Судя по всему, Чан все-таки уедет отсюда прямо в психушку и ближайшие несколько лет будет пускать галоперидольные слюни. На секунду отчаяние кажется таким сильным, что Чан готов выпрыгнуть из окна, но потом он вспоминает, что здесь всего лишь второй этаж, который только умножит его страдания. Он хватается за ручку двери, чтобы побежать и извиниться перед Чонином, но затем отдергивает руку, как от огня. Ему необходимо оставить Чонина в покое; он уже достаточно всего испортил. Чунмен ошибался в нем. Все ошибались в нем. Он никогда не был лучше других. Ему нельзя было доверить ничего, не говоря уже о чужом сердце. Лицо Чонина перед его глазами наконец-то расплывается, но вместо него появляется лицо той девушки, которая погибла из-за его ошибки. В ее глазах читается разочарование.  Чан тянется рукой к тумбочке у кровати, чтобы взять телефон и замереть с ним в руках. В целом свете сейчас не нашлось бы человека, с которым Чан мог бы поговорить по душам. У него нет настоящих друзей. Все так просто. Это не так сильно ощущалось, пока его жизнь состояла из карьерных свершений и редких походов в бар за пивом, но сейчас, на дне собственной жизни, Чан остро ощущал потребность в ком-то, кто мог бы его по-дружески обнять и сказать, что все будет хорошо. Хоть кто-нибудь, кому не все равно.Таких людей не было. Но Чан все равно из упрямства нажимает номер Кенсу, надеясь, что тот хотя бы сможет забрать его из этого ада сразу в психбольницу. К чести Кенсу, тот снимает трубку сразу.  — Да? — сонно спрашивает он.  — Представь, что ты любишь человека. — начинает Чан.  — Во-первых, это нонсенс. — отрезает Кенсу. — Я слишком хорошо знаю людей, чтобы их любить. Кроме анализов, взять с них нечего. А во-вторых, ты время видел, Ромео? Три часа ночи. Будь это кто-то другой, а не ты, я бы даже трубку не взял. — Я не понимаю, что со мной происходит. — честно признается Чан. — Мне кажется, что я схожу с ума.  — Это уже интересней. — оживляется Кенсу. Сквозь трубку слышен шорох, будто он пытается удобней устроиться в постели. — Мой профиль. Что натолкнуло тебя на такую мысль?  — Я стал неадекватно себя вести. — с неохотой говорит Чан. — Сильные перепады настроения, припадки агрессии, галлюцинации, очень реалистичные ночные кошмары. Физически я себя тоже плохо чувствую. Тошнота, слабость, то жарко, то холодно. Головные боли, постоянное ощущение того, что я выпадаю из реальности, как бывает при лихорадке. Температуры при этом нет. — И тошнит. — повторяет Кенсу в трубку.  — И тошнит. — подтверждает Чан.  — Сухость во рту?  — Есть. — удивленно говорит Чан.  — Тебя уже рвало? — Кенсу звучит обеспокоенно. Услышав положительный ответ, он вздыхает и надолго замолкает. Чан неуютно ворочается на кровати, ощущая, что это к не добру.  — Тебе бывает страшно? Тревожно?  — Да, да. — быстро говорит Чан, обнимая колени. Он ощущает себя маленьким, растерянным ребенком вдали от дома. Вот бы Кенсу забрал его к себе из этого проклятого места. Но тот лишь снова вздыхает.  — Как дела со сном? Ты хорошо спишь?  — Я вообще не могу уснуть. — признается Чан. — А если и могу, то сразу попадаю в кошмары.  — И все это началось недавно, после приезда? — уточняет Кенсу. Чан кивает, забыв, что тот не может его видеть. — И не надо мне говорить, что это стресс. — резко говорит Чан в трубку, сам морщась от своего истерически-визгливого тона. — У меня много раз в жизни был стресс. И это явно не просто он. Я схожу с ума, понимаешь? Мне кажется, я отсюда живым не уеду.  Некоторое время в трубке стоит тишина, и Чана прошибает пот от мысли, что Кенсу просто оставил его, как это сделали все остальные.  — Ты где? — нервно спрашивает Чан. — Я тут вообще-то умираю. — Тихо. — резко говорит ему Кенсу. — Дай подумать. За окном занимается нежный рассвет, похожий на внутреннюю сторону ракушки. Вместе со светом приходит некое облегчение — у всего, даже у самой страшной ночи есть конец. И сейчас его положит Кенсу. Чан не может его видеть, но он уверен, что тот чешет переносицу, пока думает с ответом.  — Я не могу быть в этом уверенным. — наконец говорит Кенсу, но судя по его голосу, он вполне уверен. — Но звучит так, будто ты принимаешь наркотики или какие-то сильнодействующие антипсихотические препараты. Ты, конечно, можешь делать это добровольно, и в целом это твое дело, но я думаю, что ты бы мне сказал в таком случае. Значит, кто-то подсовывает тебе их. В любом случае, сдай завтра анализы и будь осторожен.

***

От двери кабинета до мутного окна в конце коридора ровно двадцать три шага: Чан прошел уже наверное больше сотни, пока ждал результатов анализов крови. В воздухе висел резкий запах хлорки, от которого скручивало желудок и казалось, что вот-вот снова вырвет. Он не ел и не пил с утра абсолютно ничего: слишком был напуган тем, что сказал ему Кенсу. Сразу после того, как звонок кончился, Чан кинул трубку и буквально побежал к холодильнику, из которого выкинул абсолютно все; но этого показалось ему мало, и он выбросил еще и гель для душа. Паранойя сжирала Чана заживо: кто-то следит за ним. А что, если этот кто-то еще и имеет доступ в его квартиру и роется тут, пока его нет? Подливает отраву ему в воду или подсыпает в еду.  Смотрит на него, как на подопытное животное в своем дьявольском эксперименте.  — Чувак, у меня уже голова от тебя кружится. Сядь. — умоляющим тоном сказал Чанбин, когда Чан пробежал мимо него в очередной раз.  — Мне так лучше думается. — оправдывается Чан. Хотелось бы ему иметь такой же запас хладнокровия как у Чанбина, который играет в Candy Crash даже перед лицом возможной смерти Чана.  — Поздно думать, сейчас можно только ждать. — сообщает ему Чанбин перед тем, как потянуть за руку и усадить около себя. — Не переживай. Если какой-то говнюк тебя пытался отравить, я найду его и прибью его за задницу на доску позора. Наверное, Чанбин прав. Чан закрывает глаза и откидывает голову на стенку, погружаясь в ожидание, пока его резко оттуда не выдергивает пугающая мысль. А что, если Кенсу ошибся, и анализы будут чистыми? Это будет значить только то, что он действительно сошел с ума.  — Есть две новости, хорошая и плохая. — когда Чан открывает глаза, перед ним уже стоит Чанбин с бумагами в руках. Когда он только уходил? — Хорошая: ты был прав. Плохая: ты был прав. В твоей крови нашли столько дерьма, что нам остается только молиться, чтобы не пошли осложнения.

***

— Ты не можешь ничего не есть. — сложив руки на груди, говорит Хенджин. Его волосы собраны в неаккуратный хвост, а на штанах есть старое пятно, и это самая человеческая версия его коллеги, которую Чан когда-либо видел. Но что больше приятно удивило его, так это та легкость, с которой Хенджин согласился приехать и посидеть с ним, хотя ему наверняка было чем заняться. Чан мысленно возвращается к тому дню, когда Хенджин буквально вынес его из туалета и отнес домой. Он действительно умеет заботиться о других, делая это так изящно и тактично, что ты даже не замечаешь, как доверяешься ему. Проблема лишь в том, что Чан не может себе сейчас позволить этого сделать. Не догадываясь о том, что сейчас является одним из подозреваемых в списке, Хенджин продолжает, постукивая пальцем по столу: — Мы сделали заказ на мое имя, и ты лично следил за процессом. И это просто какая-то рандомная доставка еды, в которой тебя никто не знает. Тебе нужен человек, который знает тебя лично, и не в восторге от тебя, но пытается это скрыть.  Хенджин был прав. Чан аккуратно кусает еду, и подавив первый позыв тошноты, начинает есть. Но его разум все равно далеко. Внутри своей головы Чан копается в архиве всех людей, с которыми он познакомился здесь. Чанбин, Хенджин, Рюджин, Чонин, Минхо, Сынмин, Феликс… Если задуматься, то у каждого могли найтись к нему какие-то претензии. Чан уныло дожевывает курицу, не слушая, о чем болтает Хенджин. Как же хочется пить. Наверное, он был неправ, когда выкинул абсолютно все из холодильника, включая воду.  Неожиданная догадка буквально парализует Чана. Перестав жевать, он хватает Хенджина за руку, от чего тут подпрыгивает.  — Тут есть лаборатория в которую можно сдать материалы на срочное исследование?  — Нет. — обалдело отвечает Хенджин. — Но если тебе надо что-то срочно проверить, я поеду в соседний город, там делают.  — Я позвоню тебе, когда будет надо. — коротко отвечает Чан. Если он окажется прав, то все будет до обидного просто, как чаще всего это и случается в жизни.  Все всегда было очень просто. Дело, на которое его позвали, никогда не было глухим: глухими, тупыми и слепыми оказались его коллеги. Существовал только один человек, который знал Джисона, знал этот блядский пролесок между шоссе и морем, а также имел свободный доступ к различным лекарственным препаратам. Точнее, их существовало двое, но только один из них когда-либо угощал чем-то Чана. Уже сама настойчивость, с которой Минхо постоянно что-то ему подсовывал, должна была была насторожить Чана, но он купился на его внешнюю скорбь от потери. Как будто люди не могут убить того, кого любят; мы ведь и так постоянно заняты тем, что делаем друг другу больно, осознанно или нет. Минхо мог не уважать комфорт других, но уважал свой достаточно, чтобы не хотеть в тюрьму до такой степени, что он начал травить Чана. Теперь, когда это стало ясно, дело осталось за малым: найти хоть еще немного доказательств его вины, хотя бы одну тоненькую ниточку. Минхо слегка удивляется, когда видит его у своей двери без предупреждения, но с готовностью растягивает губы в безжизненной улыбке. В доме по-прежнему стоит кристальная чистота с легким запахом бытовой химии. Сквозь открытое окно в гостиной Чан может слышать, как у кого-то из соседей работает газонокосилка.  — Я вас не ждал. — прямо говорит Минхо, смахивая с кресла несуществующую пыль. — Какая-то важная информация?  — Да, думаю мы близки к развязке. — уклончиво говорит Чан, не торопясь садиться. Он бегло оглядывает первый этаж, пока Минхо занят своим делом, и пытается получше вглядеться в то, что стоит на кухонном столе. — У нас есть подозреваемый. Подумал, что вы обрадуетесь этой информации, вот и решил зайти, сказать лично. — Вот как? Здорово. — Минхо продолжает механически улыбаться. — Ну, присаживайтесь. Чай, вода?  —  Сейчас не хочу пить, спасибо. Я всего на несколько минут заскочил. — мягко улыбается Чан, садясь на краешек кресло. — Но я бы захватил с собой вашу фирменную воду с огурцом, а то день впереди еще долгий. Я не слишком наглый?  — Нет, что вы. — мурлычет Минхо. — Счастлив быть полезным. Вы ведь здесь ради меня.  Чан представляет себя актером, на которого направлены все прожекторы. Это время главной роли в его жизни: если у актеров это Гамлет или Джульетта, то у Чана это человек, который не подозревает собеседника в убийстве. Он улыбается Минхо и легонько гладит его кошку, сидящую рядом. Лицо Минхо смягчается, и он садится напротив, скрещивая ноги.  — Как ваша травма? — спрашивает Чан, перетаскивая себе кошку на колени.  — Какая? — хмурится Минхо. — Вы про ногу? Все в порядке, это не стоило внимания. Небольшое растяжение.  — А как вы себя в целом чувствуете? Я имею в виду морально.  Минхо хрипло смеется, и этот звук похож на проржавевшую машину, которую тяжело завести. В нем нет ни искренности, ни веселья, ни даже следов жизни. Отсмеявшись, Минхо начинает склабиться, как дикое животное.  — А вы как думаете? Наверное, лучше всего подойдет слово “ничего”. Я больше не хочу жить. Я просто буду сидеть и ждать собственной смерти.  Чан не успевает ничего ответить, потому что тишину разрезает телефонный звонок.  — Черт, это важное. С работы. — нервно говорит Минхо, вставая с кресла. — Простите, я отойду.  Спустя пару секунд Чан остается в помещении один. Через окно он может Минхо, который ходит туда-сюда по газону, кивая головой. Тихо, словно боясь спугнуть сам дом, Чан идет на кухню. Как и весь остальной дом, она выглядит голой. Здесь невозможно представить хаос из муки и раздавленных ягод после попытки испечь вишневый пирог или взрыв кастрюли из-за неправильно сваренной карамели. Этот дом никогда не был уютным, потому что его владелец не любил людей и жизнь. Слегка касаясь пальцами мертвенно-холодной столешницы, Чан подходит к фильтру с водой. Наклонившись, Чан нюхает воду, чувствуя себя дураком. Ничего. Стоит проверить кухонный шкафчик. Он приподнимается на цыпочки, но этого оказывается недостаточно; дурацкая планировка. В попытке приподняться еще повыше, Чан теряет равновесие и чуть не падает, но вместо этого лишь роняет свой пропуск, который, будто назло, летит под кухонный остров.  — Да иди ты нахуй. — шепчет себе под нос Чан, опускаясь на колени. Беглый анализ показал, что под островом и полом есть небольшое расстояние, но рука Чана туда не влезает. Придется двигать всю конструкцию. Пожалев, что с ним нет Чанбина, Чан толкает гладкую поверхность плечом. Это срабатывает: неохотно, с тихим шелестом остров отъезжает на пару сантиметров. Чан напрягся и толкнул остров посерьезнее. Увидев край своего пропуска, он облегченно выдыхает, потянувшись к нему рукой, пока кое-что не перехватывает его внимание. Красные пятнышки, похожие на конфетти, которые были рассеянно разбросаны во время большого праздника, а затем забыты. Но Чан прекрасно знает, что никакого праздника здесь не было. Это следы крови. Дрожащими руками он выхватывает телефон и делает пару снимков, тут же быстро убирая его. Сердце бьется где-то в ушах, пока Чан двигает конструкцию на место.  — Господин следователь? Что случилось? — Минхо заходит на кухню, когда Чан окончательно ставит остров на место. Его руки все еще трясутся, и он не уверен, что сможет скрыть это от Минхо. — Зашел попить, случайно уронил пропуск. Все уже достал. — отвечает Чан, поглаживая угол столешницы. — Как ваш звонок?  Минхо внимательно оглядывает его с ног до головы. Слегка поджав губы, он отвечает:  — Все в порядке.  — Тогда я наверное пойду. — мягко говорит Чан. — Мне тоже поступил срочный звонок с работы.  — Вот как. — сухо отвечает Минхо. — Я налью вам воды, как обещал. Подождете в гостиной?  Пока Минхо шуршит на кухне, Чан не может найти себе места. Он близок к развязке, и от этого должен быть счастлив, но внутри у него тошнтворное предчувствие того, что это дело просто так не кончится. Что-то в Минхо говорит о том, что он способен на страшные поступки, и явно не собирается так просто сдаваться в руки правосудия; иначе ради чего он все это затеял и пошел на такие риски? Пытаясь унять нервную дрожь, Чан смотрит на детские фотографии, стоящие над камином. На всех фотографиях узнается Минхо, у которого с детства очень въедливые глаза, наполненные подозрением.  — Как я вам ребенком? Хотели бы со мной понянчиться? — Минхо возникает совершенно беззвучно, протягивая Чану красивую стеклянную бутылку.  — Почему здесь нет детских фото Джисона? — спрашивает Чан. Вода жжет его пальцы, и Чану не терпится сдать ее в лабораторию.  — Какой вы наблюдательный. — небрежно говорит Минхо. Секунду он молчит, думая над чем-то, а затем на его лице появляется гадкая ухмылка, которую он быстро прячет. — Джисон из абьюзивной семьи. Это была одна из причин, по которой он переехал. У него нет счастливых воспоминаний о детстве.  — Вот как. — медленно говорит Чан, ощущая горький привкус во рту. Минхо поворачивается к нему лицом, на котором буквально горят глаза. Он выглядит вдохновленным, будто давно ждал этого момента.  — Помните Сынмина? Старшего брата Чонина? — Я… да. — осторожно говорит Чан, прижимая бутылку поближе к груди. Минхо делает шаг к нему еще ближе, и их лица разделяют считанные сантиметры. С такого расстояния Чан ощущает легкий запах лекарств от Минхо и видит нехороший огонек в его глазах.  — К сожалению, всегда был очень плохой семьей. — безмятежно говорит Минхо. — Я понимаю, что на него многое свалилось, но на его месте и собака бы справилась получше. Думаю, это была одна из причин, по которой Чонин был так близок с Джисоном.  — Возможно. — уклончиво говорит Чан, не понимая, к чему Минхо ведет на этот раз. — Чонин очень одинокий и несчастный мальчик. — продолжает Минхо с легкой мечтательной улыбкой, будто рассказывает о чем-то далеком и приятном. — Мне однажды пришлось его откачивать после попытки самоубийства.  — После чего? — шокированно переспрашивает Чан, пытаясь понять, не ослышался ли он. Каким-то чудом он удерживает будущие улики в руках.  — Ой. Это был секрет.— Минхо театральным жестом прижимает ладонь к губам. На его лице нет даже ничего похожего на раскаяние, зато есть удовлетворение. — Сынмин просил меня никому не говорить, но что уж теперь поделаешь. Будете хранить эту тайну вместе со мной.  — Когда это было? — Чан пытается собраться с мыслями, но они распадаются на части, в каждой из которых есть что-то про Чонина.  — Совсем недавно. — пожимает плечами Минхо. — Если не ошибаюсь, за пару дней до вашего приезда. — Я пойду. — быстро говорит Чан. — Пора на работу. Хороших выходных вам, Минхо.  — И вам, господин следователь. — Минхо опирается плечом о дверной косяк. — Берегите своих близких. Вы никогда не знаете, сколько им осталось.

***

В передаче важной информации существует несколько факторов: что за информация, кому ты говоришь и когда ты это говоришь. На взгляд Минхо, последний пункт был самым важным. Сегодня он был доволен собой: все прошло даже лучше, чем он ожидал. Лицо этого следователя после того, как он рассказал ему их с Сынмином маленький секретик, заслуживало того, чтобы оттягивать этот момент. С каждым их разговором Минхо все глубже загонял его в бутылку, и теперь, судя по всему, осталось только немного взболтать и закрыть крышкой. Кристофер Бан Чан определенно на грани того, чтобы сойти с ума и послать все к чертям, включая расследование смерти Джисона. Минхо со вздохом отошел от окна, из которого наблюдал за ушедшим следователем. Воспоминания о Джисоне заставляли его ощущать что-то сильное, тревожное, сжимающее сердце в кулак. Он никогда не умел описывать свои чувства, а зачастую и вовсе ничего не испытывал, но но он всегда вспоминал Джисона, пока лежал ночью без сна в пустой и холодной кровати. Была ли это любовь? Минхо боялся это признать. Он считал чувства к другим непростительной слабостью. Все люди были одинаковыми внутри: Минхо вскрывал достаточно тел, чтобы подтвердить, что еще ни у кого он не видел души или некого внутреннего сияния. Только уродливое мясо, жир и органы. Если быть честным, то люди были отвратительны внутри, хоть Минхо и восхищало количество деталей, с которым мироздание создавало человеческий организм, похожий на совершенную машину.  Но Джисон… Был особенным. Минхо так никогда и не смог его понять, хоть и пытался изо всех сил. Он мог раздражать своей шумностью, безалаберностью, несерьезным отношением к жизни, но когда он уходил, Минхо невероятно остро ощущал его отсутствие. Ему нужен был Джисон. Он был таким слабым и открытым миру. Как обнаженный нерв. Минхо просто хотел его защитить, стать его броней от внешнего мира. Джисон всего лишь должен был понять, что ему никогда и ни с кем не будет лучше, чем с Минхо и больше не пытаться уйти. Но уже поздно. Он попытался уйти и получил то, что заслуживал. Минхо тихо кладет руку самому себе на грудь, на место, куда ее часто клал Джисон, когда спал. Собственная кисть ощущается чужеродной и холодной. Минхо сглатывает тяжелый ком, который образовался в горле. До смерти Джисона он и не подозревал, что может ощущать себя одиноким. Он много раз пытался понять, что за бетонная плита на его груди возникала каждый раз, когда он смотрел на смеющийся профиль Джисона, и только после его смерти понял, что это на самом деле было. Это действительно была любовь. Просто для того, чтобы ее осознать, потребовалось воткнуть нож Джисону в сердце собственными руками. Он не боялся выдать себя. Люди всегда знали Ли Минхо как сдержанного на эмоции и холодного человека, поэтому с этим проблем не должно было возникнуть. Тем более, что местная полиция в лице Хенджина и Чанбина представляла собой две стороны одной и той же непроходимой тупости. Но ему не пришлось даже притворяться скорбящим. Смерть Джисона заставила его испытать боль нелепой силы, унизила его, показав ему, что он тоже обычный человек, который может страдать. Но даже так Кристофер Бан Чан начал о нем-то догадываться. Он всегда смотрел на Минхо так, будто видел его голым, задавал ему неудобные вопросы вместо того, чтобы высказать ему свое сочувствие и исчезнуть. Добрался до Сынмина, на котором держалось все алиби. Неважно, сколько списанных ампул подмешивал ему в воду Минхо: он оказался гораздо крепче, чем представлялось. Достойный соперник. Это возбуждало Минхо. Он редко испытывал к кому-то симпатию, но Кристофер Бан Чан вызывал у него по крайней мере уважение. Его целеустремленность, твердость, которая маскировалась за внешней приветливостью, умение притворяться дураком, когда было надо. Снаружи он сколько угодно мог казаться улыбчивым добряком, идиотом, у которого в словарном запасе есть только “мне очень жаль”, но внутри он явно таким не был. Жаль, что и у такого человека были свои извращенные изъяны. Минхо считал себя талантливым человеком не только за хирургическом столом: он всегда прекрасно видел, когда другие чего-то желали. Когда люди чего-то или кого-то хотят, это всегда можно прочесть по глазам. Собственная наблюдательность сыграла Минхо на руку, когда он заметил чего, а точнее кого хочет Чан. Он видел, как тот буквально вьется вокруг Чонина, зажимая змеиные кольца, а затем однажды увидел их вместе ночью в баре. Его это не особо удивило; он всегда подозревал, что Чонин рано или поздно будет использованным. Мальчик был красивым, но одиноким и недолюбленным, цепляющимся за всех, кто оказывал ему внимание. Ему повезет, если он сможет использовать Чонина как рычаг влияния, потому что не исключена вероятность того, что следователь просто любит развлекаться с молодыми мальчиками; Минхо знал достаточно таких людей. Но судя по всему, у него получилось ухватить следователя за яйца, и теперь он просто так их не отпустит. Чего только стоили  сопливо-тоскливые взгляды, которые он бросал на Чонина, когда думал, что никто не видел: прямо как собака, которая ждет хозяина. Минхо ненавидел собак. А сумма денег, которую он оставил бармену в обмен на обещание, что никто не скажет, что он был здесь с Чонином? Минхо только крякнул, когда увидел количество банкнот. Кристофер Бан Чан определенно знал, что поступает неправильно и сильно боялся, что все узнают о нем правду. Но этот, самый ценный кусок информации, Минхо припасет на десерт. Еще не время. Минхо идет в сторону кухни, тщательно подавляя воспоминания о кровавых разводах на полу. Он не хочет об этом думать, а значит не будет. Но некоторые вещи оказываются все-таки сильнее него, поэтому уже при входе его голова начинает болезненно пульсировать; кажется, что как только он заглянет за угол стола, он снова увидет Джисона, лежащего в луже крови с темным месивом на месте живота и грудной клетки. Вздрогнув, Минхо быстро проходит к раковине, но что-то отвлекает его внимание. Пятна крови на полу? Откуда? Он наклоняется так быстро, что чуть не падает. Это действительно кровь, Минхо ни с чем ее не спутает: застаревшая, темная, явно оставшаяся на полу с того дня. Но этого не может быть: Минхо мыл пол кухни с тех пор примерно каждый день. Но он никогда не мыл под кухонным островом, потому что туда не влезала ни швабра, ни даже рука. Он ощущает, как на шее выступает холодный пот, когда вспоминает, что Кристофер Бан Чан двигал кухонный остров; говорил, что искал свой пропуск. По всей видимости, он не задвинул его до конца. Вот почему он так странно смотрел на Минхо и торопился уйти: он все понял. Сложил два и два. Все-таки добрался до Минхо первым.  — Какая же ты сука. — визгливым голосом говорит Минхо в полном одиночестве. Вот тварь. Этот ублюдок и педофил теперь точно потирает руки, зная, что спокойно посадит Минхо в тюрьму. Но он так просто не дастся в руки правосудия, дажи если они отрастят когти. И уж тем более он не собирается сдаваться в руки человека, которому самому самое место в тюрьме. Минхо трясет от злости, когда он вспоминает, как Кристофер Бан Чан пожелал ему приятных выходных перед тем, как уйти.  — Я устрою тебе приятные выходные, сука. — выплевывает Минхо, вставая с корточек. Больше нет смысла торговаться информацией. Настало время действовать. Он повысит ставки до максимума, и следователю придется принять его условия. — Я устрою тебе такие выходные, что ты их никогда не забудешь.

***

Чан невидящим взглядом смотрит поверх руля в лобовое стекло. Перед его глазами простирается улица, пробегающая между заборами и деревьями, но все, что он видит, это лицо Минхо, наполненное непонятной ему радостью, с которой он говорил о самоубийстве Чонина. Он пытается представить себе Чонина, точнее вытащить его из своих воспоминаний, но теперь он может видеть только его новую версию, из которой внешние злые силы вытащили жизнь, оставив только пустую оболочку. Реальность распада снова прикоснулась к затылку Чана своими ледяными пальцами. Он сам помнит это ужасное ощущение собственной смертности, слабости перед чем-то фатальным и неконтролируемым. Жалость, которая бултыхалась в горле Чана темными водами, относилась как к Чонину, так и к нему самому. Чонин был тихим и мечтательным подростком, который любил цветы и грезил о человеке, который будет о нем заботиться, будет держать его в своих руках. Сердце Чана скручивается в болезненный узел от мысли о том, что в какой-то момент Чонин просто не смог вынести груза собственной жизни. Что ему было настолько одиноко, что он не увидел другого выхода. И что когда он все-таки смог поверить Чану, появившемуся из ниоткуда, последний с неистовой и фанатичной жестокостью оскорбил его и разбил ему сердце. Борясь с тошнотой и учащенным сердцебиением, Чан тихо заводит машину. Он так сильно ненавидит себя, что впервые в жизни понимает людей, которые добровольно наносят себе увечья. Ему хочется оставить на теле болезненную засечку, которая бы напоминала о том, как он сам был жесток с сердцем другого человека: ожог от сигареты или глубокий порез лезвием. Прошло меньше месяца с того момента, как Чонин пытался покончить с собой, а Чан с наслаждением насыпал соли в свежую рану одиночества и боли. Если бы он только знал раньше о том, что с Чонином нужно быть аккуратнее, как с дорогим фарфором, то смог бы удержать все эти злые слова в себе. Чан бессильно бьет кулаком по рулю. Неожиданное воспоминание заставляет его затормозить прямо посреди дороги. То утро, в которое он искал аптечку в доме Чонина, а она оказалась спрятана в сейфе; Сынмин сказал ему, что это из-за каких-то опасных лекарств, а Чану было достаточно все равно, чтобы поверить. Ведь там не было никаких сильных лекарств, да и никто не отдал бы учетные препараты Сынмину домой. Это был блеф, потому что Сынмин действительно по какой-то причине хотел сохранить эту попытку самоубийства в тайне. Абьюзивная семья. Чан прикусывает нижнюю губу и снова начинает ехать, надеясь, что его не разорвет от внутреннего давления прямо в машине.  Вечер выдался очень ветреный: рваные облака бежали по темному небу с такой скоростью, будто за ними кто-то гнался. Чан опустил нос в воротник толстовки, поеживаясь от кусачей прохлады. Если верить сообщению Хенджина, то он будет через три минуты. Наполненный волнением и тревогой, Чан не мог сидеть, поэтому ждал его снаружи. Задрав голову, он бесцельно разглядывает звезды, которые выглядят невероятно яркими и четкими. Чана всегда немного пугали даже мысли о том, насколько все бессмысленно в рамках Вселенной, где они пребывают в абсолютном одиночестве на расстоянии многих световых лет от любой звезды. От этих мыслей можно сойти с ума, можно стать циником и нигилистом, а можно попытаться придать смысл своей маленькой жизни. Найти другого, такого же потерянного человека и сделать его жизнь лучше. Спасти его. В этой жизни вообще ничего не имеет смысла, кроме любви, неожиданно понимает Чан. Ничего, кроме любви не может помочь пережить это безумие, которым является жизнь среди бесконечности. Это простое открытие так поражает его, что Чану приходится присесть прямо на корточки. В этом мире есть монстры, но в этом мире есть и любовь; и когда эти монстры придут по твою душу, именно любовь станет твоим щитом. И ведь на самом деле, Чан уже нашел свой щит. Желание склеить сердце Чонина настолько мучительно, что Чан готов прямо сейчас доползти до коленях до любого места, где ему пообещают возможность извиниться перед Чонином и все исправить. Возможно, его любовь была безнравственной, но она была искренней. В этом был весь он, Кристофер Львиное Сердце: преданность и мазохизм были для него неразделимы. Но он не успевает ничего сделать, потому что слышит звук подъезжающей машины. Хенджин вышел из нее неуверенно, немного пошатываясь, будто был пьян или сильно устал. Скорее второе.  — Ну? — нетерпеливо спросил Чан. Хенджин неловко пожал плечами, избегая его взгляда.  — Да. — просто ответил он. — Ты был прав. Это Минхо пытался тебя отравить. Мы нашли смесь из сразу нескольких препаратов.  Нет ничего более унизительного, чем смириться с собственной обыденностью; именно это и произошло с Хенджином. С рождения он купался в комплиментах собственному интеллекту и внешности, с детской непосредственностью полагая, что взрослые ему не врут. Самый способный ученик, самый яркий студент, талантливый молодой специалист. Вера в собственную одаренность вела Хенджина по жизни, как путеводная звезда. Вплоть до приезда Чана его жизнь напоминала сбор наклеек за хорошо сделанное домашнее задание. Он всегда был любимчиком. Сейчас, прижимая к груди доказательства собственной тупости, Хенджин чувствует себя снова ребенком, но этот раз тем, кому не дают никаких наклеек. То, что казалось ему абсолютно глухим делом, настоящей головоломкой, собралось в руках Чана буквально за месяц. Хенджин сглатывает горький комок в горле. Это просто унизительно. Гораздо проще было, когда Чан был слабым и больным под воздействием лекарств, потому что тогда Хенджин чувствовал себя лучше на его фоне, как бы это не звучало. Он не был плохим человеком, но был достаточно тщеславным, хотел всегда обладать преимуществом и в любых отношениях любил держать эстафетную палочку, убедившись в том, что партнер в чем-то ему проигрывает. В случае с Чаном палочка была на противоположной стороне. Эго Хенджина зудело, доставляя ему дискомфорт. Он действительно умел заботиться о тех, кто слабее его, но не знал, что делать с теми, кто был сильнее, и боялся их.  Минхо он недолюбливал по той же причине. Хенджину всегда казалось, что тот смотрит на него со смесью презрения, насмешки и тайного знания о том, что на самом деле Хенджин лишь притворяется крутым. Он как будто был способен заглянуть в его самую суть, зайти за фасад гения и популярного парня, чтобы обнаружить там напуганную посредственность.  — Понятно. — спокойно ответил Чан. В его невозмутимости было что-то пугающее. Есть люди, которые лают, но не кусаются; есть те, которые не лают, а кусают без предупреждения. Чан не относился ни к одним из них, и это смущало Хенджина. Он боялся того, что за этим действительно может скрываться. И это была одна из причин, по которой он так и не подошел к Чану, чтобы узнать правду о том, что произошло между ним и Чонином. — Подойди, я тебе кое-что покажу.  — Это… кровь. — слабым голосом сказал Хенджин, ненавидя сам себя за то, как глупо и по-детски это прозвучало. Чан кивнул, убирая телефон, на котором было фото кровавых брызгов.  — Дома у Минхо. Нам нужно будет забраться туда, сделать фотографии получше, возможно, каким-то образом сделать соскоб на анализ. И просто хорошо бы обыскать весь дом еще раз.  Хенджин обхватил себя руками, неожиданно чувствуя себя замерзшим, будто он вышел без куртки в обманчивый октябрьский день, который выглядит ясным, но пробирает до костей. Дом Минхо стоял напротив его дома, он знал его с детства, он даже однажды нес его на спине, когда тот неудачно упал с велосипеда. Несмотря на то, что они никогда не были друзьями, Минхо казался ему такой же стабильной и неотъемлемой частью жизни как старый диван в цветочек, который стоял у Хенджина в гостиной. Мысль о том, что он всю жизнь махал со своего крыльца рукой убийце, заставила Хенджина испытать головокружение, а также настоящий страх. Это был не тот страх, который он испытал, когда в тринадцать лет наткнулся на гадюку в лесу, а что-то более темное и глубокое. Страх перед абсолютным злом, которое было невозможно понять. Перед его глазами проносится Минхо ребенком, затем подростком, затем уже взрослым человеком все с тем же спокойным и безмятежным лицом, на котором всегда была небольшая вежливая улыбка. Ничего в нем не выдавало того, что в один вечер он возьмет кухонный нож и провернет его в чужом животе, а затем попытается отравить следователя.  — Завтра буду ждать тебя утром в участке. — заканчивает свою мысль Чан. — Я знаю, что ты брал выходной, но теперь есть дела поважнее. Все фото, которые у меня есть, я тебе скину. Будь готов к тому, что действовать надо будет быстро.  — Ты остаешься на ночь? — уточняет Хенджин перед тем, как уйти.  Чан кивает ему с усталой улыбкой. Он пообещал Чанбину, что отсидит с ним ночное дежурство. Если бы Чанбин знал, как Чан обрадовался этой перспективе, он бы покрутил пальцем у виска и посвистел для убедительности; но Чан действительно не хотел оставаться наедине со своими мыслями. Он сделал уже достаточно импульсивных поступков.  Когда Хенджин подъезжает к дому, он видит свет на крыльце напротив: Минхо куда-то собирается. Он уже спускается по ступенькам в огромной джинсовке, рукава которой заканчиваются значительно ниже его ладоней. Минхо подходит к своему автомобилю, когда перехватывает на себе взгляд Хенджина и поднимает руку в знак приветствия. Хенджин, который все еще не может смириться с новой реальностью, поднимает в ответ свою, ощущая себя так, будто это все ему снится. Забыв посмотреть под ноги, он спотыкается об ступеньку, из-за чего Минхо улыбается, качая головой. Все абсолютно нормально, если не считать того, что теперь Хенджин знает о том, что Минхо чудовище. Он еще некоторое время стоит на крыльце и провожает глазами машину Минхо, опираясь о перила. Когда точка его БМВ (Хенджин до сих пор не понимает, на какие деньги Минхо купил себе этот автомобиль; возможно, ему тоже стоило поступить в медицинский) исчезает в конце улицы, он со вздохом заходит домой, тут же снова спотыкаясь о разбросанную обувь сестры и мужские кеды. По всей видимости, сегодня у них ночует Чонин. Почему-то от этой мысли Хенджину становится спокойнее на душе. 

***

Чонин яростно возит шваброй по полу, как будто вместе со грязными пятнами от чужих следов можно убрать всю муть из души и головы. Его старший брат всегда говорил: “не знаешь, чем заняться? помой пол”. Чонин не знает, чем ему заняться с того момента, как Чан оставил его на пляже; все ежедневные действия резко потеряли смысл, и по ощущениям он мог бы уже перемыть полы во всем городе. В блестящей плитке он видит собственное отражение, но оно слишком неясное, чтобы что-то разобрать. Или это пелена в его глазах от того, что он опять плакал? Шмыгнув носом, Чонин с грохотом отставляет швабру. Он не может хоронить себя заживо из-за того, что у него не сложились отношения. В конце концов, у него еще вся жизнь впереди. Чонин толкает дверь, слегка ежась от вечерней прохлады, и выливает ведро грязной воды в соседнюю клумбу. Он не отказывает себе в удовольствии представить, что выплескивает это в лицо Чану. Разогнувшись, Чонин морщится от боли в пояснице. Господи, ему ведь всего лишь шестнадцать, а у него уже разбито сердце и, судя по ощущениям, спина. Он переводит взгляд на пустую в это время суток парковку, и вдруг его неожиданно охватывает страх. Внезапное ощущение того, что за ним следят, обхватило его как водоросли в диком озере. Вытирая вспотевшие ладони о собственные джинсы, Чонин вглядывается в парковку до рези в глазах, но она совершенно пустая и темная. “Хватит на меня смотреть” хочет сказать Чонин, но даже не знает кому или чему. Сглотнув, он поспешно возвращается в магазин, быстро доходя до своего стула у кассы. В голове появляется шальная мысль написать Сынмину и попросить его встретить Чонина с работы. Тот бы поныл, но встретил. Глупости. Чонин трясет головой. Он просто устал.  Экран телефона освещает лицо Чонина, пока он листает собственные диалоги. Если бы сейчас кто-то смотрел на него со стороны, то заметил бы отсутствие жизни в глазах, опущенные уголки рта и другие признаки, свидетельствующие о том, что Чонин не в порядке. Но заметить было некому. Он всегда смутно подозревал, что его исчезновение заденет людей примерно так же сильно, как внезапное прекращение работы паблика со смешными картинками в интернете: они немного расстроятся, но вскоре пожмут плечами и продолжать жить дальше. Даже его друзья сейчас мыслями явно не с ним. Сегодня первое свидание Йеджи и Феликса. Чонин рад за них, но в то же время он ощущает грусть и страх того, что он никогда не сможет найти человека для себя; что ему в этом спектакле выпала роль человека, который подбрасывает конфетти и лепестки цветов на заднем плане, пока на переднем счастлив кто-то другой. Отчаявшись, Чонин открывает даже диалог с Сынмином. Пусто. Было глупо даже мечтать о том, что кто-то вспомнит о нем этим обычным вечером. Чонин роняет голову на руки и позволяет себе утонуть в горе, откуда его вытягивают неожиданные воспоминания о Бомгю и его расслабленных, но уверенных прикосновениях. Кристофер Бан Чан все равно скоро уедет, больше никогда не повернув головы в его сторону, а это значит, что Чонин может попытаться стать счастливым с другим человеком. Он думает о Бомгю, его ленивой улыбке и комфорте, который дарило его присутствие. Вместе они могли бы играть в видеоигры, есть пиццу и трахаться, сколько влезет. Немного подумав, Чонин быстро пишет сообщение. 

Чонин

привет

я могу сегодня прийти?

Бомгю привет)) да, супер  во скок?  Супер. Кто-то действительно будет рад видеть Чонина. Улыбнувшись этой мысли, он начинает печатать ответ, но его отвлекает звон колокольчиков, известивший о приходе покупателя и легкое ощущение страха, спускающееся по позвоночнику. “отвечу позже”, быстро отправляет он Бомгю и поднимает голову резким движением, от которого болит шея. Чонин ощущает легкое облегчение, когда видит, что это всего лишь Минхо, а не какой-нибудь маньяк, наблюдавший за ним.  — Привет. — бурчит Чонин, снова опуская голову на руки. Он ужасно устал, и ему все равно, что подумает Минхо. Захочет пожаловаться его начальнику — полный вперед. Все равно в этой работе из привлекательного был только работающий вентилятор, и возможность брать перерыв, когда захочется.  Он погружается в нечто похожее на тяжелую, холодную дрему, из которой его вырывает чья-то рука, гладящая его по голове. Чонин буквально подскакивает от неожиданной ласки, уставившись на Минхо большими глазами. Тот смотрит на него с сочувственной улыбкой, а на дне его глаз прячется откровенная жалость.  — Тяжело?  — Очень. — признается Чонин.  Минхо хмыкает, положив мелочь на прилавок. Рукав его джинсовки почти полностью прикрывает банку газировки, которую он купил. Чонин вяло думает о том, что в такой куртке удобно воровать. — Ну… пока? — неловко говорит Чонин, потягивая себя за ухо.  — Во сколько ты закрываешь магазин? — резко спрашивает Минхо. Чонин хмурится, поворачиваясь к часам. На них оказывается значительно больше времени, чем он думал.  — Через двадцать минут, а что?  Минхо пожимает плечами. — Я подумал, может ты захочешь прогуляться со мной?  “С какой стати” хочет сказать Чонин, но вместо этого спрашивает более вежливо: — Зачем?  — Мне часто бывает одиноко. — неожиданно говорит Минхо. — Я имею в виду, после смерти Джисона. На самом деле, мне не очень была нужна эта газировка. Просто до смерти захотелось поговорить хоть с кем-то. Одиночество на самом деле невыносимо, понимаешь, о чем я? О, как же Чонин понимает. Ему немного странно слышать это от Минхо, который казался ему всю жизнь человеком, заточенным под одиночество, но сейчас ему тоже до дрожи в руках нужна какая-нибудь компания.  — Да, давай.  — Я подожду тебя снаружи. — улыбается ему Минхо. Он выходит совершенно бесшумно, и если бы не его силуэт за стеклом, можно было бы подумать, что он даже не приходил.  Чонин закрывает кассу, выключает свет и запирает внешнюю дверь; сигнализации здесь нет, да и воровать особо нечего. Спиной он чувствует на себе неотрывный взгляд Минхо, и когда Чонин оборачивается, тот действительно с любопытством разглядывает его, склонив голову набок. Что-то в Минхо и правда похоже на огромного кота. Чонин бегло вспоминает аниме, которое любил в детстве. Обычная школьница спасла жизнь коту, который оказывается принцем и похищает ее в кошачью страну, чтобы она стала там принцессой. Минхо наверняка бы тоже понравилось это аниме. Кошачий принц. Так похоже на него.  Даже рука Минхо, трогательно высовывающаяся из-под рукава, похожа на кошачью лапку. На одном из пальцев, кончиками которых Минхо удерживает жестяную банку с колой, поблескивает узкое золотое кольцо. У Джисона было такое же: пара купила себе эти украшения буквально за несколько месяцев до его смерти. Минхо так и не снял его, как будто если оставить его на пальце, то можно сделать вид, что все нормально, а Джисон просто вышел погулять. Чонин понимал его: он так никогда и не вернул Чану толстовку, в которой ушел из его дома. С того момента по ощущениям прошла уже целая жизнь, Чан наверняка ненавидит его, но Чонин продолжал спать в обнимку с этой толстовкой. Если крепко зажмуриться и положить на нее щеку, можно представить, что Чан никуда не уходил и лежит рядом.  — Будешь? — Минхо протягивает ему банку. Пожимая плечами, Чонин отхлебывает, глядя себе под ноги. Асфальт слегка сырой от прошедшего дождя, а в воздухе ощущается холодная влажность. Скорее всего, скоро снова начнется ливень: Чонин может почувствовать эту общую тревогу в воздухе. Но, возможно, это его собственная.  — Как жизнь? — спрашивает Минхо, когда они начинают идти, слегка соприкасаясь плечами. Он уводит их от площади, сворачивая на тихую дорогу возле жилых домов.  — Бывало и лучше. А твоя? — Да и моя. — Минхо слегка улыбается, толкая Чонина плечом. — Как был скрытным, так и остался? Не расскажешь своему другу детства Минхо, что тебя так тревожит?  Чонин жует нижнюю губу, раздумывая над ответом. С одной стороны, он и правда не любит делиться личными проблемами. А с другой — это же Минхо, он буквально его вырастил. Он спас ему жизнь. Если бы не Минхо, Чонина бы сейчас просто не было. Но он не успевает ничего сказать, потому что Минхо снова начинает говорить.  — Дай угадаю: это как-то связано с этим следователем из города?  — Откуда ты знаешь? — шокированно переспрашивает Чонин.  Минхо пожимает плечами, продолжая улыбаться.  — Я наблюдательный. Тебе наверное грустно из-за того, что он скоро уедет?  Чонин сжимает зубы, стараясь не задерживаться на этой мысли. Ему не просто “наверное грустно”. Для него это конец той версии жизни, в которую он уже успел поверить. Глаза начинают подозрительно гореть, а в горле появляется едкий комок.  — Ну, не плачь. Вот, попей еще. — Минхо неловко засовывает газировку ему в руку. Как и Сынмин, он никогда не умел утешать людей, поэтому когда Чонину в детстве было грустно или больно, он тихо плакал в углу один, зная, что ждать поддержки бесполезно.  — Мне правда очень грустно из-за того, что он уедет. — признается Чонин, покачивая банку в руках. Его язык слегка вяжет.  — Вы стали близкими друзьями? — продолжает спрашивать Минхо, толкая его плечом, чтобы они свернули в узкий проулок около жилого сектора.  Чонину кажется, что ему становится трудно соображать. У него совершенно нет сил, чтобы выдумывать что-то про дружбу. Мысли становятся тяжелыми и неповоротливыми, словно большие киты. — Я люблю его. Он тоже говорил, что любит меня… раньше.  — Любовь это очень серьезное слово. — задумчиво отвечает Минхо. — Что между вами было, чтобы ты мог так говорить?  — Все. — твердо отвечает Чонин. Ему не хочется вдаваться в детали, а те, которые уже есть, ускользают из его памяти, оставляя в голове звенящую пустоту.  — Как интересно. Скажи-ка мне вот что, вы с ним спали? — Минхо снова бодро толкает его плечом в сторону какого-то темного проулка. Чувствуя себя овцой на выпасе, Чонин плетется за ним.  — Ну типа того. — неохотно отвечает он. Минхо истерически хихикает, будто эта информация каким-то образом меняет его жизнь. Возможно, он просто смеется над Чонином. Ну и пусть. Ему уже все равно. Каждый шаг дается все тяжелее, и еще немного, и Чонин просто ляжет спать прямо в канаву. Наверное, надо будет взять больничный на работе.  — Ты шутишь надо мной. — весело говорит Минхо. Получив в ответ качание головой, он снова мерзко хихикает. — Не ожидал от тебя такого.  — Я правда люблю его. — тупо повторяет Чонин. — Он замечательный. Я никогда не встречал таких людей раньше.  — Ты еще очень молод. — с жалостью отвечает Минхо из-за его плеча. — В мире множество замечательных людей, которых ты еще мог бы встретить.  — Таких как Чан, больше нет. — с убеждением говорит Чонин. — Он умеет делать других людей счастливыми. Рядом с ним я чувствую себя нужным, потому что он стал первым, кто по-настоящему позаботился обо мне. Я всю жизнь мечтал встретить такого, как Чан, и теперь просто не могу его отпустить.  Последние слова Чонин договаривает уже в пустоту. Он недоуменно застывает на месте, понимая, что последние несколько метров шел в одиночестве. Минхо нет ни справа, ни слева от него. Чонин сглатывает, снова ощущая тот самый ужас, который ранее поднимался по его позвоночнику. Ему резко становится дурно, а собственные конечности наливаются свинцом. Не нужно было соглашаться на это приглашение Минхо; интуиция весь день говорила ему, что что-то не так, и она оказалась права. Когда его сзади за шею обхватывает чья-то рука, а к лицу прижимается вонючая тряпка, то Чонин уже даже не удивлен. Если бы его спросили, как ощущается смерть, то он ответил бы что это похоже на просмотр множества маленьких фракций собственной жизни, в каждой из которых он был одинок.  Зато теперь он точно знает, кто убил Джисона. Интересно, когда до этого догадается Чан, думает Чонин, и будет ли он скучать по нему, и это становится его последней мыслью перед тем, как темнота окончательно обнимает его.