Сикер и бариста

Зейлин заметила, что похудела. Она думала, что это из-за стресса. Жизнь среди автоботов — весёлая, но опасная. В каком-то дальнем уголке подсознания она подозревала, что Нексус причастен к этому, но убеждала себя, что потеря веса — это просто потеря веса. Его можно наесть обратно. Она не плакала, когда агент Фоулер рассказал ей об анализах и ужасной догадке, связанной с Нексусом. Она не ожидала этого. Но, наверное, догадывалась давно. — Теперь понятно, почему я так часто болела, — прохрипела она, облокотившись бедром о подоконник. — Мне жаль, — сказал Фоулер. Зейлин боялась смотреть на него. — Как это может быть опухоль? — спросила она. — Они обычно внутри. — У Рэтчета было какое-то длинное медицинское объяснение. Я запомнил только то, что Нексус влияет на клетки кожи и мышц, нарушая нормальные циклы деления. И твое тело создавало слишком много тканей как защиту от него. Нексус — не опухоль, а её причина. У него было близкое расположение к сердцу и доступ к его ритму, а опухоль сдавливала ткани… — Вот откуда у меня приступы, — Зейлин глубоко вздохнула, и в груди закололо. Она поняла, что перебила. — Простите. — Ничего, это всё, что я запомнил из рассказов Рэтчета, — ответил ей Фоулер. — Можешь потом у него уточнить. Если захочешь, конечно. — Не хочу. Уже без разницы. — Рэтчет денно и нощно ищет то, что тебя спасёт, — сказал Уильям. Зейлин была благодарна за то, что он пытался изображать надежду в голосе. — Всё будет хорошо. — Что там по результатам теста на родство? Они пришли? — Да, — голос агента звучал сипло. — Сайлас — мой отец? — Да. В горле встал ком. — Автоботы знают? — Да. Зейлин почему-то была уверена, что им он сказал раньше, чем ей. Но ей уже было настолько плевать, что её это пугало. — Можете передать им мои извинения? — За что? — Фоулер поперхнулся. — Сайлас чуть не убил автоботов и маму Джека. Я пойму, если они больше не захотят меня видеть. — Зейлин, — агент за несколько шагов пересёк палату и положил холодную руку ей на плечо. — Позволь мне сказать тебе кое-что. Мой отец умер десять лет назад. Знаешь, кем он был? Он отсидел десять лет в тюрьме за непредумышленное убийство в состоянии алкогольного опьянения. Я не пью с девятнадцати лет. По твоей логике, меня следовало бы уволить из агентов? — Нет, но… — А Оптимус и Мегатрон были почти братьями до войны. Значит, Оптимус и сейчас разделяет взгляды Мегатрона? Зейлин, мы не знаем, как всё так получилось, но факт остаётся фактом: Лиланд Бишоп — твой отец. Это не изменить ни артефактами, ни генетическими экспериментами. Я понимаю твой стыд лучше, чем многие. Но это пройдёт. Сейчас тебе нужно просто отдыхать. Ты уже звонила матери? Она наверняка волнуется. — Сегодня воскресенье, — усмехнулась Зейлин. — Она не ответит. — Работает? — Нет, она… — Зейлин накрыла тяжёлая волна стыда. — Она очень ответственный алкоголик. По будням она работает, ходит в магазин и созванивается со мной, но в выходные её не поднять, даже если будет пожар. Из её комнаты почти всегда тянуло вином. Я поэтому не пью. Когда Зейлин нашла в себе силы отвернуться от окна, она увидела, что Фоулер улыбается. Не как Балкхед — широко и от всей Искры, а маленькой, едва заметной улыбкой, как у Оптимуса. — В этом нет твоей вины. — Мне что-то не везёт с родителями, — вздохнула Зейлин. — О боже! — она внезапно вспомнила. Агент напрягся. — Мне надо позвонить папе. То есть… ну, небиологическому. — И как ты ему это скажешь? — спросил он. — Ты знаешь, как рассказать о тесте на родство, не привлекая автоботов и Сайласа? — …нет. — Вот и я нет. Придумаешь потом. Ключевое слово — потом. Сейчас тебе нужно просто отдыхать. А потом… — Меня положат под нож. Зейлин нащупала Нексус под больничной ночнушкой. «С тобой одни проблемы», — подумала она. Она была уверена, что артефакт не слышит её мыслей, но если в нём есть хоть капля интеллекта, он всё поймёт. — Нет. Для тебя найдут решение. Я тебе обещаю. Зейлин оглядела агента насмешливым взглядом. — Зачем вы обещаете, если не уверены? — Я уверен. — Вы хотите быть уверенным. Это не одно и то же. Сколько мне осталось жить с Нексусом? — Ты, — с нажимом сказал Уильям, сжав её руку, — проживёшь до восьмидесяти в окружении детей и внуков. С Нексусом или без. — Скажите прямо, агент. Я имею право знать, не так ли? Уильям помолчал, посмотрев на неё с таким стыдом и жалостью, что в Зейлин закипела злость. — Никто не знает на сто процентов, Зейлин. Но минимум полгода у тебя есть. Зейлин хотела ему верить. Но она не дура. Часто с такими сроками преувеличивают. А что, если Рэтчет не найдёт решения? Что, если ночью у неё случится приступ, после которого она больше не проснётся? Что, если она упадёт в обморок перед детьми и травмирует их на всю жизнь? Ей же… ей же двадцать три. Она не может так рано умереть. Такое случается с другими. С ней такого быть не может. — Ты выздоровеешь, ты слышишь меня? — повторял Фоулер. Скорее для себя, чем для неё. Зейлин знала, что у него нет детей. По возрасту она вполне могла бы быть его дочерью. Она тут же одёрнула себя. Нет уж, хватит с неё блуждающих отцов. — Слышу, — ответила она. — Я хочу побыть одна. Она посмотрела на пакет со свежей едой. В этот раз он принёс ей мандарины, молочный шоколад и много яблочного сока. — Спасибо за еду, агент Фоулер. — Позвони ребятам, — сказал Уильям, отпустив её руку. Зейлин сдержала всхлип, когда место, где была его ладонь, внезапно остыло. — Они хотят поговорить. — Я знаю. Когда дверь закрылась, Зейлин услышала, как по ту сторону Фоулер глубоко вздохнул. Она вытерла слёзы и достала телефон. Мама сегодня не ответит, но звонила она не ей. — Привет, дочь. Как раз думал о тебе сегодня. — Привет… — слово «пап» застряло у неё в горле. — Ты чего? Что-то случилось? Неужели Майкл Холл — не её отец? Неужели этот низкий, пухлый мужчина, который души в ней не чаял и в детстве, и сейчас, — не её семья? Нет. Этого не может быть. — Дочь? — Пап, — выдавила из себя Зейлин, захлёбываясь рыданиями. — Папа! — Зейлин, что случилось? Тебя обидели? Ты ранена? Не пугай меня, скажи, что произошло! — Ничего, — она икнула, наконец осознав, как это выглядит со стороны. — Я… — её диафрагма судорожно поднималась и опускалась. — Про… прости! — Ты ранена? — Н-нет. — Дом на месте? — Да. — Хорошо. Тогда я спокойнее, чем минуту назад. Не пугай меня так больше. Зейлин, всё ещё всхлипывая, угукнула. — Пап, — сказала она, когда немного успокоилась. — А где ты познакомился с мамой? Она всё ещё не верила. Раз в год она пересматривала семейный альбом. На первой странице была её самая первая фотография: мама и папа по обе стороны от светловолосого младенца в толстом конверте на ступеньках роддома. На этих фотографиях был не Сайлас. — В Сан-Хосе. Ты же это знаешь. Или забыла? — Пап, я… — Зейлин глубоко вздохнула. — Мне мама рассказала. Я знаю всю правду о своём рождении. Повисла пауза. Зейлин отодвинула телефон от уха, решив, что звонок сбросили. Но нет — он всё ещё был на линии. — Зейлин… сегодня воскресенье. Ты же знаешь, какая твоя мама по выходным, — его голос дрожал. — Пап, — рвано выдохнула она. — Я всё знаю. Пожалуйста, не притворяйся. Мне от этого только хуже. Майкл Холл молчал. Зейлин изо всех сил сжала губы. — Когда ты узнал? — Я всегда знал, — сказал он. — Твоя мама была на четвёртом месяце, когда я её встретил. — Но… зачем?! — Я хотел семью. И, — он усмехнулся, — честно говоря, я боялся, что другого шанса у меня не будет. И твоя мама не была против. — Но… но… как ты мог? Я же… не твой ребёнок. — Зейлин, ты моя дочь. Начиная с мизинца на твоей ноге и заканчивая последним волоском на голове. Я не знаю, кто твой биологический отец и, возможно, никогда не узнаю, но благодаря ему на свет появилась ты. И только за это я ему благодарен. У нас разная кровь, но ты всегда будешь моим ребёнком. Зейлин не могла дышать от слёз. Это правда. Майкл Холл — не её отец. Её второй родитель — Лиланд Бишоп. Человек, который хочет стать трансформером и создать какой-то свой новый порядок. Господи, за что ей это? — Или ты считаешь иначе? — голос её папы — пусть не биологического, но родного — охрип. Неужели он тоже плакал? — Нет! Конечно нет. Просто… — Зейлин запнулась. — Лучше бы я этого не узнала. — Когда-нибудь это всё равно всплыло бы, — сказал он. — Благо ты была здоровым ребёнком, но не дай бог тебе понадобилась бы серьёзная операция и меня бы спросили про наследственные болезни. Стоял бы как истукан. В голове тут же всплыли воспоминания о Сайласе. «Мой родной отец хотел бросить меня под нож», — с ужасом подумала Зейлин. — Да, — наконец ответила она. — Было бы плохо, если бы мне понадобилась операция. Но её всё равно положат под нож. Неважно — Сайлас или Рэтчет. Она всё равно умрёт. Рано или поздно. — Я люблю тебя. — И я тебя, дочь, — голос её настоящего отца сквозил теплом и заботой. Как же она хотела, чтобы он был рядом сейчас, а не за тысячи километров. — Ты будешь говорить с мамой? — Завтра. — Хорошо. Я тебе завтра ещё напишу. Как, кстати, там твой скейтбордист? Зейлин поперхнулась. — Кто? — Ты же говорила, что у вас в компании есть какой-то проблемный подросток, который учит тебя кататься на скейтборде. — А-а! — Зейлин едва успела вспомнить легенду, которую наговорила отцу. — Да, с ним всё в порядке, ведёт себя уже лучше. И я катаюсь уже не так плохо. А ещё меня парень недавно бросил. Точнее, я его. — Ты бросила Ноа?! Рассказывай! Зейлин улыбнулась и глубоко вздохнула, прогоняя остатки слёз. Она старалась не думать о завтрашнем разговоре.

***

Оптимус старался ходить по коридорам базы бесшумно. Он был лидером этого небольшого отряда и мог ходить где угодно и когда угодно, но порой боялся Рэтчета больше, чем Мегатрона. И пусть у его старого друга были благие намерения, он не стеснялся в выражениях, когда выгонял кого-то отдыхать. Если бы он ещё и сам выполнял собственные предписания по отдыху, цены бы ему не было. Оптимус двигался бесшумно, несмотря на рост и вес. В бытность архивистом он научился быть невидимым для менторов и других работников архива, чтобы брать — порой без должного разрешения — те датапады, которые были не для его оптики. А болезненная застенчивость лишь отточила навык не привлекать к себе лишнего внимания. «И сколько же воды утекло с тех времён», — с горечью подумал Оптимус, отпирая дверь отсека, где хранились старые медицинские датапады Рэтчета. Он должен помочь в поисках способа сохранить Зейлин жизнь. Она была молодой — даже по человеческим меркам, не говоря уже о кибертронцах. Даже самые долгие человеческие жизни для них были мгновением. Оптимусу было бесконечно тревожно, что жизни их юных друзей могут оборваться по их вине. Он хотел, чтобы их время пришло через много лет — в безмятежной старости. Оптимус был идеалистом, но не дураком. Он знал, во что втянул детей, когда они впервые заметили Бамблби и Арси. Но это было лучше, чем погибнуть от рук десептиконов. Из потока мыслей его вывел лязг металла и высокий голос: — Юникрон тебя дери, Прайм! На пол посыпались датапады. Шум был не оглушительным, но это было бы чудом, если бы Рэтчет его не услышал. — Что ты здесь делаешь? — спросил Оптимус, проведя оптикой по комнате, затем по сикеру. — И в такое позднее время. — Ничего я здесь не делал! — Старскрим попытался пройти мимо, но Оптимус положил тяжёлый манипулятор ему на плечо и развернул. — Ты всё ещё на испытательном сроке, — напомнил он. — Мне не спалось, — процедил Старскрим, брезгливо убрав чужой манипулятор. — Я имею право здесь находиться, не так ли? — Имеешь. И я, как лидер автоботов, имею право знать, чем здесь занимался солдат, находящийся под строгим наблюдением. Я не запрещаю тебе здесь быть, Старскрим. Но здесь много датападов с важными данными. Мне позвать Рэтчета для инвентаризации? Старскрим помолчал, затем с наигранно тяжёлым вздохом вытащил из субкармана датапад. Оптимус взял его и бегло просмотрел. — Это исследование Рэтчета насчёт Нексуса. — И что с того? Мне тоже выгодно, чтобы эта белковая не умерла раньше времени. Летать вы меня всё равно не отпустите. Последнее было сказано с подчёркнутой натяжкой. От Оптимуса не укрылось, каким взглядом на него посмотрел сикер. Он ждал, когда Прайм его исправит. — Ты не медик. — И ты тоже, — парировал Старскрим. — Но ты пришёл. — Зейлин мне дорога, — Оптимус сделал паузу, прищурившись. — Неужели тебе тоже? Он едва заметно вздрогнул, когда Старскрим поперхнулся. — Кто, она? Она белковая! Низшая раса! Она мне нужна только для полётов! — Старскрим сделал короткую паузу. — И вообще она дура. — Думаешь, есть способ безопасно извлечь Нексус? — Я не хочу, чтобы ей извлекали Нексус. Я хочу, чтобы она могла жить с ним без угрозы для жизни. — Это маловероятно. — Кибертронский артефакт в человеческом корпусе — тоже маловероятное событие. И тем не менее оно произошло. — И в конечном итоге это её убивает. На фейсплейте Старскрима мелькнула эмоция, которой Оптимус прежде никогда у него не видел. Она длилась долю секунды — но он её заметил. — И что нам делать, если или когда она умрёт? — Мы похороним её по человеческим традициям, — Оптимус не хотел об этом думать. — Это понятно, — Старскрим слишком резко махнул манипулятором. — Но что делать мне? Она умрёт — с кем я буду летать? Я вас изведу, поверь. — Я знаю, — нахмурился Оптимус. — Но мы не теряем надежды. Но если случится худшее, мы придумаем, что с тобой делать. — Не придумаете, — Старскрим скрестил манипуляторы и облокотился о стену. — Вы будете поглощены горем и ничего вокруг не заметите. А потом, когда я полезу на стены и попытаюсь полетать один, кто-нибудь из твоих автоботов продырявит мне крылья. И не смей это отрицать, Прайм. Всё так и будет. — Ты поможешь нам? — спросил Оптимус. — Поможешь сделать так, чтобы Зейлин не умерла? — Мне выгодно помочь, — ответил Старскрим, щёлкнув когтями. — Но я хочу найти способ, чтобы она осталась жива с Нексусом. Оптимус вздохнул. Он не хотел использовать свою власть таким образом. — Старскрим, — сикер вздрогнул от его тона, — сейчас ты под моим командованием. И я, Оптимус Прайм, лидер автоботов, приказываю тебе помочь сохранить жизнь Зейлин Холл — с Нексусом или без. Любыми способами, которые позволят ей дожить до старости в добром здравии, а не теми, что выгодны тебе. Я ясно изъясняюсь? Оптимус не любил говорить так. Он делал это лишь тогда, когда приходилось — чаще всего на поле боя или на военных собраниях, когда его доброту принимали за слабость. И каждый раз он надеялся, что это в последний раз. И каждый раз ошибался. — Вполне, — голос Старскрима был тише и ниже обычного. Он смотрел на стену за спиной Прайма, его окуляры что-то высчитывали. — Шлак. Это всё усложняет. Оптимус не стал спрашивать, что он имел в виду.