Сикер и бариста

Иметь такие проблемы со здоровьем для Зейлин было впервые. В больнице она была всего пару раз — и то ради справки о больничном. Теперь же она находилась здесь постоянно. На еду было грех жаловаться. Она была уверена, что это благодаря Фоулеру её кормят не одной лишь кашей. Но ей до смерти наскучило сидеть и лежать на одном месте днями напролёт. Работа у Зейлин была физически активной, поэтому редкие выходные она обычно проводила сидя на диване — дома или на базе. Но сейчас… сейчас ей хотелось гулять. За окном часто светило солнце, но в палату пробивались лишь редкие лучи. Ей принесли ноутбук, но после нескольких дней коротания времени за сериалами у неё начали болеть глаза. И сердце тоже. Но далеко не из-за Нексуса. Дети тоже её навещали, чему она была безмерно благодарна. Кто когда мог. Иногда приходили все вместе, но чаще — по отдельности. Автоботы тоже звонили. Чаще всего — Оптимус и Балкхед. С последним Зейлин любила разговаривать больше всего: он легко развязывал ей язык, и они могли болтать часами. С Оптимусом всё было спокойнее. Зейлин постоянно переживала, что отвлекает его от дел. Что у лидера автоботов есть заботы поважнее, чем она. Что он звонит ей из жалости. Возможно, так и было. Но она всё равно была благодарна за то, что её не забыли. Пока что. На часах было шесть вечера. Среда. Середина недели. Идеальное время, чтобы позвонить. Сказать, что Зейлин боялась до смерти, было бы чудовищным преуменьшением. Но она понимала, что худшее уже позади. С папой — небиологическим, но единственным и по-настоящему родным — она уже поговорила. Хуже быть не должно. Зейлин встала с кровати, надела жёлтые мягкие утиные тапочки (подарок Мико), взяла телефон в обе руки и подошла к окну. На парковке стояла чёрная машина с тонированными стёклами. Люди Фоулера. Эти машины вызывали у неё двоякие чувства каждый раз, когда она видела их из окна. Она нажала на нужный контакт и приложила телефон к уху. Пока шли гудки, Зейлин нервно наматывала кудри на свободный указательный палец и тянула их до боли, надеясь, что физическая боль усмирит тревогу. — Какие люди, — послышалось в трубке. Голос сорокапятилетней женщины звучал тепло и с лёгкой, необидной издёвкой. — Ты не поверишь, но я сегодня о тебе думала. — Привет, мам, — сказала Зейлин и начала неспешно ходить по палате. — Как дела? — Потихонечку. Её маму звали Роза. В девичестве — Романо. Даже после развода с Майклом она оставила фамилию Холл. Зейлин всю жизнь говорили, что они с матерью — как две капли воды, несмотря на разницу в двадцать два года: фигура, цвет и форма волос, характер — будто с одного шаблона. — Ничего нового. Цены на масло опять выросли. — Да, у нас тоже, — Зейлин глубоко вздохнула и зашагала по комнате быстрее и шире, надеясь, что Нексус не накроет её приступом. — Мам… а как ты познакомилась с папой? — В Сан-Хосе. Через пару месяцев после того, как я приехала в Америку. Я же тебе это рассказывала много раз. Уже забыла? — она усмехнулась. «Уже забыла!» — Зейлин вдруг накрыл приступ резкой, необъятной злобы. — А когда ты забеременела мной? — спросила она, надеясь, что голос не дрожал. — В каком смысле? — В прямом. Как ты могла забеременеть от Майкла Холла, если познакомилась с ним, когда была уже на половине срока? — резкие слова сыпались из Зейлин, не оставляя времени даже на вдох. — Как ты могла быть беременна от моего якобы отца, если мой настоящий отец был военным на миссии в Италии? Сколько мужиков сбегают от беременных жён, а тебе повезло найти незнакомца, который принял тебя на четвёртом месяце! Повисла пауза. Зейлин так пристально сверлила взглядом стену, что у неё разболелась голова. Мать молчала. — Он тебя изнасиловал? — полушёпотом спросила Зейлин. — Нет, — мама ответила быстрее, чем дочь ожидала. — Это было в каком-то клубе. Мы друг другу понравились, были навеселе и… — О боже! — Зейлин сжала телефон изо всех сил. — Мам, я что, по пьяни сделанная? Ты зачала меня с этим уродом в кабинке туалета?! — Зейлин, ты выросла прекрасной и умной женщиной. И я не обязана перед тобой отчитываться. «Не обязана отчитываться», — мама говорила это каждый раз, когда Зейлин в слезах просила её хотя бы одни выходные не пить, чтобы нормально сходить в парк развлечений или зоопарк. Так она говорила каждый раз, когда Зейлин краснела за неё на собственном дне рождения. Так она говорила каждый раз, когда её муж отчитывал её за очередные выходные, прожитые впустую, которые она почти никогда не проводила с семьёй по-настоящему. — Это была ошибка, я признаю, — продолжила мама. — Но я не жалею о том, что ты родилась. — Ошибка? Ошибка, мам?! Ошибка — это припарковаться под запрещающим знаком. Ошибка — это купить молоко вместо творога. Ошибка — это… это… что угодно, кроме этого! — Прекрати кричать на меня! Как ты вообще узнала? Ты… встретилась с ним? — Какая тебе разница? — прорычала Зейлин в трубку. — Ты зачала меня с наименее достойным этого человеком! С этими словами она сбросила звонок и тяжело опустилась на кровать. Положив голову на ладони, она ждала слёз. Но они не пришли. Ни одной слезинки. С яростью она уставилась на телефон, палец был наготове, чтобы сбросить входящий вызов, если мать перезвонит. Но та не звонила. Прошла минута. Две. Двадцать. Мама не звонила. Не пыталась объясниться. Не пыталась оправдаться. Не пыталась извиниться — за ложь и за этот удар. И это разозлило Зейлин ещё сильнее. Она позвонила Балкхеду.

***

Зейлин в очередной раз тряхнуло в ремнях, и она искренне рассмеялась. — Головой не ударилась? — в который раз спросил Балкхед, притормаживая после съезда по склону. — Не-а, — отозвалась она. — Давай ещё раз. — Мы катаемся уже три часа. Я-то не против — с тобой хоть день и ночь. Но ты же из больницы… — У меня было истощение и психическое напряжение, а не перелом всех конечностей. Кончай, Балк, я не из стекла. — По сравнению с нами — ещё как. Ты точно в порядке? И после таких ново… Зейлин потянула ногой вниз и нажала на педаль газа. — Зейлин! — Балкхед резко затормозил, и она едва не ударилась Нексусом о руль. Он поставил себя на ручник. — Никогда так не делай. Это всё равно что подбросить тебя или Джека над полом, чтобы вы шли быстрее. В груди Зейлин поднималась злоба, вперемешку с детской досадой. Она чувствовала себя гормональным подростком, которого постоянно нужно одёргивать и успокаивать. — Прости. — Тебе сейчас сложно, — мягко сказал Балкхед. — Я это понимаю. Ты переживаешь всё куда спокойнее, чем я бы на твоём месте. — Здорово, — хмуро отозвалась Зейлин. Балкхед громко стравил вентиляцию. Сейчас она не могла заставить себя улыбаться, шутить или быть благодарной вслух. — Давай заново. — Зейлин… Зейлин резко вдохнула и схватилась за грудь. Балкхед открыл окно с водительской стороны. Приступы у неё случались не впервые, но каждый раз она боялась, что сердце однажды просто не выдержит. А после событий последних дней этот страх только обострился. Приступ длился меньше, чем обычно. — Фух. — Тебе лучше? — голос Балкхеда звучал ободряюще. — На удивление, — сказала Зейлин, отдышавшись. Приступ словно перезагрузил организм, и она чувствовала себя намного бодрее. По-настоящему бодрее — не так, как она старалась выглядеть перед Балкхедом. — Ого… мне реально лучше. — У тебя Нексус обратный эффект начал давать? — Да если бы. — И всё равно я за тебя волнуюсь. Тебе нужно лежать и отдыхать. — Жизнь проносится мимо меня, — сказала Зейлин. — А я хочу участвовать в ней, а не быть наблюдательницей. Какой смысл жить, если мне разрешено только существовать? Зейлин верила в свои слова. И всё же ей было страшно. Она хотела жить. И не знала, что ждёт после смерти. Ад? Рай? Суд? Она станет призраком? Духом, который будет бродить по базе и пугать детей по вечерам? Перерождение? Или… ничего? Она заснёт вечным сном, и её тело сожрут черви. Но тогда ей уже будет всё равно. А пока она жива. Жизнь трудна, но другой у неё не будет. — А когда вы умираете… — протянула Зейлин, перебирая пальцы. Балкхед неспешно тронулся с места и теперь просто ехал вдоль дюн. — Куда вы попадаете? У вас же есть какая-то религия. Что с вами происходит после смерти? Некоторое время Балкхед молчал — то ли вспоминал, то ли изначально не хотел говорить. — Я объясню хуже, чем Рэтчет, — наконец сказал он. — Но если коротко: когда Искра гаснет, она возвращается к первоистоку — Всеискре. Там наша индивидуальность стирается, а память и опыт сливаются с другими. — У вас есть потусторонний мир? В это многие верят? — Это не вера, Зейлин. Это факт. Мы знаем, что Праймус существует. И знаем, что происходит с нами после дезактивации. — А люди веками воюют из-за этой темы. Тысячелетиями, — Зейлин удивляло, что у трансформеров всё так ясно со смертью. Ни догадок, ни безумных теорий — только холодный факт. Везение это или нет, она ещё не решила. — Интересно, куда я попаду, когда умру: к вашим богам или к нашим. — Зейлин, ты не… — Балкхед то снижал скорость, то снова ускорялся, и салон слегка потряхивало. — Ладно. Да, ты умрёшь. Но не сегодня, не завтра и не через год. Ты умрёшь через пятьдесят лет. С тем, кто будет лучше Ноа в тысячу раз. — Кто захочет меня с Нексусом? — Зейлин опёрлась локтем о дверцу, подперев щёку кулаком. — Кто захочет больную? — Тот, кто захочет, сделает всё, чтобы быть с тобой. — Легко говорить в теории. — Любят любых. Высоких и низких, красивых и не очень, сикеров и колёсников. В моём отряде был Разрушитель, звали его Сайдбит, кажется. Низкий, страшноватый, слепой на один окуляр, хромал на правый серво. Но знаешь что? Он был заместителем лидера отряда. Делал всё как надо, поддерживал, имел потрясающее чувство юмора. На него равнялись, он был вдохновением для всех. За него однажды две фемки чуть друг другу оптику не повырывали. Но он был по мехам. Зейлин не удержалась от смешка. — Да-да! Он по-умному соблазнил лидера отряда — Ультра Магнуса — и сделал так, что он сам ему в любви признался. Они тайно — как им казалось — встречались и коннектились в складских помещениях. А через пару месяцев Сайдбита подорвали на поле боя. — Боже… — выдохнула Зейлин. — Да. Он был потрясающим ботом. А ты — красивая, весёлая и заботишься о детях. И какая-то штука у тебя на груди этого не изменит. Зейлин не знала, плакать ей или улыбаться. Плакать уже надоело, поэтому она выбрала второе. — Наконец-то, — усмехнулся Балкхед. — Значит, мне нужно найти своего Ультра Магнуса? — спросила она. — Необязательно. Может, он сам тебя найдёт.

***

Старскрим становился раздражительнее день ото дня. Крылья чесались, закрылки подрагивали. Единственное, что хоть немного помогало, — исследования Нексуса. Они позволяли отвлечься. Сикер никогда бы не подумал, что судьба белковой будет волновать его настолько. Но ей повезло — она могла трансформироваться и летать. Только это её и спасало. Он нехотя постучал в дверь медотсека и, не дожидаясь ответа (ещё будут ему разрешать заходить в отсеки!), вошёл. Рэтчет обернулся от ящика с инструментами, окинул сикера скучающим взглядом и вернулся к полировке скальпеля. — Ты не выглядишь раненым. — Я и не ранен, — Старскрим подошёл к медику, будучи готовым защищаться от попытки всадить скальпель в его камеру Искры, и бросил рядом датапад. — Здесь двадцать страниц моих исследований и теорий. И все они сводятся к одному решению. Рэтчет положил скальпель в ящик, задвинул его и взял датапад. — Нет. — Другого выхода нет. — Я найду. — Не найдёшь, — Старскрим не сдержал самодовольной усмешки. — У Зейлин не было ни одного приступа в кибертронской форме. Она увядает только в человеческом теле. Значит… — Мы не будем запечатывать её в кибертронском теле, — отрезал Рэтчет. — Я это запрещаю. — Запрещаешь ей жить? — Она будет несчастлива. Это не её мир. — Она покинет этот мир, если Нексус останется на её груди. Прайм приказал мне помочь — и я помогаю. — Ты помогаешь только себе, — Рэтчет шагнул к Старскриму, и их фейсплейты оказались друг напротив друга. Сикер оскалился, но не отступил. — Ты хочешь, чтобы Зейлин жила лишь затем, чтобы быть твоим проводником к небу! — Я этого никогда не отрицал, дорогой медик, — прошипел Старскрим. — Мотивации у нас разные, но цель-то одна. Рэтчет отвернулся и, глубоко провентилировав, посмотрел в потолок. — Я уже пытался, — наконец сказал он. — Тогда она чуть не умерла. Нексус так просто не снять. — Тогда его нужно отключить. Банальная инженерия. Нужно вскрыть артефакт и добраться до блока питания. Если осторожно его отключить, Нексус отцепится сам. Автоботский медик молчал. Он начал ходить из стороны в сторону, и это постепенно выводило Старскрима из себя. — Зачем вообще Нексус убивает Зейлин в человеческом теле? Зачем это артефакту? Кто его так запрограммировал? Старскрим был уверен, что вопросы адресованы не ему, но всё же ответил: — Я не лезу в причины, доктор. Сейчас есть то, что есть, и наши теории тут не помогут, — он сделал паузу, поддавшись внезапному порыву. — Это не её вина. И не ваша. Рэтчет посмотрел на него так, как никогда прежде. — Я знаю, — сказал он и провёл ладонью по фейсплейту. — Праймус, как же я устал. Старскрим остался стоять. Между ними повисла пауза. Он решил, что разговор окончен. — Если будет операция… — Старскрим уже остановился у двери, когда понял, что Рэтчет говорил сейчас именно с ним, а не с Праймусом или богами, которых людишки себе напридумывали. — Если операция всё-таки состоится, мне понадобится ассистент. Тот, кто имеет опыт в научных исследованиях и сложных концепциях. У Оптимуса слишком большие манипуляторы для такого маленького артефакта. — У меня нет выбора, Рэтчет. Двери перед Старскримом раздвинулись, и тёплый свет коридора разлился по холодно освещённому медотсеку. Сикер обернулся на медика вполоборота. — В конце концов, у меня на кону небо.