Аббатство Сан-Северин

      Вся школа была поглощена лихорадочной подготовкой к зимним каникулам. Младшеклассники старались не показывать слишком открыто радость от предстоящей поездки домой, а те, кто постарше, наоборот, только и говорили о том, как целых две недели будут только смотреть телевизор и играть на новых приставках — казалось, последнюю модель консоли пообещали в этом году в подарок каждому второму.       Каждый год в последние несколько дней перед отъездом по домам Северус чувствовал себя невидимкой. Семестровые контрольные к этому времени заканчивались, и одноклассники больше не старались лишний раз угодить ему, чтобы получить возможность списать. Учителя начинали относиться ко всем снисходительней, и не ожидали от студентов особого рвения. Лили каждый год оказывалась слишком занята, в последнюю минуту готовя подарки многочисленным подружкам, и Северусу оставалось только бессмысленно слоняться по шумным залам аббатства, невольно прислушиваясь к разговорам и пытаясь согреться. Ему стоило радоваться хотя бы тому, что Поттер с Блэком тоже почти забывали о нём, поглощенные собственными приготовлениями к отъезду, но даже эта передышка казалась ему зловещей: он быстро понял на собственном опыте, что каждый год они возвращались с каникул с новыми способами сделать его жизнь невыносимой, будто его отсутствие только раззадоривало их.       Но в этом году всё и так шло наперекосяк. Смерть Петтигрю ничего не поменяла, но стала катализатором, обнажило самое уродливое, что раньше небрежно прикрывали сшитые на заказ твидовые пиджаки, новенькие школьные сумки и модельные стрижки… Северус снова вспомнил осенний день и полосу отлива, удары по рёбрам, лицо, вдавленное в комья гниющих водорослей. Натужный лающий кашель после ночи на мокром песке до сих пор мучил его по ночам, а всё новые и новые лекарства, которые вручала ему школьная медсестра, вовсе не помогали.       Когда он спустился в общую гостиную после очередного визита в больничное крыло, Эван, устроившийся у камина с целой коробкой сладостей, демонстративно отвернулся от него. Они все теперь делали вид, словно его не существовало — и это в лучшем случае. Слизеринцы были не такими порывистыми, как Блэк или Поттер, они могли позволить себе долго приглядываться, не боялись опоздать со своей местью. У них было ещё полтора года на то, чтобы заставить его пожалеть об испорченной партии самогона — и Северус был уверен, что они как следует проявят фантазию.       У входа в дортуар он споткнулся обо что-то, да так, что едва не полетел носом в пол, и только в последнюю секунду смог удержаться на ногах. Обернувшись, он несколько долгих мгновений тупо смотрел на вывороченную у шкафов и брошенную у двери смятым комом кучу одежды. Его одежды — вперемешку с его конспектами, а сверху всё это было щедро полито его гелем для душа и остатками шампуня. Поттер бы обязательно оценил — но он бы не удержался и уже принялся издеваться, вставляя в свою речь с десяток шуток про грязные волосы. Мальсибер же как ни в чём не бывало продолжал складывать собственные вещи в чемодан, старательно делая вид, что не замечает соседа по комнате.       — Какого черта, Роджер? — рявкнул Северус, и сам отстраненно удивился, как резко и уверенно прозвучал его голос. Теперь в нём не было и намёка на бессильную и бесплотную ярость затравленного подростка. Он смотрел на перепачканные вещи и видел только идиотскую, детскую шутку, а не непоправимый удар своему достоинству.       «Вещи, вроде бы, даже не испорчены, — равнодушно подумал он, — а вот конспекты придется заново переписывать у Лили».       Мальсибер косо усмехнулся, укладывая в чемодан тоненький планшет:       — Затеял большую стирку, Снейп? Могу только одобрить. Или это неупокоенный дух Петтюгрю так тебе мстит? — тут он не смог удержаться, и засмеялся собственной шутке, запрокинув голову, так что соломенные кудри заскакали по плечам упругими пружинами.       Северус отвернулся и наклонился к груде залитых гелем вещей. Хорошо, что одежды у него было не так уж много, поэтому он почти сразу нашёл то, что искал.       — Помнишь, ты мне в сентябре одолжил свою старую форменную мантию? Хотел ещё раз поблагодарить, но мне больше не нужно.       Тяжёлый ком залитой гелем шерсти с неприятным хлюпающим звуком приземлился прямо на серебристый планшет и аккуратно сложенную парадную одежду. Мальсибер закричал возмущенно, отбросил мантию на пол, принялся вытирать дорогой компьютер, на чём свет ругая Северуса. Тот только молча и холодно наблюдал за ним, немного жалея о том, что не бросил мантию тому прямо в лицо.       — Лучше оставь меня в покое, —спокойно потребовал он, — а иначе у меня тоже найдётся пара шуток в рукаве, да таких, что богатые мама с папой тебе не помогут.       Точеное лицо Мальсибера исказилось настоящим гневом:       — Кретин, — прошипел он, — за все эти годы ты так и не научился прикусывать язык перед теми, кто лучше тебя? Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать?       Северус смотрел на него, и вместо грозного, превосходящего его ростом и силой противника видел просто избалованного подростка, привыкшего получать всё, чего хочет, и пришедшего в обидчивую детскую ярость, стоило только в первый раз встретить неожиданный отпор.        — Попробуй, Роджер, попробуй. Только потом осторожней ходи возле балюстрад — мне-то уже не впервой, можешь у Поттера спросить.       — Да ты грёбанный псих! — заорал Мальсибер, — нет, психопат! Ты хоть знаешь, сколько стоит этот планшет? Да ты до конца жизни за него не расплатишься!       Он продолжал кричать что-то про своего отца и страшные кары, которые ожидают Северуса, но тот уже не слушал. Он подхватил оставшуюся одежду и понёс в душевую, надеясь отделить размокшую бумагу и смыть большую часть мыла, прежде чем отдавать в школьную прачечную. Конечно, в дортуаре ему после этого станет жить тяжелее, но он ни на секунду не пожалел о своём решении. Теперь ему было кристально ясно: Роджер и Эван с удовольствием устроят ему пару подлостей в отместку за то, что считали непозволительной для его социального положения наглостью, но они не пойдут дальше испорченных вещей и подножек в тёмных коридорах. При всех своих грехах, они были лишь привыкшими к безнаказанностями золотыми детками, но сами испугались бы прежде, чем задумались о чём-то по-настоящему страшном. Пусть они могли порядочно усложнить его жизнь, опасаться ему стоило вовсе не их.

***

      Разобравшись с вещами, он разумно решил не оставаться в дортуаре больше, чем было необходимо, и, подхватив сумку, отправился в одну из крипт. В обычный день сошла бы и библиотека, но сегодня ему необходимо было помещение без окон, где можно было создать полную темноту.       Влажный запах запустения и древних камней казался ему почти родным. Он выключил одинокую лампочку под потолком и наощупь дошёл до другой стены, остановившись, только когда пальцы коснулись пористых, покрытых капельками воды стен. Северус расстелил на коленях карту Мародёров и начал внимательно рассматривать её с ультрафиолетовым фонариком. Тут пригодилась бы лупа, но, почти водя носом по бумаге, он и так скоро нашёл то, что уже замечал раньше.       В нескольких местах карты, там, где надписи обычными чернилами были погуще, прятались почти незаметные крохотные фигурки животных — теперь он был точно уверен, что они обозначали прозвища четырёх гриффиндорцев, причём Блэк взял своё от чуть не загрызшего маленького ребёнка пса… Фигурки казались нарисованными едва ли не одним волоском, и только фосфоресцирующее сияние симпатических чернил делало их различимыми на карте. На подземном причале был нарисован олень — Северус предполагал, что это могло быть местом, через которое Поттеру удавалось проносить в школу алкоголь или он хранил свои запасы где-то неподалёку. Волк поместился в уголке скриптория, где можно было чаще всего застать Люпина, если остальные не утаскивали его на очередные подвиги, Пёс — в саду аббатства. Крыса же была в одном из притворов церкви. Эти символы должны были иметь какой-то смысл, иначе художник не стал бы так старательно прятать их на самом видном месте.       Он долго высматривал любые намеки на инструкции, как было с тайными ходами на карте, но больше ничего не нашёл. Решив, что хуже всё равно не будет, Северус отправился в аббатскую церковь, полный решимости хотя бы попытаться найти то, на что указывало изображение крысы по таинственному замыслу художника.       Богослужения здесь проводили всего раз в неделю по воскресеньям: директор Дамблдор, хотя и закончил в своё время семинарию и много лет самоотверженно прослужил пастором в самых обездоленных уголках мира, с годами всё больше превращался в агностика. Организация школьной жизни интересовала его гораздо больше религиозного образования студентов. В остальные дни церковь оставалась открытой, чтобы любой мог войти в дом божий и своими словами обратиться к нему, просто посидеть в тишине, если надо, подышать успокаивающим запахом свечей и ладана перед тем, как возвращаться обратно в мир. Северус был рад, что ему предстояло вести свои вероятно безрезультатные поиски в притворе, а не в самой церкви — даже не считая себя верующим, он всё равно не имел желания осквернять алтарь и ещё меньше — быть пойманным при этом.       Войдя наконец в притвор, он первым делом огляделся. Как и помнил Северус, помещение было почти пустым - лишь несколько простых деревяных скамей вдоль стен под двухсводчатым потолком, покрытые разноцветными полосками света из узких витражных окон с изображением ветхозаветных сцен. Северус, вздохнул и ещё раз порадовался, что западный притвор был отделен от нефа дубовой дверью, и случайный посетитель церкви в неурочный час всё равно вряд ли бы наткнулся на него. Он надеялся увидеть какой-то скрытый знак, вроде тех, что встречались в детективах: потревоженный слой пыли или следы избыточного износа на одной из скамей, но, разумеется, ничего подобного не было. Может, со смерти Петтигрю прошло слишком много времени и тайник (если он вообще существовал) уже несколько месяцев стоял нетронутым. Так или иначе, Северус не собирался отступать, и принялся методично осматривать каждый сантиметр стен. Древняя шершавая кладка тут и там выглядела так, словно прятала какой-то секрет, но каждый раз это оказывалось обычными неровностями.       Ничего не найдя на высоте человеческого роста, Северус рухнул на колени и принялся заглядывать под лавки. Солнце уже почти село, электрический свет он забыл включить, и разглядеть что-то в темноте на полу становилось всё сложнее и сложнее. Северус включил свой ультрафиолетовый фонарик, тайно надеясь, что встретит ещё один знак симпатическими чернилами, но уже ставшего знакомым голубоватого сияния так нигде и не было.       Колени уже начали ныть, когда он заметил что-то необычное: часть поверхности пола отличалась более светлым цветом и более гладкой текстурой на ощупь. Этот участок был как раз под широкой ножкой скамьи, а значит всегда находился в тени. Если бы Северус буквально не ощупывал каждый сантиметр пола руками, он мог легко пропустить его. Только с огромным трудом ему удалось отодвинуть тяжелую лавку из массивного дерева хоть на несколько дюймов. Это могло быть просто поздним неаккуратным ремонтом церкви или, если это и правда был тайник, механизм его открытия мог оказаться слишком сложным, чтобы взломать…       Но идеально подогнанная полированная дощечка легко поднялась, стоило ему поддеть край карандашом. Похоже, из кладки пола когда-то грубо выломали один из камней — но вместо ремонта недостающую часть скрыли хорошо прилаженной крышкой. Ножки тяжёлой скамьи на нужном месте показалось владельцам тайника достаточно, чтобы не беспокоиться о том, что кто-то найдёт его случайно.       Северус задержал дыхание, не верил тому, что видел перед глазами. В небольшой каменной нише лежало несколько предметов. В самом низу — самая простая серая конторская книга. На ней бордовый бархатный футляр, чуть запыленный, но похоже довольно новый, а рядом с ним - вытертый на швах до белизны кожаный очечник. Между ними валялись несколько небрежно скомканных разноцветных купюр — двадцать, семьдесят, сто, сто двадцать фунтов… Северус забрал тетрадь и оба футляра, но деньги решил оставить на месте - ему было противно даже прикасаться к ним.       Оказавшись в укромном месте подальше от церкви, первым делом он решил изучить гроссбух — до сих пор казалось невероятной удачей, что он и правда нашёл именно то, о существовании чего лишь предполагал недавно в разговоре с Нарциссой. К его удовлетворению, Петтигрю в душе оказался настоящим занудой — или просто прирожденным конторщиком. Он методично вёл записи с середины прошлого года — наверное, именно тогда его маленький бизнес стал принимать значительные масштабы.       Размах и правда поражал: по примерным прикидкам Северуса, он постоянно имел до тысячи фунтов «в обороте» и взимал примерно 30 процентов за срок до двух месяцев. Что ж, это многое объясняло: первая же жалоба на Петтигрю, скорее всего, привела бы к немедленному исключению — даже у очевидно благоволившего гриффиндорцам директора были пределы терпения. Не понимать этого или всерьёз испугаться угроз Петтигрю мог только совсем ещё малёк или уж очень наивный стипендиат, но Нарцисса и тут оказалась права — таких в списке должников почти не было. Петтигрю, как ни неприятно было это признавать, оказался достаточно предусмотрительным, чтобы стать незаменимым источником быстрых денег для тех, кто всегда мог позволить себе расплатиться с ним рано или поздно и достаточно легкомысленно относился к деньгам, чтобы терпеть ужасные проценты.       Северус вздохнул с облегчением, когда, ближе к концу записей, убедился, что Арчи Эйвери отдал обратно почти всю причитающуюся Петтигрю (и непристойно огромную по меркам Северуса) сумму. На нём оставалось ещё около 50 фунтов неоплаченного долга, но, похоже, они пришли к какому-то соглашению вернуть их перед рождеством. Как и говорила Нарцисса, такие деньги никогда не стали бы нерешаемой проблемой для людей из их круга.       Он выписал всех, кто на момент смерти ещё оказался должен значительную сумму, но ни одно из имён не показалось ему знакомым или подозрительным. Суммы в основном были не такими крупными, как у Арчи, и вряд ли могли стать поводом для убийства. Походя Северус отметил, что в списке не было его лучших друзей (неудивительно), и вообще гриффиндорцев. Возможно, для товарищей по факультету Петтигрю предлагал более выгодные условия и не вносил эти дружеские займы в гроссбух.       Следующим он взял в руки старый кожаный очечник — предмет показался ему откуда-то знакомым, но он никак не мог вспомнить, где видел его… Может он и ошибался — Поттер был чуть ли не единственным в школе, кто постоянно носил очки, но у него было несколько твёрдых футляров с яркими рисунками, вовсе не похожих на этот. Предмет, найденный в тайнике, легко мог бы принадлежать бабушке Северуса, настолько он выглядел и старым и одновременно — старомодным. Футляр был прошит толстыми капроновыми нитками, за годы посеревшими и теперь выглядевшими грязными, кельтский мотив отпечатанный на коже тоже был вытерт и почти неразличим.       Внутри нашёлся только маленький тёмно-коричневый пузырёк с круглыми таблетками без этикетки. Северус безуспешно покрутил его в руках и отложил — вполне возможно, это было просто безрецептурное лекарство от кашля или лёгкий анальгетик, которыми в сезон простуд щедро снабжала всех желающих школьная медсестра. Сам он за свою затянувшуюся болезнь получал только обычные пластиковые блистеры с таблетками, но знал, что в школе был целый арсенал лекарств на все случаи жизни.       Бархатный футляр не вызвал в нём особого интереса и был оставлен напоследок. От тоже оказался не пустым: внутри Северус обнаружил красивый женский браслет. Ему сложно было оценить настоящую цену украшения: выглядел он несколько кричаще, но не дешево. Он мог, конечно, отнести браслет в химическую лабораторию и проверить на наличие драгоценных металлов с помощью реагентов, но мудро решил в этот раз попросить помощи у эксперта.       Сначала он хотел спросить у Лили, но в последний момент передумал и снова разыскал Нарциссу в одном из безлюдных коридоров около трапезной.       Та с видом профессионала повертела браслет в руках и подтвердила, что он легко мог стоить несколько сотен фунтов. — Значит, он мог бы впечатлить девушку, которой его хотели подарить?       К его удивлению, Нарцисса категорично покачала головой: — Это совершенно неуместный подарок в школьных ухаживаниях — любая воспитанная девушка была бы вынуждена отказаться. Если они, конечно, не были уже помолвлены, но это в наше время редкость.       Северус сбивчиво поблагодарил её и поспешил в трапезную. После слов Нарциссы он тут же вспомнил о хэллоуиновском балу и случайно подслушанном разговоре между Петтигрю в костюме пирата и гриффиндоркой в голубом платье Дороти из страны Оз. Она тогда от чего-то отказывалась почти теми же словами про неуместность и дороговизну. Северусу необходимо было с ней поговорить — и для того, чтобы устроить это, ему всё-таки придётся снова поговорить с Лили и попросить её помочь.       

***

      Лили пришлось уговаривать долго. Она, как заведённая, повторяла, что больше не обижается на него, но наотрез отказывалась сводить его для разговора с Розмари — по её словам, бедняжка и так была сама не своя в последнее время и не стоило ещё больше тревожить её необоснованными теориями Северуса. Тот не отступал и необычной для себя настойчивостью убеждал, что будет предельно вежливым и деликатным и ни в коем случае не станет расстраивать девушку или пугать её своими мрачными догадками. Он бы плюнул и попытался разговарить гриффиндорку сам, но слишком здраво оценивал свои социальные навыки и собственную репутацию изгоя, особенно в последнее время.       В конце концов Лили сдалась и согласилась устроить им встречу, но только в её присутствии. Они договорились увидеться на следующий день сразу после занятий в саду аббатства — погода стояла ненастная, и там обычно было не слишком многолюдно.       От нетерпения Северус явился раньше, чем нужно было, и ещё минут пятнадцать тревожно дожидался Лили и Розмари, опасаясь, что те в последний момент передумают. Он успел перебрать десятки разных вариантов, как начать разговор, но так и не нашёл подходящего.       Девушки нашли его на укромной скамейке в дальнем углу сада, что весной и летом была целиком укрыта кустами сирени. Они подошли, держась за руки, как первокурсницы, с одинаково настроженными выражениями симпатичных курносых лиц.       Северус поздоровался и по наитию снял с себя форменую мантию и расстелил её на мокрой скамейке — когда-то он видел, что так же поступил Эйвери. И хотя ему показалось, что в его исполнению тот же поступок выглядел скорее смешным, чем галантным, Розмари, вместо того, чтобы расхохотаться, с достоинством поблагодарила его и раскрыла над всеми троими свой красный в белый горошек зонт. Северус, уже успевший промокнуть под несильным, но упорным дождём, был рад и такому укрытию. — Мы могли бы пойти внутрь, — несмело предложила Лили, но подружка тут же возразила ей. — Нет-нет, нам и правда лучше поговорить здесь, подальше от чужих ушей.       Он не знал, что именно ей сказала Лили, но, видимо, той удалось убедить Розмари хотя бы выслушать его. — Спасибо, что согласилась поговорить со мной, — серьёзно начал он, — я хотел спросить у тебя пару вещей о Питере Петтигрю.       Она тут же вскинулась, но не возмущенно, а будто только и ждала возможности рассказать об этом хоть кому-нибудь: — Мне кажется, он был влюблён в меня с прошлого года, а я ничего не замечала. Или замечала, но старалась не подавать ему надежды зря, но он всегда был таким милым, никогда ничего не требовал… На Хэллоуин он хотел подарить мне золотой браслет, но я не могла принять его, он, конечно расстроился, но сказал, что всё понимает.       Северус внимательно слушал, вежливо кивая в подходящих местах. Он был рад, что не ошибся с браслетом. Даже после такой унизительной неудачи Петтигрю оставил его в своём тайнике, не вернул обратно в магазин и не передарил более сговорчивой девушке. Похоже, влюблённость в Розмари была для него чем-то большим, чем мимолетное увлечение. — Когда вы с ним в последний раз говорили? — Сложно сказать… Кажется, когда тебя чуть не покалечило тем камнем, — она кивнула Лили, — после этого мы всем курсом сидели в гостиной и разговаривали полночи. Питер тоже там был со своими друзьями.       Северус вспомнил момент обрушения башни пинакля и окровавленные ноги Лили, когда она уходила из сада, пошатываясь и опираясь на плечо Поттера. Он не посмел на неё посмотреть: ему до сих пор было стыдно перед ней за то, как он подвёл её до этого. — Ты не помнишь, что он тебе говорил? Может, он вёл себя как-то странно, о чём-то просил тебя или предупреждал? — Северус, я же просила тебя! — прошипела Лили, но Розмари, кажется, сосредоточенно думала над ответом. — Мы не были наедине, — уточнила она, — Джеймс где-то достал вина и они с Ремусом сделали глинтвейн, чтобы всех порадовать. Питер был весёлым, как и всегда, говорил немного, в основном только смеялся вместе с Джеймсом и Сириусом…       Она посмотрела на Лили, словно ища у неё помощи. Та виновато улыбнулась: — Я тогда рано пошла спать, очень устала после всего этого, да ещё этот фирменный глинтвейн Поттера, сдобренный ромом… Ты вроде ещё была внизу? — Да, мы остались почти позже всех. — Ты и Петтигрю? — не выдержал и влез Северус. — Не только мы. Ещё был Джеймс и Сириус, Ремус, кажется, Мэри Макдональд, кто-то из семикурсников… Питер тоже немного выпил, к ночи у него язык заплетался, ребята всё звали его в дортуар, но тот не соглашался.       Северус представил себе гриффиндорскую гостиную, уютную и очаровательно безвкусную по рассказам Лили, подвыпивших смеющихся подростков, длинную осеннюю ночь… Розмари продолжала: — Потом он вдруг как будто рассердился, пересел ко мне и начал рассказывать о том, что знает в этой школе всё про всех, что лучше всех умеет хранить секреты, но есть такие тайны, которые нужно выносить на свет. Мне показалось это немного странным и я пошла спать.       Северус кивнул, стараясь как можно точнее запомнить сказанное девушкой. — Он говорил это лично тебе или для всех? — уточнил Северус.       Та пожала плечами: — К этому моменту он говорил только со мной, но достаточно громко. Я же говорю, он был пьян, да и остальные тоже. Не думаю, что кто-то принял это всерьёз…       Но даже по её голосу было заметно, что эти странные слова незадолго до смерти Петтигрю не оставляли её в покое.        Она решила, что он злился — на неё? Но Розмари не показалось, что Петтигрю своей пьяной болтовней угрожал ей. Может, она не знала за собой никаких серьёзных грехов. И безнадёжно влюбленный в неё Петтигрю на самом деле имел в виду кого-то другого. Кого-то, кто готов был хранить свои секреты ценой убийства.