Дом сломанных кукол

Затянуть узел на галстуке с форменной эмблемой — не туго, чуть ослабив; недостаточно для того, чтобы выглядеть одним из тех нищих неудачников, донашивающих обноски с чужого плеча, но достаточно для того, чтобы добавить в образ нотку раскованной непринужденности. Взъерошить челку, распределив прядки в кажущейся небрежности — все выверено до сантиметра, все так, как хочет видеть Сонхва. — Милый, водитель уже ждет, не задерживайся! — Еще минуту, мам, — отозвался Сонхва, старательно оправляя рукава и расстегивая нижнюю пуговицу торчавшей из-под жилета рубашки. Ему нравилось, как сидела на нем форма академии Хыйман, нравилось ощущать себя частью чего-то — чего-то большего, чем он сам и все те, кто прежде смотрел на него свысока. Сонхва нравилось, как на нем сидел этот образ: образ избалованного самоуверенного мальчишки, привыкшего получать все по одному лишь движению мизинца. Сонхва знал, что кому-то этот образ совершенно не по душе — но какая разница? Он был на своем месте. Он был полностью доволен собой и своей жизнью. Отступив от зеркала, он окинул себя придирчивым взглядом, покрутился из стороны в сторону, удостоверяясь в том, что все в его виде было по обыкновению безупречно. Острые стрелки на узких брюках, белоснежные уголки выглаженного воротничка; пластыри на сбитых костяшках пальцев несколько выбиваются из общего образа, но так даже лучше — непрозрачный намек на то, что с Сонхва шутки плохи. Залихватски подмигнув своему отражению, он набросил пиджак на плечо и сбежал на первый этаж. Квартира семьи Пак, просторная и светлая, была полна холодной утренней тишины, и солнечные пылинки слабо дрожали в недвижном воздухе. — Завтрак почти остыл, садись скорей, — затянутая в строгий костюм мать уже стояла в коридоре, прихорашиваясь перед зеркалом; седеющая макушка отца выглядывала из-за высокой спинки стула в столовой. — И тебе доброе утро, — Сонхва чмокнул ее в пахнущую пудрой и духами щеку и приветственно кивнул отцу. — Что, ты даже разогрела сэндвичи? В честь чего такие щедроты? — Балабол, — крикнула вслед госпожа Пак, пока ее посмеивавшийся сын усаживался за обеденный стол. По правде говоря, Сонхва не слишком понимал, к чему в их доме такая громадина, да еще и неизменно застеленная хрустящей и выглаженной скатертью — ничего, помимо полуфабрикатов и еды быстрого приготовления, на этом столе отродясь не бывало. Родители Сонхва работали почти что круглосуточно, увеличивая и без того немаленький семейный счет, в то время как сам мальчик с такой же регулярностью проводил время вне домашних стен, и сборы за ужином были в этих стенах делом редким до аномальности. — Через пять минут выходим, поторопись, если хочешь, чтобы мы тебя подбросили. — Вообще я собирался пройтись, так что поезжайте спокойно, — отмахнулся Сонхва. — Думал встретиться с ребятами по пути, обсудить… один школьный проект. — Вот это правильно, — одобрил отец — еще одно весьма необычное событие, случавшееся по прикидкам Сонхва не чаще раза в год. Не то чтобы у них были такие уж плачевные отношения — по крайней мере, в сравнении с некоторыми по имени Чон Уён, — но и чувств близости Сонхва к отцу не питал. — Все лучше, чем шляться попусту. Твои оценки просели в первом семестре, так что сейчас тебе придется поднажать. — Да знаю я, — Сонхва вздохнул и набил рот сэндвичем, опасаясь сказать что-нибудь опрометчивое. Наверное, ему и в самом деле следовало быть чуть более благодарным — в конце концов, своей идеальной успеваемостью он был обязан по большому счету именно родителям. Конечно же, настоящим мошенничеством это ни в коем случае не было; просто небольшая помощь, просто родительская поддержка сыну, вынужденному ежедневно сталкиваться с невзгодами старшей школы — просто несколько вежливых улыбок и неприметных конвертов под кипами документов на учительских столах. Сонхва не было стыдно. Почему бы и не брать от жизни то, что она так услужливо предлагает? — …твой перевод в прошлом году доставил нам кучу неприятностей, так что будь добр… — Я буду добр, и благоразумен, и ответственен, и все, что еще есть в твоем списке примерного сыночка, — заверил Сонхва, практически выталкивая отца в коридор. — Давайте, не задерживайтесь, важные дела сами себя не сделают. Проводив родителей и получив в напутствие суровый взгляд отца, Сонхва запер дверь и вернулся к столу, где мигал диодом оповещения оставленный телефон. Сонхва живо поднес экран к глазам, надеясь, что друзья уже неподалеку, и тут же скуксился.

Чию 7:02

Ты придурок

То, что я в тот вечер осталась одна, не значит, что я собираюсь путаться с тобой

Прекрати меня преследовать, дрочила!!!

Сан 7:07

Меня мама обещала подкинуть, не хочу столкнуться с Чию по пути

Опять на мозги капать будет

Увидимся в школе

Уён 7:10

Я с утра опять с этим мудаком поцапался, вышел раньше

Вы меня не ждите тогда

Увидимся в школе

Сонхва ругнулся и смахнул окошко уведомлений прочь. Сообщение от Чию, бывшее, вне всяких сомнений, обычной попыткой привлечь внимание, не вызвало у него ни малейшего огорчения — девчонки вечно пытаются разыгрывать недотрог, набивая себе цену; тем приятнее будет момент победы, когда она наконец-то сдастся перед его сокрушительными чарами. Не то чтобы Сонхва был экспертом в романтических отношениях — по правде говоря, до сих пор в его послужном списке не значилось ни единой девушки, — но он знал, что то было лишь вопросом времени. Глядя на любовные успехи Сана, Сонхва твердо уяснил: девушки, при всей своей мнимой благопристойности, падки на деньги и броскую внешность, и Чию с ее раздутым самомнением нисколько не отличалась от прочих; в конце концов, Сан уже не раз гулял с ней, бывал, по слухам, и в ее постели — так не все ли ей равно, с кем?.. Нет, куда больше Сонхва обеспокоило поведение друзей и их совершенно нелепые отговорки. Стычки «с мудаком» были привычным делом для Уёна вне зависимости от того, был ли этим «мудаком» отчим или Ёсан; изо дня в день он появлялся на пороге дома Сонхва или Сана с красным от гнева лицом и с первой же минуты обрушивал на них поток жалоб и возмущенных восклицаний. С чего бы вдруг Уёну понадобилось уединение после очередного скандала? А Сан, который якобы боялся девичьей истерики? Он-то, в отличие от Сонхва, опыт отношений имел весьма обширный, и давно научился находить подход ко всем тараканам, жившим в очаровательных головках его пассий. Сонхва завис перед зеркалом прихожей, всматриваясь в напряженное лицо своего отражения. Что-то происходило за его спиной, что-то было не так в компании, частью которой он так стремился стать, и это что-то очень тревожило Сонхва. А ведь если подумать, припомнил Сонхва, подобное происходило не впервые: в первом семестре Сан и Уён практически везде ходили вместе, вместе ездили на летних каникулах на Чеджу, да и в конце лета были практически неразлучны, наперебой обсуждая полученные впечатления и пересматривая совместные фотографии. Прежде Сонхва не уделял этому особого внимания, делая скидку на то, что Сан и Уён были давними и лучшими друзьями, говорил себе о том, что это нормально, что их трио просто-напросто нужно время для того, чтобы сплотиться — но теперь… Что же происходило на самом деле? Неужели Сан и Уён решили выжить его — его, Сонхва! — из их компании? Что, если прямо сейчас они беззаботно прогуливаются по пути в школу, посмеиваясь над уже бывшим другом? Сонхва зажмурился и замотал головой. Нет, не может такого быть. Пусть раньше ему и не приходилось примерять роль лидера, но все-таки его авторитет был несомненен, и даже если Сан и Уён что-то и возомнили там о себе — Сонхва быстро найдет способ вернуть их на землю. Да, непременно найдет. Затолкав упаковку от сэндвича в мусорку, Сонхва набросил лямку сумки, еще раз разблокировал экран, без особых надежд пробегая глазами по списку новых сообщений — и удивленно поднял брови.

Минги 7:18

Тебя ждать, нет?

Я уже пятнадцать минут столб у твоего дома подпираю, на меня охранники странно смотрят

Видел твоих родителей, они сказали, что скоро выйдешь

Сонхва не спеша спустился на первый этаж и вышел на улицу. Утро сияло янтарными прожилками листьев, усыпавших дорожки, землянично переливалось в теплых лужицах у клумб, пылало в окутавшем крыши тумане — конец сентября, последняя обманчивая ласка жарких дней в преддверии промозглых холодов будущих недель. Моросивший всю ночь дождь напоминал теперь о себе лишь пятнами на тротуаре и запахом сырости в воздухе, и оставивший зонтик Сонхва зашагал к воротам в выбеленном заборчике. Минги и впрямь стоял неподалеку, толкая носком кроссовки лиственную горку; заметив друга, он облегченно вздохнул и широко махнул рукой. — С каких это пор ты в школу вовремя собираешься? — поинтересовался Сонхва, все так же неторопливо подходя к Минги — ему-то точно спешить было некуда. Пусть Сан с Уёном не думают, что он так уж стремится поскорее с ними встретиться! — Да еще и крюк такой сделал, ты ж почти у школы и живешь. — С тех пор, как мне вынесли уже третье предупреждение, — ответил Минги, и Сонхва снова вздернул брови. Определенно, происходило что-то совершенно из ряда вон выходящее. — Захотел прогуляться, вот и дошел до тебя. Все, больше никого не ждем? — Не, ты же видел чат, — кисло сказал Сонхва, заталкивая телефон в карман брюк. С трудом поспевая за долгоногим Минги, он двинулся следом за ним по окрашенной рассветом аллее. Некоторое время они шли молча. Минги рассеянно шлепал по лужам, погруженный в свои мысли; засунувший руки в карманы Сонхва искоса поглядывал на его задумчивый профиль, безуспешно подыскивая темы для разговора. Они с Минги никогда не были слишком близки, сойдясь в одной компании лишь по воле случая — или, вернее сказать, по воле Сонхва, собиравшего вокруг себя всех, кто мог оказаться полезным. И в полезности Минги действительно не было равных: высокий и жилистый, он был способен весьма внушительно доносить правильную точку зрения даже самым упрямым и несогласным, и оттого был незаменим во всех передрягах, в которые регулярно ввязывался Сонхва в сопровождении Сана и Уёна. Рассматривать Минги как самостоятельную личностную единицу Сонхва, тем не менее, отказывался, и сейчас чувствовал себя донельзя неловко в присутствии того, кого, говоря по совести, никогда не считал себе равным. Добравшись до моста, они остановились перекурить. Перекатывая сигарету во рту, Сонхва листал групповой чат и думал. Минги — остолоп, что заметит стену лишь тогда, когда с размаху врежется в нее лбом; но что, если использовать его простодушность в своих целях? Сан и Уён, как и Сонхва, никогда не воспринимали Минги всерьез, а значит, вполне могли обмениваться сокровенным в его присутствии, как если бы на его месте был бессловесный предмет мебели… а значит, Минги вполне мог выложить Сонхва все, что творилось вне ведения последнего. — Ладно, с тобой все понятно, — сплюнув в журчавший под мостом мутноватый поток, Сонхва обернулся и облокотился о поручень, — а с этими двумя что? Они-то с какой радости с утра пораньше без нас в школу нагрянули? — Так они же писали, — Минги затушил сигарету и снова зашагал вперед. — Сана мать подбросила, у Уёна опять с этими его… проблемы. — Тебе не кажется, что они ведут себя немного странно? — осторожно намекнул уже успевший запыхаться Сонхва, досадуя на бестолковость друга. Тот пожал плечами. — Не знаю, вроде все как обычно почти. В смысле, ну да, они еще с той вечеринки такие — может, поссорились из-за чего, я не спрашивал. — С вечеринки? — Сонхва собрал лоб гармошкой, припоминая вечер недельной давности. Тогда Сан и Уён опять куда-то пропали, так и не объявившись до самого утра, но Сонхва этого не заметил, занятый подбиванием клиньев к непреклонной Чию. — С чего бы им ссориться? Они вечно как два слипшихся пельменя. — Не знаю, Хва, спроси у них сам, — Минги, непривычно немногословный, определенно не был расположен к сплетням, и Сонхва занервничал еще сильнее. В окружающий его мир, еще недавно стройный и понятный, закралась какая-то неполадка, и контроля над этой неполадкой у него не было. Сонхва не любил неполадки. Сонхва любил, чтобы все вокруг было правильным — таким, каким того хотел он. Очередная неправильность обнаружилась прямо у ворот школы, и Сонхва снова остановился, физически ощущая всплеснувшуюся внутри волну раздражения. Ким Хонджун сидел на низком заборчике, болтая ногами в укороченных и явно не форменных брюках; крашеные волосы, обыкновенно растрепанные, сегодня были зачесаны вверх, открывая глаза в огромной оправе очков — это у него на голове полбанки геля, или он просто склизкий сальный червяк? Сонхва и сам не мог сказать уверенно, отчего Хонджун вызывал в нем такую слепую ярость, граничащую с ненавистью — просто при каждом взгляде на миниатюрного одноклассника он очень сильно хотел что-нибудь разбить. Просто он позер. Делает в своем лице дырки, словно его бойфренду мало уже имеющейся, красит волосы, наверняка и лицо раскрашивает, клоун — какой нормальный парень позволит себе такое? Просто он вонючий позер, считающий себя лучше других. Ходит по школе, будто та его родной дом, смотрит свысока, цедит небрежно через плечо, смеряя насмешливым едким взглядом — кем он себя возомнил? Просто он вонючий самовлюбленный позер, выслуживающийся перед учителями. Нацепил на рюкзак значки всех возможных организаций по защите-всех-подряд, сидит на уроках, смиренно сложа ручки, на переменах не высовывает носа из учебника — кто поверит, что эта пародия на рокера двухтысячных действительно может что-то там учить и отстаивать высокие идеи? Пытается показать, что не чета местному отребью, что он другой, что он особенный — будто бы с Сонхва такое может пройти. Просто он вонючий самовлюбленный Ким Хонджун. Да, этой причины вполне достаточно. — Пойдем отсюда, — избегая взгляда Хонджуна, будто зачумленного, Сонхва решительно двинулся к входной двери, но спустя секунду остановился, рассматривая фигурку у ворот и растравляя себя еще больше. — Меня аж корежит с его вида. — Ты опять про Хонджуна? — Минги успел приобрести в автомате подвяленный сэндвич и теперь с аппетитом жевал, рассыпая вокруг крошки. — Да забей ты, он тебе за последнюю неделю и двух слов не сказал. — Как будто ему мозгов хватило бы, — хмыкнул Сонхва, не сводя глаз с Хонджуна и невольно испытывая раздражение на Минги. — Какого черта его вообще к нам отправили? Нет, я все понимаю, у нас каких только утырков не было, но это… — Сонхва сделал красноречивый жест. — А, у него там какая-то ситуация в прошлой школе была, — Минги говорил с набитым ртом и раздражал Сонхва все сильнее, — что-то с растлением малолетних связанное, не помню точно. Сонхва поперхнулся и на миг забыл о раздражении. — Чего? Какое еще растление? — Ну, — Минги вытер рот рукавом и потянулся к бутылке с газировкой, — у Юнхо же отец в полиции работает, немного такими делами как раз занимается. Я с Юнхо не особо это обсуждал, конечно, и вообще ничего не обсуждал — так, разговорились случайно на перемене, — Минги снова пускался в какие-то ненужные разглагольствования, и не питавший ни малейшего интереса к его с Юнхо делам Сонхва сделал глубокий вдох. — Ну вот он и упомянул как-то, что Хонджуна сюда перевели из-за какой-то неприятной истории с учителем. Вернее, он сам перевелся, вроде как его загнобили в той школе из-за всего этого. — Ничего удивительного, — пробормотал Сонхва, продолжая сверлить Хонджуна взглядом. — Так в чем ситуация была? — Ну с учителем он спутался, вот и все, не тупи, Хва. Он тогда еще не достиг этого… как его… возраста согласия, во — а их кто-то и спалил. Ну и его сюда, а учителя посадили, наверное, я не в курсе. — С учителем, — тихо повторил Сонхва, и в груди защекотало сладким предчувствием тайны — запретной, грязной тайны, что могла стать великолепным орудием в умелых руках. Сам того не ведая, дурень Минги походя раскрыл ему самый темный секрет Хонджуна, и Сонхва не был бы Сонхва, если бы не попытался этим воспользоваться. Ступая медленно и лениво, он подошел к забору, облокотился на столбик с табличкой девиза, куда шальная рука Уёна не так давно внесла определенные не совсем цензурные изменения. Хонджун сидел спиной к нему, будто бы не замечая, а может, и в самом деле не видя нависшей над ним угрозы, уткнувшись в телефон и беззаботно гоняя во рту окурок — презрительно-равнодушный и пренебрежительно-безразличный ко всем возможным правилам и нормам. Несколько прядок на черной макушке оказались выбеленными мелированием. Сонхва постоял с полминуты, борясь с искушением плюнуть в эту макушку, опустился на забор рядом, натягивая вкрадчивую улыбку. Хонджун бросил на него сонный поверхностный взгляд, снова перевел глаза на телефон, и Сонхва почувствовал, как в солнечном сплетении начинает жечь ярость. Нет, нельзя позволить ему так легко взять верх над собой снова. — Эй, Ким, — начал Сонхва, с удовольствием смакуя каждое слово, перекатывая языком каждую едкость, что уже просилась на него, — говорят, ты у нас подстилка конченая? — Что, прости? — Хонджун опять взглянул на Сонхва, и последний только теперь заметил в его ушах блестящие капельки наушников. Он помедлил, давая возможность окружавшим их зевакам прислушаться. — Ты всем мужикам зад подставляешь, или только учителям за оценки? Или, может, еще как оплату принимаешь? Компании учеников, слонявшихся у входа в преддверии учебного дня, начинали редеть; гулко разнеслась в прозрачном воздухе трель первого звонка, но Сонхва не обратил на это внимания. Он в упор смотрел на Хонджуна, такого же бесстрастного, как и всегда, и желание уколоть, ударить, задеть за живое разрасталось все сильней, застилая зрение чистой яркой ненавистью. Сонхва ненавидел Хонджуна — дурацкие лохмы над торчащими ушами, внимательные глаза за стеклами очков, чуть припухшие губы с по-прежнему зажатой между ними сигаретой. Сонхва в красках представлял безликого мужчину, что терзает эти губы диким поцелуем, гладит языком смуглую шею с веточками вен, спускается к ложбинке ключиц, проглядывавших из-под пронзительно-красного воротничка рубашки — и горячая ненависть разъедала его до основания, оголяя нервы и пуская по ним опасные разряды. Сонхва ненавидел Хонджуна и все, что было с ним связано, ненавидел до дрожи в коленях, до испарины на сжавшихся ладонях. — А что, желаешь пополнить список клиентов? — Хонджун развернулся к нему, закидывая ногу на колено другой. Все в его позе было разнузданным и вольготным, все говорило о совершеннейшем его спокойствии, и Сонхва всерьез задумался о том, чтобы совершить что-нибудь, ему не свойственное — например, ударить с замаха это отрешенное лицо, смешивая пыль с кровью разбитых губ, стереть с них эту легкую ухмылку — и незримые следы всех, кто когда-то касался их. — В чем твоя проблема, Сонхва? — Проблема — это ты, — Сонхва неосознанно облизнулся и придвинулся ближе, дыша на Хонджуна своей ненавистью. — Ты — сраная ошибка природы. Не хочу подцепить от тебя что-нибудь в душевой, или что-то вроде. — Давай представим, что есть два человека, — неожиданно сказал Хонджун, и Сонхва растерялся. — Обоим задали вопрос, смогут ли они, ну, допустим, украсть чужое в подходящих условиях. Один ответил, что такая вероятность есть, потому что нельзя предусмотреть всего; второй — что ни за что в жизни не пойдет на подобное, и что вы вообще охренели задавать такие ужасные вопросы, ведь ему и думать-то об этом омерзительно. — К чему ты… — Как думаешь, кто из них в наибольшей степени склонен к тому, чтобы и в самом деле украсть? — Наверное, первый, — пробормотал выбитый из колеи Сонхва, невольно подпадая под спокойствие Хонджуна. — Он же сам сказал. — Ответ неправильный, — Хонджун коротко улыбнулся. — Тебе знакомо понятие латентности, Сонхва? — Нет, — тот моргнул, и наваждение рассеялось. В горле запершила злость. — Кончай мне зубы заговаривать, педик шлюховатый. — У любой эмоции и реакции человека есть свои причины, и острота этой реакции зачастую говорит о подавляемом в подсознании желании, которое сам человек не понимает. — Хонджун спрыгнул с забора и подошел к Сонхва вплотную. Юноша резко отстранился, непроизвольно задерживая дыхание. — Какие желания подавляешь ты, Сонхва? Ты так заводишься от мысли о том, что я — как ты сказал? — подстилка шлюховатая. Хочешь оказаться на месте того, кому я подставлял зад? Или хочешь попробовать себя в этой роли? — Пошел ты! — Сонхва отодвинулся так далеко, что едва не сверзился с забора на землю. Злость понемногу уступала место безотчетной панике. — Какого хрена ты несешь, утырок? Маленькая ладонь опустилась на колено Сонхва, огладила напряженные мышцы, обжигая и непринужденно скользя выше. Из груди Сонхва вырвался сдавленный всписк, и он едва успел остановить свою руку, потянувшуюся ко рту. — Тебе достаточно попросить, малыш. Одно слово «пожалуйста» — и я дам тебе то, что ты так стараешься в себе спрятать. Взгляд залило плакатной краснотой. Сонхва оттолкнулся от забора, машинально выбросил вперед кулак — и задохнулся, когда царапающая крошка бетона под пальцами сменилась мягким теплом чужого тела. Хонджун стоял напротив него, не шелохнувшись; его собственные пальцы сжимали дрожащую руку Сонхва, непривычную к ударам. Все так же расползалась по его лицу широкая улыбка, и эта улыбка огрела Сонхва унижением, смешанным с дошедшей до пика ненавистью. — Я тебя на тот свет отправлю, мразь поганая! — Сонхва рванулся вперед, вырывая руку из хватки, с силой пихнул Хонджуна, и тот врезался спиной в створку ворот. Что-то поменялось в окружающей их действительности, зашевелилось на кромке зрения, но Сонхва не видел этого, распаленный и остервеневший. Схватив Хонджуна за грудки, он снова толкнул его, и тот вдруг засмеялся, отчего краснота перед глазами пошла пятнами. — Я — тебя — прикончу! — Сонхва, перестань! — кто-то дернул юношу за плечо, пока он, повалив не сопротивлявшегося противника на землю, пытался нанести удар. — Сонхва, ты здесь не один, хватит! Тяжело дыша и смаргивая катившийся по лбу пот, Сонхва поднял голову. Привлеченные обычным для академии Хыйман зрелищем ученики рассыпались по двору перед входом, вытягивая шеи и крутя в руках телефоны; со ступенек уже спешил растрепанный и раскрасневшийся от бега физик — немолодой плюгавый мужчина с очками набекрень. Минги и взявшийся из ниоткуда Сан стояли рядом с Сонхва, несколько взмыленные — похоже, развернувшаяся сцена удивила их ничуть не меньше, чем самого юношу. Мало-помалу приходя в себя, он покосился на Хонджуна. Тот легко поднялся на ноги, стряхивая влажную пыль тротуара с узких штанин; за исключением нескольких выбившихся из прически прядей ничего в нем не напоминало о том, что еще минуту назад он лежал на земле под Сонхва. — Что за поведение, — уже пыхтел над ними учитель, гневно раздувая ноздри. — Ким, только перевелся и сразу ввязался в драку? А ты, Пак? Давно после уроков не оставался? — Вы не можете, — возмутился до глубины души Сонхва. — Вы прекрасно знаете, кто мои родители, и знаете, что они не одобрят подобного. К тому же Ким первый начал разевать свой рот, я что, должен был выслушивать? — Твоим родителям, сопляк, стоило бы заняться твоим воспитанием вместо того, чтобы откупаться от школы пожертвованиями, — отбил подачу учитель, и Сонхва потерял дар речи. — В следующий раз будешь думать головой. До конца недели остаетесь убирать класс, оба. И приведи себя в порядок, распустеха, — крикнул он через плечо, вновь семеня к входным дверям. Хонджун, не говоря ни слова, подобрал сумку и двинулся следом за учителем; Сонхва же так и остался сидеть на земле, переваривая услышанное. — Ты с ума сошел? — Минги протянул ему руку, но Сонхва, проигнорировав ее, быстро поднялся и отвернулся. — Что на тебя нашло? — На тебя-то что нашло? — рявкнул Сонхва, желая сорвать хоть на ком-то все еще плескавшуюся внутри ярость. — Так и продолжал бы развешивать уши, пока он мелет черт знает что? — Не здесь же, — пробормотал в ответ Минги, разводя руками. — Или кто-то зассал, — насмешливо ответил Сонхва в тон, передразнивая Минги. Не взглянув на Сана, он размашисто зашагал к школе. Минги оставалось лишь сокрушенно вздохнуть.

***

Остаток сумбурно начавшегося дня пролетел незаметно — во всяком случае, для Минги, погруженного в свои невеселые думы и сидевшего на уроках, будто на иголках. Размолвка с Сонхва его не слишком встревожила: вопреки мнению большинства, Минги вполне здраво оценивал окружающую его действительность и потому давно оставил детскую мечту стать своим для таких, как Сонхва и прочие его — пока что — приятели. В том, что приятельство это доживает свои последние дни, Минги не сомневался. Прежде он, неуклюжий и неловкий, «двухметровый пенек», как в шутку звал его Уён, мог рассчитывать на место под солнцем по причине кругленькой суммы на отцовском счету; это был тайный шифр, негласный пароль, позволявший нелепому долговязому пареньку вращаться в кругах сильнейших мира сего — а что, как не школа, являет собой весь мир для подростка? Теперь между ними была пропасть, возникшая в тот самый день, когда Минги узнал, что его дом больше не его, теперь эта пропасть росла день ото дня, и Минги ходил по ее кромке, каждую секунду рискуя сверзиться в черноту без прогляда и выхода. Теперь он уже не мог позволить себе менять дизайнерские футболки одну за другой, и на вечно разодранных рукавах стали появляться первые неумелые латки; перешли к нему и заботы о бабушке — когда-то добродушной милой женщине, что теперь обладала разумом ребенка и въедливым запахом лекарств и старческого тела, пропитавшим все существование Минги. Теперь, приходя домой, он больше не слышал звона тарелок и уютного бормотания родителей в столовой — лишь пьяный храп отца да жужжание мух над лужицами алкоголя. Точку же в этом падении ставила подпись на договоре, лежавшем на дне сумки, и Минги с трудом мог усидеть на месте, дожидаясь окончания школьного дня и начала дня рабочего. Складывая вещи в рюкзак, он пробежал взглядом по строчкам договора, обозначавшим его как уборщика кафе Мими, и подавил новый вздох. Да, ниже падать уже некуда. Дождавшись звонка, Минги проскользнул сквозь толпу учеников и, не подходя к успевшей собраться компании приятелей, прошмыгнул через галерею на улицу. Стоял теплый солнечный день — отрадный день зрелой осени, полной красок и блеска росинок в листьях; в лазурной вышине кружились, прощаясь, далекие галочки птичьих стай, и их крики разносились по небесной глади. Увы — все эти щедрые дары обходили Минги стороной. Уныло загребая листья кроссовками, он шагал по людной аллее к месту своей новой работы, и в груди у него все сильнее ныло тоскливое отвращение. Первая смена, невнятная и беспорядочная, запомнилась ему смутными, но весьма неприятными образами, складывавшимися из десятков мусорных пакетов, бесконечных разводов на бесконечных столах и столь же бесконечных окриков менеджера, недовольного нерасторопностью нового работника; сегодняшний день обещал быть не лучше — уборка была последним, что удавалось делать Минги, при том, что и в прочих областях своей незадачливой жизни он не преуспел. Грязь, пыль и горькие запахи — вот и все, что составляло теперь действительность Минги, и свыкнуться с этим оказалось совсем не просто.

Чонхо 17:24

Придешь сегодня?

Тренер опять лютует

Минги смахнул оповещение с экрана и на миг остановился, пережидая новый всплеск ноющей тоски. Теплая шероховатость биты в ладони, кожаный аромат рукавиц, сбитые коленки и расквашенный нос — как многое он хотел бы отдать за возможность снова оказаться в своей стихии! Бейсбол значил для него больше, чем любое увлечение — бейсбол был его мечтой, его приверженностью с малых лет, когда он, беззубый мальчишка, впервые стоял на трибунах, завороженно следя за отточенными движениями спортсменов; мечтой близкой, осязаемой почти — а теперь такой невыносимо далекой и недостижимой. Он мог бы отменить занятия с Юнхо, мог бы сказаться больным на работе, мог броситься обратно в объятия этой мечты, наплевав на все невзгоды и тревоги, но что в том проку? Путь в университет был закрыт для Минги, а значит, и думать было не о чем. Да, нужно было смотреть на вещи здраво: он больше не ребенок, захваченный новым для него миром, теперь его работа — учеба да тряпки в постылом кафе, ознаменованные надеждой однажды накопить денег на среднее училище и все же вырваться из этого утомительного круга. Но как он мог объяснить это тренеру, Чонхо, объяснить самому себе? Как мог предать то, ради чего жил последние десять лет, до пота и крови выкладываясь на тренировках? Так и не набрав ответа, Минги затолкал телефон в карман и продолжил свой невеселый путь. Вообще-то Минги симпатизировал Чонхо, пусть он и принадлежал к школьной касте отщепенцев — тем, что обходились без тумаков и подначек, но оставались невидимками для прочих. Общение их — если, конечно, редкие переписки и перебрасывания короткими фразами можно было назвать общением, — началось довольно необычно: кажется, Чонхо вошел в класс именно в тот самый момент, когда Уён при поддержке Минги, Сана и Сонхва доступно объяснял Ёсану, чье именно место в команде он занял. Кажется, потом обьяснял уже Чонхо. Кажется, им пришлось разойтись после учительского окрика с дюжиной синяков и ссадин, еще долго служивших напоминанием о том, что шутки с их защитником плохи. Так или иначе, столь запоминающаяся встреча окончилась вовсе не враждой, как можно было бы подумать: ценивший в людях силу Минги не мог не проникнуться уважением к Чонхо, обладавшим силой в избытке. Чонхо был скуп на слова, был сдержан и малоэмоционален — но вместе с этим он был надежным товарищем и тем, кто всегда готов был подставить плечо как на поле, так и вне его. Тем из немногих, кто по-настоящему нравился Минги. Не питал он неприязни и к Ёсану, молчаливому приложению к Чонхо и зашуганному братцу Уёна: Ёсан, хоть и был рохлей, никогда не ввязывался в перепалки первым, и всякий раз, становясь свидетелем его с Уёном стычек, Минги невольно испытывал жалость к безответному пареньку. Минги не понимал чувств Уёна — ведь сам он не раз вспоминал деньки в кругу полной счастливой семьи и мечтал об их чудесном возвращении — и одновременно понимал слишком хорошо. Что бы он чувствовал, если бы кто-то занял его место в команде? Минги остановился и потряс головой. Нет, довольно думать о бейсболе; сегодня в его расписании — одни только тряпки. — Совсем охренели или как? — бессильно орал Минги получасом позже, пока группа развеселившихся школьников гурьбой вываливалась из дверей туалета, оставляя несчастного уборщика рядом с ширившейся лужей грязной воды. — Я опять все это вытирать должен, что ли?! Эй, а ну вернитесь! — Сон, ты совсем из ума выжил? — менеджер Ли вырос перед ним, меча молнии и источая праведный гнев. Минги беззвучно выматерился и, швырнув мокрую насквозь тряпку на пол, принялся подбирать ведро и рассыпавшиеся швабры. — Ты как себе позволяешь с клиентами разговаривать? И почему у тебя тряпка мокрая? Полы никогда раньше не мыл? Ты же сейчас все здесь еще больше зальешь! — Не мыл, — ответил сквозь зубы Минги; руки под резиновыми перчатками ныли и зудели — несколько добросовестно прочитанных в Интернете уроков мытья полов выветрились из головы в ту же секунду, когда Минги оказался один на один с моющими средствами. — Это были не клиенты, а кучка дебилов. Я только закончил тут протирать, а теперь все заново. — Значит, вымоешь заново, — отозвался менеджер, неодобрительно взирая на своего кряхтевшего на полу подчиненного. — И поторопись, к пятому столику уже люди подошли, а там все еще не прибрано. — Может, им стоит научиться жрать не как свиньям? — поинтересовался Минги вполголоса, благоразумно дождавшись, пока менеджер растворится в пестроте по-осеннему украшенного зала. Когда-то, вспомнил Минги, он и сам был клиентом этого уютного на первый взгляд заведения — ну а теперь вот драит местные клозеты. У судьбы довольно-таки дерьмовое чувство юмора. Убедиться в справедливости этого умозаключения Минги пришлось сразу по возвращении в зал. Когда он, отирая пот со лба, покинул уборную, за высокими окнами кафе уже сгущался сумрак; осень вступала в свои права, забирая закатное зарево летних вечеров, и верхушки кленов на аллее купались в чернильно расплескавшемся над городом небе. Озаренные светом ламп в абажурах, беспечно болтали за столиками посетители, и наблюдавший за ними Минги не мог сдержать зависти — как, оказывается, тяжело дается заработок денег!.. Вот он стоит здесь, семнадцатилетний парень, подающий надежды бейсболист и душа компании — всеми забытый и всеми презираемый уборщик, вынужденный драить столы ради пропитания. Упиваясь жалостью к себе, Минги со вздохом подхватил новую тряпку, развернулся к пятому столику, где уже высился, сверкая глазами, менеджер Ли — и обомлел. Во главе стола сидел окруженный ватагой приятелей Юнхо. Сглотнув, Минги попятился. Вот и все; легенда, которую он так старательно возводил и выстраивал, обрушилась прахом: теперь вся школа будет знать, кем именно работает их некогда богатенький одноклассник — и вся школа будет считать его посмешищем. Какого черта Юнхо вообще забыл в этой части города? Минги вспомнил, как долго выбирал он место работы, отбрасывая более выгодные предложения, и сжался от стыда. Затаившись за буфетом вишневого дерева, он смотрел, как хохочет, откинув голову, Юнхо, и к горлу подступало совершенно новое чувство, названия которому Минги не мог и не хотел давать. Сан, Сонхва, Уён — кто угодно, но только не Юнхо; не тот, кому Минги так сильно хотелось бы понравиться. Тот, кто больше никогда не захочет его видеть. — Тебя паралич хватил, или что? — вездесущий менеджер Ли ткнул Минги под ребра, и тот, наконец, сбросил с себя тупое оцепенение. — Слушай, я много новичков видывал, но ты бьешь все рекорды по тугодумию. Тебе персональное приглашение нужно? — Я иду… да, иду, — выдохнул Минги с отчаянной решимостью. Задержавшись у зеркала рядом со входом, он попробовал привести себя в порядок, но вышло плохо — лицо все еще покрывала испарина после часа утомительной работы по уборке туалета, и разметавшиеся пряди волос липли на лоб и виски, путаясь и свисая сосульками. Низко опустив голову, Минги прошмыгнул к столику, за которым сидел Юнхо, и принялся торопливо стирать бурые потеки кофе, не слишком заботясь об аккуратности. Несколько секунд ничего не происходило, и Минги почти поверил, что ничего и не произойдет — а затем Юнхо поднял глаза. — Минги?.. — Вы меня с кем-то путаете, — скороговоркой ответил Минги, яростно растирая невидимое пятнышко на столешнице. Глаза почему-то щипало, и он склонился еще ниже, почти касаясь лакированного дерева носом. — Не, погоди ты, — Юнхо потянул его за рукав, и Минги выпрямился, упираясь невидящим взглядом в растерянное лицо одноклассника. По спине стекали холодные капли. — Охренеть. Ты чего тут?.. — Извините, — севшим голосом оборвал Минги, физически ощущая, как смотрят на него друзья Юнхо — будто на еще одно грязное пятно, мешающее и раздражающее. Вот бы и его кто-то мог стереть отсюда тряпкой. — Мне надо работать, извините. Вам скоро принесут меню. Не глядя больше на Юнхо, Минги развернулся и едва ли не бегом кинулся к уборной. Заперев дверь кабинки, он прислонился затылком к стене и сделал несколько глубоких вдохов, вентилируя легкие, мелко заморгал, пытаясь избавиться от невесть откуда взявшихся слез. Он знал, что через пять минут в эту дверь уже заколотит менеджер, суля все возможные кары, но ему было плевать — скажет, что поплохело, не впервой; да и ложью ведь это не будет. Минги и правда было очень, очень плохо. Опустившись на корточки, он с силой потер лицо ладонью. Конечно, никакой трагедии в случившемся не было, и драматизировать тут не с чего: рано или поздно его хлипкая история должна была дать слабину, да и Юнхо не из тех, кто треплется по всем углам — так откуда же взялось это омерзительное чувство, комком застрявшее в горле? Минги знал ответ. Юнхо был другим; он не принадлежал ни к задирам, ни к изгоям, являя собой образец примерного ученика и доброго друга. Наверное, он и для Минги мог бы стать другом. Наверное, сам Минги мог бы стать лучше, общаясь с Юнхо и заражаясь его солнечным оптимизмом. Наверное, теперь это все не имело значения. Собравшись с духом и выпрямившись, Минги размял ноги и толкнул дверь кабинки. Юнхо в зале уже не оказалось: должно быть, не хотел портить себе и друзьям настроение таким неожиданным соседством. Что же, оно и к лучшему. До боли прикусив губу, Минги снова взялся за тряпку и запретил себе думать о произошедшем. Все кончено, не успев начаться; и на что он вообще рассчитывал? Такие как Юнхо — сотканные из древесного парфюма, кашемира и бежевых оттенков осени, — не имеют ничего общего с такими, как Минги, а значит, их приятельство с самого начала было обречено на провал. Удел Минги — уличные драки да работа на низкооплачиваемых должностях; ни к чему пытаться прыгнуть выше головы в мир, который отныне закрыт для него. Все так, внутренний голос все говорил верно — но почему же ему было так стыдно? Минги знал ответ и на этот вопрос. Ему было стыдно оттого, что недавно и сам он был на месте Юнхо — богатый избалованный мальчик, не знающий цены деньгам, отпрыск почтенного семейства, смотревший на обслуживающий персонал, как на пустое место. Смотревший так, как теперь на него будет смотреть Юнхо. Рабочая смена, занятая тягостными мыслями и самобичеванием, тянулась, будто резина, и стягивавший рабочий фартук Минги удивился, увидев на часах лишь девять вечера. Остановившись у зеркала, он рассматривал себя: опущенные плечи, помятая прическа, усталый и выжатый, словно та половая тряпка — не так должен выглядеть подросток его лет. Надевая куртку, Минги думал об отце и вновь испытывал прилив бессильной злости: именно он виновен в том, что его сыну приходится гнуть спину за гроши, виновен в том, что лучшие годы жизни Минги превратились в кошмар — виновен в том, что Минги приходилось вариться в этом одному, утопая и не находя руки помощи. С досадой пнув стойку для зонтиков, Минги захлопнул дверь и вышел наружу. На улицы опустилась ночная стылость, и в плотной зыби тумана шлепали первые капли мороси. Юнхо стоял у фонаря на противоположной стороне дороги; заметив Минги, он сделал шаг вперед и неуверенно махнул рукой. Минги помялся на месте, пожевал губу — а затем шагнул навстречу. — Ты чего, три часа здесь стоял? — спросил он для того, чтобы что-то спросить. Напряжение, повисшее между ними, казалось, можно было потрогать рукой. Юнхо кивнул, раскачиваясь из стороны в сторону и дергая пряжку ремешка пальто. Вид у него был несчастный. — Мы почти сразу ушли, не хотели тебя смущать, — проговорил он оправдывающимся тоном, продолжая покачиваться и избегая взгляда Минги. — Ну, то есть, я не говорю, что ты должен чего-то смущаться… Это здорово, что ты работаешь, да и вообще… — Почему ты остался? — перебил немало удивленный Минги. Неужели он хотел посмеяться над Минги? Или чувствовал себя виноватым оттого, что увидел его в подобном виде? Минги не хотел думать ни об одном из этих вариантов. — У тебя было такое лицо, — тихо ответил Юнхо, впервые за время разговора глядя на Минги прямо. — Я не мог уйти, когда ты так… — Я не хочу, чтобы меня жалели, — снова оборвал его Минги, жмурясь от падавших на лицо капель дождя. Юнхо качнул головой и раскрыл над ними зонтик. Не известно, какой реакции он ждал от Минги, но, похоже, теперь он чувствовал себя гораздо более раскованно. — Я и не собирался. Дождь начинается, пойдем? Минги, помедлив, кивнул. Держась почти вплотную к Юнхо, он двинулся вместе с ним по обезлюдевшей аллее; лишь мелькали вдалеке спасавшиеся от стремительно усиливавшегося дождя прохожие, и трепетали, вздымаясь на ветру, беспокойные ладони красных листьев клена. Юнхо шел молча, касаясь рукавом руки Минги, и тот мог чувствовать исходившее от него тепло — успокаивающее, уютное тепло человека, что не стал над ним смеяться. Вслушиваясь в стук дождя по зонтику, Минги думал о том, что это выглядит, словно прогулка двоих влюбленных — и с трудом удержался от такой неуместной сейчас улыбки. О чем он только думает? — Мой отец обанкротился, — сказал он немного погодя, желая обрубить все мосты разом. Юнхо взглянул на него, но ничего не ответил. Между его бровями появилась тревожная морщинка. — Родители развелись, мама с сестрой съехали, потом у бабушки случилось сразу два инсульта, ну и… Сначала он потратил почти все на реабилитацию, влез в долги, так что дом и машину пришлось заложить и переехать в другое место. А потом он начал играть. — В смысле, в карты? — уточнил Юнхо, проявляя удивительную сообразительность. Минги снова кивнул, вновь подпадая под то же ощущение, что охватило его в тот самый вечер, когда они, склонившись голова к голове, сидели над учебником, хихикая и перешептываясь обо всяких глупостях. — Почти, в игровые автоматы. Нашел каких-то мудаков, которые его в это место притащили, ну и… Тогда вообще-то все еще неплохо было — мы жили в нормальной квартире, могли оплачивать счета и лечение бабушки, но он считал, что это вроде как унизительно для нас — жить таким вот образом. Он-то совсем к другому привык, да и я тоже… В общем, сначала он начал выпивать, потом стал сливать кучу денег в эти мудацкие автоматы, — Минги говорил все быстрее, подталкиваемый желанием выплеснуть всю скопившуюся внутри боль, — что-то выигрывал даже, но в основном… В основном он тратил все больше, пил все больше, и каждый раз говорил, что осталось совсем чуть-чуть до куша. Я сначала не обращал особого внимания — думал, у нас куча денег, как они могут кончиться? Да и к тому же это ведь все ради бабушки было — так я думал. А потом уже стало поздно. — Так ты работаешь, чтобы… — Чтобы не сдохнуть от голода под мостом, ага, — Минги криво ухмыльнулся. — Ну и бабушке лекарства нужны, конечно. — Минги, — Юнхо остановился и тронул его за запястье. Боявшийся его реакции Минги хотел ответить что-нибудь резкое, хотел свести все к очередной грубоватой шутке, браваде, что скрыла бы сжигавший его стыд — но, обернувшись, смолк на полуслове. В лице Юнхо не было жалости и сердечного участия, чего так опасался Минги — лишь тихое сочувствие и искренняя растерянность. — Минги, если я могу чем-то помочь… — Я тебе сейчас врежу, — все же не стерпел Минги, сконфуженно убирая руку и машинально потирая кожу в том месте, где его коснулся Юнхо. — Еще б я до уровня попрошайки не опускался! — Я и не собирался тебе деньги предлагать! — поспешно возразил Юнхо, краснея. Он стоял под зонтиком, отчаянно сжимая гнутую рукоять — пухлощекий, золотисто-румяный, непривычно застенчивый и робкий — и Минги вдруг почувствовал, как горит его собственное лицо. — Я подумал о… Это скорее как моральная поддержка… Просто я подумал, что тебе, наверное, нужен друг, вот я и… вот, — закончил он с убитым выражением, терзая ручку зонта. — Друг, — оторопело повторил Минги. Продолжая протирать дырку в собственном запястье, он неподвижно стоял напротив Юнхо, и места под зонтиком неожиданно будто стало меньше. Юнхо был почти вплотную к нему, смотрел, несмотря на смущение, открыто и прямо, и напряжение между ними таяло, утекало бурлившими у обочин ручьями, унося с собой все сожаления и так долго мучивший Минги стыд. Юнхо был мягким и тихим, улыбался чуть неловко, покусывая тонкие губы — был оплотом безопасности и уверенности в свирепствовавшем вокруг ливне. Друг, значит?.. — Я угощу тебя кофе, ладно? — Юнхо засмеялся и взял Минги под локоть, утягивая за собой. — Ладно, — согласился тот, улыбаясь от уха до уха. — Только не в этом дрянном «Мими», я-то знаю, как они свой кофе варят. Прижавшись друг к другу, они бросились вперед, пересекая стену дождя и разбрызгивая вокруг лужи, смеясь и толкаясь, будто двое младшеклассников. Юнхо не говорил слов поддержки, не убеждал в том, что все будет хорошо — но почему-то теперь Минги хотелось в это верить. Ему хотелось верить Юнхо, что бы ни ждало их впереди.