Дом сломанных кукол

По крыше спортивного зала без устали барабанил дождь. Деревья за высокими окнами волновались, сгибаясь на ветру, гнулись к земле, рисуя на цветастом полу площадки змеящиеся тени; стекали по запотевшим стеклам струи воды, пенясь в щелях подоконника и проступая испариной на штукатурке — академия Хыйман давно нуждалась в капитальном ремонте. Старое здание с обветшавшими крышами корпусов стонало под неистовством октябрьского дождя, выло ветрами, гулявшими по коридорам, терпело поражение в схватке со стихией — так же, как терпела его команда Уёна, столкнувшаяся в футбольной схватке с командой Сонхва. — Смотри, куда бьешь, дебил! — орал Уён, отводя душу на подвернувшемся под руку первоклашке и не обращая внимания на грозные возгласы тренера. — Тайм-аут! Тяжело дыша и обтирая раскрасневшиеся лица, ученики разбрелись по залу; Уён в измождении опустился на скамью, дергая мокрый насквозь ворот майки. От толпы соперников на противоположном конце поля отделилась фигура Сонхва — по обыкновению безмятежного и беспечного, словно бы вместо игры в футбол он занимался плетением макраме. Физическая форма Сонхва, что еще год назад был тощим доходягой, улучшалась с каждым днем, и Уён не раз предлагал ему пополнить ряды бейсбольной команды — отчасти из желания насолить Ёсану, окончательно превратив его тренировки в кошмар, — но Сонхва раз за разом отказывался, оговариваясь несуществующими важными делами. Команда их школы, некогда сильная и блестящая, в этом году вообще оставляла желать лучшего: насколько было известно Уёну, половина игроков не приходила на тренировки вовсе, и даже капитан в лице Сана пропускал их все чаще, пропадая невесть где целыми днями. Даже после исключения Уён продолжал болеть душой за команду, ревностно наблюдая за их успехами и падениями — но еще больше его волновал Сан и его непривычная отстраненность. С каких пор капитану стало плевать на бейсбол? Наклонившись, Уён с мнимой непринужденностью потянулся к шнуркам и украдкой прищурился, выглядывая Сана в окружении ребят. Тот стоял поодаль ото всех, скрестив на груди руки и разглядывая паутинки дождя на оконном стекле. Уён вздохнул. С той ночи они не сказали друг другу и десяти слов. — Кажется, приятель, тебе сегодня придется кукарекать со стола, — победно ухмыляясь, Сонхва присел на скамью рядом и вытянул длинные ноги. Уён не ответил, и Сонхва легонько пихнул его в плечо. — Да что с тобой такое? У нас сегодня совмещенный урок, радовался бы. Это же просто игра. — Не знаю, — буркнул Уён, несколько слукавив. Причина его душевных терзаний оттолкнулась от стены и побрела к выходу из зала, забыв про оставленную на полу спортивную куртку. — Бесит все. — Вот и выплеснул бы эмоции, — предложил Сонхва, подбирая подкатившийся к скамейке мяч и опасно прищуриваясь. Уён проследил за направлением его взгляда и увидел Хонджуна, сидевшего на скамье запасных в обществе Ёсана и Чонхо. — Меня вот даже этот придурок больше не бесит — еще чего, из-за какого-то фрика париться… Ну-ка, — Сонхва сосредоточенно прикусил кончик языка и с силой зашвырнул мяч в сторону Хонджуна. Описав в воздухе дугу, мяч врезался в плечо даже не дернувшегося Хонджуна и, отскочив, упруго запрыгал по дощатому полу, отдаваясь звоном под высоким потолком. Оглянувшись, раздраженно крикнул что-то физрук, и Сонхва обезоруживающе улыбнулся, вскидывая ладони. — Делает вид, будто ему плевать, как же, — вполголоса проговорил он, когда учитель снова отвернулся. — Давно пора прищучить его где-нибудь за школой… Ты как сегодня, свободен после уроков? — Не, — дверь зала хлопнула, и Уён беспомощно проводил глазами мелькнувшую красным спину Сана. — Дела. — Да что с вами со всеми в последнее время? — раздраженно поинтересовался Сонхва, но Уён не ответил и на это, поднимаясь со скамьи. Тайм-аут был окончен; коротко и пронзительно взвизгнул учительский свисток, созывая учеников в центр зала. Через секунду мяч ударился об ногу Уёна, и его команда разочарованно взревела, но он этого не услышал — его взгляд все еще был прикован к закрывшейся двери. В раздевалке спортивного зала было не протолкнуться — первоклассники неуклюже путались в рукавах рубашек, спеша уступить место старшим, и их взволнованные недавней игрой голоса разносились по жаркому помещению, то и дело прерываясь смешками и возгласами. Приткнувшись в уголке, Уён неторопливо застегивал пуговицы, все еще погруженный в свои мысли. Сумка Сана висела на крючке рядом, а значит, из школы он не уходил; стоило ли его дожидаться? Спина Уёна покрывалась ледяной испариной при воспоминаниях о том, что случилось между ними, но его дружба с Саном была сильнее любого страха, и потому он, пожалуй, мог бы и забыть о произошедшем — только бы знать, что думает об этом сам Сан! Он скучал по другу и не стыдился в этом признаться; да, у него был Сонхва, был Минги и парочка приятелей из бейсбольной команды, но кто из них мог бы заменить все те шутки, те разговоры и фразы, понятные лишь им двоим? Кому он мог бы доверять так, как доверял Сану? С каждым днем разлуки Уён чувствовал себя все хуже, и его подавленное состояние замечали теперь даже учителя; ночные же образы, смазанные алкоголем и временем, напротив, блекли и постепенно размывались в памяти, позволяя поверить в то, что все это — горячность поцелуев, настойчивость рук, скользивших по бедрам, жадные ласки и безрассудные объятия — было лишь шуткой опьяненного разума. В конце концов, они ведь всего лишь подростки: неудивительно, что под действием спиртного гормоны взяли верх. Уён готов был забыть об этом, готов был, наконец, поговорить с Саном, раз и навсегда разрешив это дурацкое недоразумение, но Сан говорить не желал. Шла уже вторая неделя с той памятной вечеринки, и способности Сана к избеганию Уёна становились почти что виртуозными; тот же, поначалу сам разговора опасавшийся, теперь злился на его твердолобость — и собственное бессилие. Бейсбол, любовь матери, признание в школе — слишком многого он уже лишился из-за своей глупости и слабохарактерности, и лучший друг определенно не должен был оказаться в этом списке. Приняв решение, Уён с облегчением поднял голову — и наткнулся взглядом на Ёсана, торопливо заталкивавшего вещи в шкафчик. — Эй, придурок, — окликнул он, запирая свою дверцу и подходя к брату. — Что ты там прячешь? — Ничего, — быстро ответил Ёсан, не поднимая глаз. Уёна этот ответ не устроил; скопившееся раздражение пекло в груди, ища выхода — и выход этот стоял прямо напротив него. — Да брось, я просто посмотрю, — ухмыляясь, он дернул Ёсана за отворот рубашки, отталкивая от шкафчика, и ниточки пуговиц затрещали, лопаясь и обнажая бледную грудь юноши. Раздевалка взорвалась хохотом. — Эй, парни, никто фотик не прихватил? Девки с ума сойдут от восторга! — Поверни-ка его ко мне, — попросил Сонхва, поднимая телефон, и окружавшие их одноклассники закатились в новом приступе смеха. Развеселившийся Уён толкнул Ёсана вперед, и тот вспыхнул, безуспешно пытаясь прикрыться. — Не надо! — Да ладно тебе, мы же просто шутим, — протянул Сонхва, грубо откидывая руки Ёсана и припирая его к стене. — Тебе нечего стесняться, Ёсан-и, тут все свои. Ты же не откажешь друзьям своего брата? Вот так, — он увеличил изображение на экране и широко улыбнулся. — А теперь… Как насчет показать больше? Обещаю, никто не увидит — ну, кроме парочки чатов в Какао. — А тебе на мужскую обнаженку посмотреть захотелось, а, Сонхва? — Хонджун приблизился, хищно проводя языком по зубам. Сонхва слегка побледнел, но тут же улыбнулся шире. — Предлагаешь свою кандидатуру, Ким? Думаю, ты не подойдешь. Мы, видишь ли, хотим развлечь людей, а не заставить их блевать дальше чем видят. — Хватит уже, — Чонхо с грохотом захлопнул дверцу шкафчика Ёсана и одним движением оттеснил Сонхва от друга. — Расходитесь, звонок уже скоро. — Вот же обломщик, — вздохнул нисколько не смутившийся Сонхва. Еще несколько секунд он буравил взглядом дверь, в которой исчез в толпе школьников Хонджун, а затем перевел глаза на Уёна. — И надо же было ему все веселье прекратить. — Он кусок унылого дерьма, тоже мне, нашел веселье, — хмыкнул Уён, понемногу приходя в себя. Выпустив пар на Ёсане, он почувствовал себя куда лучше, нежели в начале дня, и теперь еще больше укрепился в мысли поговорить с Саном. Сумка последнего по-прежнему сиротливо висела на крючке. — Ладно, позже с ним разберемся. Займешь мне место на английском? Не отвечая на вопросы Сонхва, Уён подхватил сумку друга и направился к выходу, прикидывая, где именно может быть сейчас Сан. Крыша, где они обыкновенно курили в перерывах между уроками, была наиболее вероятным местом, но не мог же он отправиться туда в такой дождь? Прячась по углам, он обошел школу, заглядывая в каждый пустой класс; спустился в столовую, где одинокий уборщик без энтузиазма возил тряпкой по полу в разводах грязи. Пройдя еще раз по галерее, исписанной граффити, Уён удостоверился, что Сана нет и в окрестностях спортивного зала, и, вздрагивая от нетерпения и волнения, двинулся по лестнице вверх на крышу. Дождь барабанил по мелкому щебню, скапливаясь в лужицы и переворачивая острые камешки; по покатым крышам струились потоки воды — дождь перешел в настоящий ливень, и школьные корпуса были почти неразличимы в его буйной белесой мгле. Фасад школы, облицованный новеньким камнем, блестел от влаги, и Уён остановился на миг, вновь раздумывая над тем, как нелепо все же выглядело это строение. Это здание, ветхое и полуистлевшее, было когда-то местным музеем, закрытым из-за недофинансирования, и новые хозяева сделали все, чтобы вернуть ему прежнюю монументальность — но добились лишь незначительных улучшений. Башенки в европейском стиле перемежались теперь с современными арками и блоками; табличка с эмблемой и девизом, броская и громоздкая, казалась нелепой и инородной над старинным витиеватым карнизом. Уён вдруг подумал, что эта школа идеально отражала вид ее учеников — за кричащим внешним видом скрывались разруха и запустение. Тряхнув вымокшими волосами, он отбросил странные мысли и, перепрыгивая через лужи, направился к вентиляционному коробу, где виднелся высокий силуэт, разорванный дождем. — Совсем свихнулся? — крикнул Уён, пытаясь перекричать гулкую дробь капель. В сточных трубах клокотала, ударясь о жестяные стенки, вода; откуда-то снизу порывистый ветер доносил несколько заунывную мелодию — должно быть, в музыкальном классе шел урок. — Ты даже куртку не взял, простынешь. — А? — Сан поднял голову, отводя со лба налипшие пряди. Прикрывая сигарету ладонью, он поманил Уёна свободной рукой под навес. — Иди сюда, пока не промок весь. — Уже, — ответил Уён, снова встряхивая головой и рассыпая вокруг острые дождинки. Заминаясь и нервничая — никогда раньше ему не приходилось нервничать рядом с Саном! — он приблизился к другу. — Ты чего здесь? Урок уже начался, а ты даже вещи из спортзала не забрал. — Забыл, спасибо, — Сан затушил окурок и протянул руку к сумке, которую бестолково крутил Уён, набираясь храбрости. Их пальцы — горячие у одного и холодные и мокрые у другого — соприкоснулись, и вся новорожденная храбрость Уёна куда-то испарилась. — Пойдем? — Погоди, — Уён опять помялся, не зная, с чего начать. — Давай поговорим? — Здесь? — уточнил Сан, слегка приподняв брови. Он смотрел куда-то вниз, и проследивший за его взглядом Уён сообразил, что так и не выпустил руки Сана, бессознательно поглаживая чужие озябшие пальцы. Отдернув ладонь, как от кипятка, он прочистил горло. — Почему ты меня избегаешь? — выпалил он после паузы, чувствуя себя так, будто только что шагнул с крыши в серую непроглядную марь дождя. Сан помолчал, глядя на Уёна с нечитаемым выражением на дне темных глаз. К этому выражению примешивалась растерянность, и в глубине души Уёна шевельнулся страх. Что, если для Сана, бывшего известным ловеласом и похитителем девичьих сердец, случившееся стало непоправимым ударом? Уён пытался убедить себя в том, что та ночь была лишь разовым приключением, о котором не стоит и вспоминать — но что, если Сан думал иначе? Неужели он решил окончательно оборвать все общение с Уёном? — Вообще-то я думал, что это ты меня избегаешь, — проговорил Сан спустя минуту, отводя, наконец, глаза. — В первую неделю я пытался поговорить с тобой, подсаживался на занятиях, но ты меня игнорировал, а иногда вообще не приходил в школу, ничего мне не сказав и не написав. Разве не так? — Нет, ну… Может быть, отчасти… — невнятно забормотал Уён, сознавая справедливость сказанного. — В смысле… Я не знал, что думать о том, что произошло на той вечеринке, так что, наверное, мне нужно было время, вот я и… — Что — произошло? — Сан смотрел с искренним непониманием, и Уён вздрогнул. Выходит, все это время он изводил себя понапрасну? — Ты не помнишь? — Ну, — Сан поскреб затылок и виновато улыбнулся, — я смутно помню, что кинул Чию, потому что наутро она написала мне кучу сообщений о том, что я козел и все такое. Кажется, мы с тобой тогда заболтались в кабинете и вроде немного выпили — ну или не немного, у меня голова только через несколько дней трещать перестала. Я хотел освежить воспоминания на следующий день, но ты не пришел, а потом вообще перестал ко мне подходить. — Сан сцепил руки в замок и нервно облизнул губы. — Я что-то ляпнул тогда, да? Смолол какую-нибудь глупость, вот потому ты и… — Нет, — быстро ответил Уён, преодолевая желание изнеможенно плюхнуться прямо на колючую поверхность мокрой крыши. — Вообще ничего такого. — Тогда… — Сан развел руками и снова улыбнулся, на сей раз — облегченно. — Получается, все в порядке? Или что-то еще произошло? — Вообще ничего, — попугаем повторил Уён и подхватил Сана под руку, утягивая к лестнице. Ему хотелось пуститься в пляс от восторга. — Я сам ни черта не помню, и… ну… думал, как и ты, в общем. Все, погнали, пока нам штраф не влепили. Едва не подпрыгивая на ступеньках и боясь обернуться, чтобы не выдать своего ликования, Уён поволок Сана за собой. Сан — ничего — не помнит — осознание этого наполняло Уёна невероятной легкостью, от которой он, казалось, мог воспарить в небо, презрев тяжелые пласты туч и косо хлеставшие струи дождя. Все снова будет как прежде, они смогут жить так, будто бы ничего и не было — Уён заставит себя жить так, будто все произошедшее было только пьяной грезой. В конце концов, разве то было ложью? Одна скомканная ночь не значила ровным счетом ничего, а значит, и думать здесь не о чем. Где-то внутри царапался червячок сомнений: так ли правильно со стороны Уёна скрывать правду? — но он без жалости задушил его докучливый голосок, твердя себе о необходимости спасти их с Саном дружбу. Нужно лишь немного времени; просто отвлечься, просто погулять пару раз в обществе согласных на все девиц, и это нелепое происшествие забудется само собой. Номер одной такой девицы давно ждал своего часа в телефоне Уёна, и он, входя в класс и рассыпаясь в фальшивых извинениях, вознамерился воспользоваться этой возможностью незамедлительно.

Джихён 16:43 Я у проходной! Поторопись, пока меня не унесло с дождем;)

Жуя на ходу прихваченный из столовой сэндвич, Уён бодро сбежал по широкой лестнице к выходу из школы. Его настроение, еще утром сумрачное и подавленное, улучшалось с каждой минутой: проблема с Саном оказалась надуманным пустяком, Ёсан после сегодняшнего и носу из комнаты не покажет, ну а самого Уёна впереди ждет свидание с милашкой, что вот уже целый месяц шлет ему тошнотворные смайлики в сердечках. Ее миниатюрную фигурку под стеклянным навесом парадной Уён заметил почти сразу и тут же расцвел самой обаятельной и обольстительной улыбкой из всего арсенала своих улыбок. Раскрывая над собой зонтик, он непроизвольно зашарил взглядом по площадке перед школой, отыскивая знакомый силуэт, но Сана, конечно же, там не было: получасом ранее он упорхнул на свидание с Чию, вооружившись коробкой шоколада и пачкой красноречивых извинений. При мысли об этом внутри у Уёна шевельнулось что-то неприятное, но он тут же запретил себе думать об этом, переключившись на дожидавшуюся его девушку. Его собственный вечер только начинается, а потому — никаких мыслей о Сане и череде его пассий; без сомнений, Уёну еще представится возможность нагнать и перегнать любвеобильного друга. — Давно ждешь? — спросил он, протягивая зонтик Джихён; та, застенчиво улыбнувшись, осторожно перепрыгнула через лужу и очутилась вплотную к Уёну. В нос ударил сладкий запах цветочных духов. Уён вдруг вспомнил запах шеи Сана, которую он самозабвенно целовал две недели назад, вдыхая горькие нотки кожи и виски, и досадливо мотнул головой. Да что с ним сегодня такое? — Нет, минут пять назад подошла, — говорила тем временем Джихён, поправляя растрепавшиеся локоны и будто невзначай задевая плечо Уёна. Подруга Чию и лучшая ученица соседней школы для девочек, она считалась лакомым кусочком среди всех знакомых Уёну парней, и он был по праву горд собой — был бы, если бы не внезапно затесавшаяся в голову чепуха. Чуть отстранившись, он оглядел Джихён оценивающим взглядом — высветленные кудряшки, розовый блеск на губах, алая оторочка лацканов форменного пиджака, — и снова почему-то вспомнил Сана. — Ты так неожиданно написал. — Девушка чуть надула губки и взглянула на Уёна из-под длинных ресниц — жест, который раньше вызвал бы у него бурю эмоций, а теперь показался лишь не более чем милым. — После той вечеринки ты почти не общался со мной, я уже решила, что совсем тебе разонравилась. — Кто, ты? Не говори глупостей, — Уён растянул губы в извиняющейся улыбке, невольно раздражаясь оттого, что Джихён снова затронула то, о чем он так старался забыть. Придерживая одной рукой зонтик над головой девушки, он протянул ей свою куртку другой, и она благодарно кивнула, тут же укутываясь по самый нос. Уён в который раз задумался о том, на что только ни готовы пойти девушки ради привлечения внимания парней — бедра Джихён под короткой юбкой были покрыты зябкими мурашками. — Дела были. Вообще я надеялся, что мы сегодня куда-нибудь сходим, но дождь зарядил, так что… — Все в порядке, — заверила Джихён. Выпростав тонкие пальчики из длинных рукавов, она приобняла Уёна, прижимаясь ближе, и тот с непонятно откуда взявшимся раздражением подумал, что под зонтиком и так достаточно места. — Все равно родители сейчас просят, чтобы я не задерживалась после школы. Прогуляемся до дома? Уён кивнул и повлек девушку к воротам, огибая лужи и редкие компании расходившихся учеников; вслед им не без зависти смотрели менее удачливые парни. Сам Уён везунчиком себя совсем не чувствовал. Он вспомнил, как выпрашивал у Чию номер Джихён, как наседал на Сана, выведывая у него все возможные способы обольщения девушек, и окончательно перестал понимать, что происходит. Неужели он так быстро потерял интерес? Но ведь Джихён красотка, как раз в его вкусе; да и об отношениях говорить было пока что рано — как справедливо заметила Джихён, с той вечеринки они едва ли обменялись парой сообщений. Уён, в отличие от Сана, вовсе не был влюбчивым повесой, находившим прелесть в разбивании девичьих сердец; ему действительно нравилась прежде Джихён, нравилось ее застенчивое очарование, длинные завитки ресниц над распахнутыми светлыми глазами, изгиб губ, с которых он когда-то так мечтал урвать поцелуй — так в чем же дело? Почему теперь он не испытывал ничего, кроме желания сбежать? — Ты сегодня не очень разговорчивый, — заметила Джихён спустя пять минут, когда они, миновав обе школы, занявшие холм, спустились к засаженным деревьями улочкам частного сектора. Уён рассеянно угукнул, шлепая ботинками по лиственному ковру под ногами: сорванные дождем листья усыпали тротуар, расцвечивая дождливую серость и смягчая шаг, налипали на штанины, разметавшись по ветру. — Что-нибудь случилось? — Все хорошо, — солгал Уён, который и сам не отказался бы знать ответ на этот вопрос. Ладошка Джихён скользнула в его собственную ладонь, царапнула накрашенными ноготками, и он сжал ее пальчики в ответ, согревая и разминая. Руки Сана везде, руки Сана сжимают ягодицы Уёна, протискиваются под резинку шорт, гладят поясницу, оставляя темные метки. — Все хорошо. Просто заслушался тебя. — Ну, у меня довольно скучная жизнь, — со смешком отозвалась Джихён. Она шла не торопясь, словно и не хлестал по улице проливной дождь, и эта ее прогулочная неспешность раздражала Уёна тоже. — Чию говорит, мне нужно больше развлекаться, а то совсем в мышь превращусь. Вчера она с девочками ходила в караоке, говорит, им даже удалось уговорить бармена налить им по коктейлю; они и меня звали, но я совсем не переношу алкоголь, да и аттестация скоро, так что… Хмель дурманит голову, давит на грудь, не давая вдохнуть — а им так сильно не хватает воздуха. Сан целует его жадно, порывисто, пьет сбивчивое дыхание Уёна, деля его на двоих, и пузырьки слепого безотчетного наслаждения вскипают в крови, стекают к паху, наливая тяжестью возбуждения. — Да, я тоже, — глухо согласился Уён, не зная, с чем соглашается. Покрытые крупными росинками прутья забора выросли перед ним будто из ниоткуда, и он остановился, с трудом удержав равновесие. Перед глазами плыло — совсем как тогда. Сану действительно повезло не помнить произошедшего. Уёну повезло меньше, но он думал, что сможет с этим справиться. Сейчас он не думал ни о чем — неясные, но такие желанные образы расплывались перед глазами, опьяняя рассудок. Губы Сана и правда были такими сладкими? Нет, это же совершеннейшая нелепость, просто немыслимо; с чего бы его вообще должно это интересовать? — Уён? — Джихён обеспокоенно сжала его запястье, и он перевел слегка осоловевший взгляд на нее. — Уён, мы пришли. — Да, извини, — Уён кашлянул и чуть отстранился — тесная близость к девушке начинала его напрягать. Нервно крутя ручку зонта, он молча смотрел на Джихён, понимая, что она чего-то ждет от него, но мысли по-прежнему оставались спутанными и разрозненными. Что там должен сделать парень, проводив девушку до дома? И почему это перестало казаться таким важным? — Спасибо, что проводил, — Джихён сделала шаг вперед, и Уён позорно отступил дальше, врезаясь спиной в забор. Все, загнан в угол, дальше некуда — только если карабкаться через прутья. — В следующий раз постараюсь не забыть зонтик. — Если следующий раз случится, я буду рядом, — машинально пообещал Уён; его губы двигались заторможенно, словно за него говорил кто-то другой. — Ну, я пойду? — Не буду задерживать, — Джихён, вопреки своим словам, не торопилась отходить. Притиснувшись к Уёну вплотную, она подняла голову, и он смог в подробностях рассмотреть ее когда-то такое недостижимое прекрасное лицо — охринки на радужке, комочки туши на ресницах, пятнышки веснушек на вздернутом носу. У Сана тоже были веснушки — редкие поцелуи солнца на точеных скулах и длинной шее. Уён попробовал на вкус каждую из них. — Уён-а, у меня к тебе один вопрос. — Да? — Уён практически сползал по забору вниз, надеясь случайно свалиться в сточную канаву и унестись куда-нибудь прочь, где его не обнаружит ни Джихён, ни докучливые воспоминания о губах и руках Сана. Наверное, он заболел — он чувствовал, как пылает огнем лицо. Да, наверняка все именно так: скоротечная лихорадка, мгновенная простуда после того, как провел с Саном время на крыше под дождем; это все объясняло. — Слушай, мне еще на завтра готовиться, у меня долгов куча, да и поздно уже… — Уён, хочешь встречаться со мной? Опалив подбородок Уёна дыханием, Джихён привстала на цыпочки и заглянула ему в глаза; потянулась вперед, дрожа опущенными ресницами. Он прирос к земле. Слова Джихён словно переключили тумблер в его голове, и внутренний голос, еще секунду назад оглушительно оравший, резко смолк. Ночь с Саном, прогулка с Джихён, ее предложение — все смешалось, превратилось в неразборчивый комок, стучавший об виски и грозивший взорваться в любой момент. Крупно сглотнув, Уён зашарил рукой за спиной и нащупал ледяной металл забора, обжегший разгоряченную кожу, вцепился в неровный прут, будто он был единственным, что еще удерживало юношу на ногах. Джихён тянулась к нему все ближе, почти задевая его нос своим, приоткрывала губы, непрозрачно намекая на поцелуй — и он не выдержал. — Извини, мне… мне правда пора! — сунув Джихён замусоленную ручку зонта, Уён обогнул девушку и кинулся вниз по улице, не слыша летевших вслед удивленных возгласов. Форменные брюки промокли насквозь, покрывшись грязноватыми разводами; в лицо летели мелкие брызги луж, по которым несся Уён, но он почти не ощущал этого. Воспоминания о ночи с Саном преследовали его по пятам, пробирались под кожу, покрывая мурашками, въедались в разум, отравляя и распаляя еще больше. Воспоминания о неутолимости его поцелуев, о влажных пальцах, рисовавших узоры на обнаженном животе, о юрком языке, касавшемся самых чувствительных точек тела Уёна — о том, что он делал со своим лучшим другом. Сану повезло не помнить произошедшего. Уён знал, что не сможет забыть.

***

Ёсан лежал на постели, крепко сомкнув веки и чувствуя, как тяжелеет от влаги простынь под ним — оборванные концы ниток на вороте рубашки, пятна грязи на штанинах брюк, кудряшки завившихся от сырости волос. Ёсан лежал на постели и представлял, как вокруг него вырастает купол — широкий, просторный, налитый прозрачным светом, разрывающим сгустившийся за окнами мрак. Купол, что защитит его от всех нападок и оскорблений — липких, гнусных, льнущих к коже грязным клеймом. Брошенный школьный пиджак висел на спинке стула, спустив к полу мокрые рукава; на измятом листке, приклеенном к воротнику сзади, пронзительно чернела надпись «вшивый педик». Под стулом, надежно упрятанный в ворох одежды, лежал увесистый чехол для скрипки — бриллиант в бархатном футляре, такой чужеродный и неестественный здесь. Ты не нравишься им, потому что ты ставишь себя как жертва, говорил отец, неодобрительно глядя на потеки слез на щеках двенадцатилетнего Ёсана. Ты не нравишься им, потому что не умеешь постоять за себя, как настоящий мужчина. Вот бы и эти слова могли стать над ним куполом, который отбросит прочь всех, кто смеется над ним, скаля зубы в унизительных усмешках и направляя на него объективы камер — будто на чудного зверька в зоопарке. Вот бы эти слова были чем-то большим, чем просто словами. Поднявшись с постели, Ёсан приблизился к гардеробу и взглянул в настенное зеркало. Пожалуй, волосы и вправду длинноваты — покойной ныне матери казалось, что это может смягчить его и без того миловидный облик, огранить его тонкие, почти что девичьи черты, вызвав улыбки восхищения и умиления у окружающих, ворковавших над мальчиком. С годами Ёсан перестал поддерживать их в должном состоянии, ухаживая за собой больше по необходимости, нежели из желания прихорошиться, но длину убирать не желал, считая это своеобразной данью памяти матери, дарившей ему ту заботу и любовь, какой он никогда не видел от отца. Сейчас он, хоть и не утратил прежней красоты, был совсем взрослым, сейчас в нем не осталось ничего от того обаятельного мальчонки, что был центром всеобщего обожания — и потому он, пошарив среди заваливавшего стол хлама, выудил на свет большие ножницы. Закончив щелкать лезвиями над висками, Ёсан выпрямился. Не слишком ровно, но так даже лучше — теперь он уже не та смазливая девчонка, не «вшивый педик» с локонами, в которых так часто оказывалась жвачка и чужие плевки. Ёсан смахнул остриженные прядки со стола и прислушался: в доме стояла тишина. На цыпочках дойдя до двери, он плотно притворил ее; задернул шторы, отрезая себя от стылости осенней улицы — будто преступник, готовящийся пойти на дело. Озаренный теперь лишь мерцанием от экрана компьютера, Ёсан опустился на колени и вытянул из-под стула футляр. Пальцы слегка подрагивали. Бережно огладив хрупкий смычок, Ёсан охватил его лакированную гладкость, привычно уместил изгиб скрипичной деки в ямке ключицы — словно его тело само было инструментом, подогнанным и настроенным на извлечение давно забытых звуков. Ёсан не помнил нужного хвата, не помнил последовательности зажатия струн, но тело помнило все, тело само взялось за скрипку так, как нужно — и предвкушение мелодии завибрировало в воздухе, зарезонировало в ушах. Ёсан взмахнул рукой, и короткая печальная нота резанула слух. Он вздрогнул и опустил скрипку; ладонь ходила теперь ходуном. Его мечта, его покинутая, загнанная в самый дальний угол разума мечта лежала в его руках, он баюкал ее, словно младенца, вспоминая и привыкая — и все же не мог справиться с неожиданным страхом; страхом не неудачи, но разоблачения и разрушения этой мечты. Прижимая скрипку к груди, Ёсан снова подошел к двери и прижался к ней ухом: что, если отец вернется раньше? Как он отнесется к тому, что его сын вернулся к запретному увлечению? Ёсан поежился. Нет, конечно же, он несправедлив к отцу: тот хочет лучшего для своего сына, хочет, чтобы он рос настоящим мужчиной, который не станет распыляться на ненужные глупости. Будущее Ёсана лежало в бейсболе, о чем ему без устали напоминала как семья, так и тренер; занятия же скрипкой будут лишь отвлекать юношу от действительно стоящей цели. Чувствуя себя последним преступником, Ёсан взглянул на часы: стрелка неумолимо приближалась к часу истины — часу, когда он должен будет стоять у дверей музыкальной школы, в которую тайком подал документы почти месяц назад. Это еще ничего не значит, успокаивал он себя, это всего лишь первое прослушивание, на котором его, вероятно, и отправят восвояси; всего лишь маленький секрет, всего лишь небольшая попытка отвоевать себе хотя бы часть своей жизни — жизни, расписанной по минутам на ближайшие десять лет. Ёсан хороший сын, и он не станет разочаровывать отца, но что такого в том, чтобы хоть на немного вырваться из круговерти учебы и тренировок? Просто кусочек тверди, на котором он сможет обосноваться среди шторма повседневности, просто то небольшое и незначительное, что будет греть его холодными осенними днями на тренировках — просто преступление, которому в глазах отца не могло быть оправдания. Внизу хлопнула дверь, и Ёсан едва не выпустил скрипку из вмиг заледеневших пальцев. Обливаясь потом, он бросился к кровати, зарыл скрипку в ворох одеял — лишь бы не задеть тоненькие ниточки струн, лишь бы не сломать нечаянно свое выстраданное сокровище! — и снова прильнул к двери, затаивая дыхание и успокаивая заходившееся сердце. Кто-то ходил по первому этажу — тяжелая, рваная нервная поступь, не похожая на шаг отца; кто-то метался внизу диким зверем, и Ёсан — не охотник, но жертва — сполз ниже, зажимая рот руками. Вернувшийся со свидания раньше положенного Уён был явно не в духе, а значит, ждать от него можно было чего угодно. Ёсан физически ощущал тонкую беззащитность инструмента за своей спиной. Решив действовать на опережение, он повернул ручку, ступил в коридор — и очутился лицом к лицу со сводным братом. На полу под Уёном ширилась лужица дождевой воды, накапавшей с мокрой насквозь одежды и волос. — Ты чего тут? — грубовато спросил он, глядя куда-то поверх; похоже, в этот раз его гнев был направлен не на Ёсана, и тот чуть слышно выдохнул, рассматривая Уёна. Выглядел он неважно: пятна лихорадочного румянца на щеках, всклокоченная челка — и тяжелое надсадное дыхание, будто минутой назад он несся куда-то сломя голову и не разбирая дороги. — Ничего, — Ёсан чуть попятился, загораживая дверь в святилище. — А ты? — Тебя Минги искал, — сказал Уён вместо ответа. Круто развернувшись, он пошлепал к своей комнате; за ним, темнея в вечернем полумраке, ложилась на ковер цепочка влажных следов. Ёсан проводил его недоуменным взглядом, а затем прошмыгнул обратно в комнату и плотно закрыл дверь. В их доме не принято было запирать двери — родители считали, что между ними и детьми должно быть полное и безраздельное доверие, не оставляющее места для личного пространства, — и все же Ёсан, помедлив, провернул замок, чувствуя, как подрагивают обмякшие коленки. Кинувшись к постели, он вынул скрипку из кокона одеял, уложил обратно в футляр ее то и дело норовивший выскользнуть из рук корпус — определенно, хранить ее дома было также нельзя. Раздумывая о месте, где можно было бы спрятать свою драгоценность, Ёсан вернулся к словам Уёна. Завуалированная угроза, намек на грядущую «теплую встречу» с друзьями брата — или же Минги действительно что-то от него понадобилось? Если так подумать, Минги почти никогда не задирал Ёсана в одиночку, хотя меняло это мало: в глазах Ёсана все люди делились на две категории — те, кто желал унизить его, и Чонхо. Кстати, о Чонхо… Ёсан подорвался с пола и принялся торопливо стягивать рваную рубашку, надеясь предстать на прослушивании в самом презентабельном виде. Они с Чонхо договорились встретиться на станции метро, отправившись навстречу неизвестности вдвоем, и ожидание этой встречи грело где-то в области солнечного сплетения, щекотало приятным предчувствием, скрадывая гулкие удары взволнованного сердца. Закончив застегивать пуговки кардигана, Ёсан взялся за телефон и непроизвольно дернулся, увидев сообщение от незнакомого абонента.

Номер скрыт 18:31 Привет, не блокируй, это Минги Чонхо в участке, ему нужны деньги на залог Он просил не говорить никому, но я на мели, так что

Ёсан опешил. Понемногу успокаиваясь — сообщения и звонки от незнакомцев по обыкновению вселяли в него безотчетную панику — он опустился на кровать и уставился на экран, словно слова на нем могли означать что-то другое. Чонхо в участке. Чонхо нужны деньги. Чонхо просил никому не говорить — вероятно, в особенности, Ёсану. Я завязал с этим всем, говорил же. Выходит, он все-таки солгал — опять. Ёсан откинулся на спину и зажмурился, пытаясь собраться с мыслями и найти ответ в расплывавшихся перед глазами кругах. Бедственное материальное положение друга никогда не было секретом для Ёсана, как и положение его семьи — если людей, живших с ним, вообще можно было назвать этим словом. С самого первого дня их общения Ёсан не раз подмечал у Чонхо синяки на теле — иссиня-черные, совсем свежие, желто-бурые, застарелые и почти зажившие — и прикусывал язык, боясь спросить и боясь узнать правду; не укрывались от его взгляда и вещи Чонхо, выглядевшие так, будто их носило прежде по меньшей мере с десяток взрослых людей. Чонхо, его сильный, отважный, упрямый Чонхо никогда не желал для себя жалости и помощи, и Ёсан молчал, позволяя другу хранить свою боль в тайне, пока однажды наконец не стал свидетелем омерзительной сцены: опухшая и всклокоченная женщина с кривой прорехой на застиранном платье хлестала Чонхо вдругорядь скакалкой, выкрикивая что-то зло и бессвязно. — Это моя мать, — просто сказал тогда Чонхо в ответ на потрясенный взгляд Ёсана. Кровь капала с его рассеченных плеч, расплываясь на осколках пивных бутылок алыми разводами. Тогда они говорили об этом в первый и последний раз, но, наверное, Ёсан стал понимать Чонхо немного лучше. Теперь он понимал его молчаливую угрюмость, его жесткость, граничившую порой с жестокостью — и жажду заработка понимал тоже, хоть никогда и не оказывался на его месте. Чонхо действительно нуждался в деньгах — не на подростковые развлечения, но на пищу и одежду, — и Чонхо делал все, чтобы иметь возможность заработать хотя бы вону, никогда, тем не менее, не соглашаясь на помощь Ёсана. Ради этого он с малых лет гнул спину на подсобных работах, покрывая мозолями свои детские руки, ради этого он выходил вечерами на улицы, слоняясь в поисках брошенных монет; ради этого он в прошлой школе впутался в компанию, обиравшую карманы беспечных горожан — и потому, наконец, очутился в академии Хыйман с жирным восклицательным знаком в характеристике. Ёсан приходил в ужас при осознании того, что его лучший и единственный друг был вором, но возражать права не имел: он, сын обеспеченного бизнесмена и залюбленный ребенок, был далек от непутевой жизни Чонхо в той же степени, в какой сам Чонхо был далек от мечты сделать карьеру в бейсболе. Чонхо, в отличие от Ёсана, любил бейсбол по-настоящему; выкладывался до изнеможения на тренировках, пропадал вечерами в спортзале, шел к цели по головам — и все же не мог ее достигнуть, не мог перепрыгнуть через пропасть собственной бедности и неблагополучности, ставившей крест на любом мало-мальски хорошем университете. Разве у Ёсана было право сказать хоть слово против? И все же новый заработок Чонхо был между ними камнем преткновения, был тем, что отравляло их многолетнюю дружбу, и потому однажды Чонхо пришлось согласиться с мнением Ёсана, оставив все связи с той компанией — как видно, ненадолго. Ёсан открыл глаза. Он чувствовал себя на редкость паршиво; в голове безостановочно роились мысли о том, что он должен был помочь, удержать, не допустить — не позволить Чонхо загнать себя глубже в яму, из которой не было выхода. Ёсан знал, что подельники Чонхо не шевельнут и пальцем, чтобы вытащить товарища из лап закона: для них он был лишь средством, бесхитростным второклашкой, которому удобно было поручать дела, но которому совершенно не обязательно было помогать выпутываться из передряг, в которых он оказывался по их же вине. Ёсан взглянул на отсчитывавшие время цифры на экране телефона и мысленно застонал: ему оставалось не больше получаса до момента, когда он должен был стоять на перроне с футляром за спиной. Мысли о том, чтобы отправиться туда в одиночку, тем не менее, у Ёсана не возникло ни на секунду — не столько оттого, что он не мог оставить Чонхо в беде, сколько оттого, что он попросту не сумел бы вынести столь страшившее его прослушивание без дружеского плеча рядом. Давя тяжкий вздох, Ёсан затолкал футляр под кровать и уныло побрел к двери. Даже сейчас он не мог не думать — не мог не бояться — о реакции Чонхо на его нежданную и нежеланную помощь. Ты не нужен ему, ехидно бубнил внутренний голос, пока спешно натянувший пальто Ёсан зашнуровывал ботинки. Ты, богатенький мальчик с папочкиными деньгами, не ровня тому, кто давно обеспечивает себя сам, превзмогая трудности и удары судьбы; ты — лишь его воспоминание, жалкий осколок когда-то существовавшей дружбы, в которой теперь нуждаешься только ты сам. Усилием воли заставив этот голос заглохнуть, Ёсан обмотал лицо шарфом и решительно отпер входную дверь. Пускай Чонхо возненавидит его — он не бросит его одного. Когда Ёсан добрался до полицейского участка в приземистом здании рядом со станцией метро, на улице стемнело окончательно. Дождь закончился, и в воздухе повисла пелена тумана, моргавшая светом вечерних фонарей; багровели на плитке тротуара блестящие от влаги листья, чуть заметно дрожа на ветру. Зябко кутаясь в шарф, Ёсан приблизился к порогу и сбавил шаг. Его слегка потряхивало — не от холода, но от мысли о том, что Чонхо заперт там, за этими равнодушными стенами серого камня. Он не представлял, каким образом ему следует общаться с представителем закона — да и с какой стати, справедливости ради, тот станет слушать мямлящего школьника? — но отступать было некуда. Набравшись храбрости, Ёсан толкнул застекленную створку и оказался в небольшом помещении с турникетом и зарешеченными окошками. — Добрый вечер, — проговорил он, останавливаясь рядом с дежурным с суровым ничего не выражающим лицом. Ёсан чувствовал, как ломается и истончается его голос, и злился на себя за это. — Я насчет… Это по поводу… — Трепетавшая внутри паника достигла своего пика, и Ёсан выпалил на одном дыхании: — Насчет Чхве Чонхо, его задержали сегодня. Могу я?.. Все так же безэмоционально кивнув, дежурный потер красные от недосыпа веки и кивнул на окошко приемной. Обмиравший от ужаса Ёсан не успел подойти — дверь подле отворилась, и на пороге показался выглядевший измученным Чонхо в сопровождении дородного полицейского. Завидев Ёсана, он чуть заметно дернулся и сделал маленький шаг назад, словно стараясь спрятаться за своего провожатого. Ёсан прикусил губу, испытывая легкую обиду. Неужели заключение под стражу Чонхо по сердцу больше, чем помощь от лучшего друга? — Такой юный, а уже за решетку метишь, — доброжелательно говорил полицейский, пока Ёсан перебирал в голове все возможные реплики, которые не отправили бы его на соседнюю с Чонхо скамью. — И не в первый ведь раз. С кем связался-то, парень? Я многих таких видывал, вас берут на слабо, а вы и ведетесь, как маленькие. — Я был один, я уже сказал, — угрюмо ответил Чонхо, сжимая кулаки в карманах. Никаких наручников и прочих устрашающих приспособлений на нем не было, и это несколько приободрило Ёсана. — Сколько мне еще здесь нужно пробыть? — Дождемся твоих родителей, они заплатят штраф, и можешь быть свободен — на сегодня. — Полицейский, наконец, заметил Ёсана и вопросительно склонил голову. — Ты что-то хотел? — Они не придут, — сказал Чонхо, не дав Ёсану вставить и слово. — Ни сегодня, ни когда-нибудь еще, так что просто скажите, какое наказание я должен понести, и все. — А может кто-нибудь еще заплатить штраф? — наконец-то вмешался Ёсан, прежде чем полицейский открыл рот для новой поучительной речи. — Сколько нужно? — Ты его приятель, что ли? — полицейский окинул Ёсана пристальным взглядом, от которого у юноши начали пылать уши, перевел глаза на Чонхо и покачал головой. — По закону ответственность несут опекуны этого молодого человека, так что ничем не могу помочь. — Но мы ведь можем как-то договориться? — настойчиво напирал Ёсан, чьи запасы смелости уже подходили к концу. Нервно оттягивая шарф — шея отчего-то горела, — он понадеялся, что виденные им в остросюжетных фильмах сцены имели хоть какое-то отношение к реальности. Полицейский снова взглянул на него в упор, стерев напускную доброжелательность с лица. Теперь оно выражало лишь утомленное равнодушие, и Ёсан представил, насколько глупо, должно быть, он смотрелся со стороны, стоя здесь со школьным рюкзаком в охапку и бормоча свое дурацкое «договоримся». Что ж, во всяком случае, он попытался. Коротко глянув на Чонхо, Ёсан чуть не поперхнулся — тот смотрел на него с нескрываемой злостью, продолжая стискивать руки в кулаках. Смотреть на Чонхо было выше сил Ёсана, и потому он снова уставился на полицейского, стараясь выдержать его немигающий взгляд. — Ну пойдем, — проговорил тот, отступая от двери и делая приглашающий жест по направлению к маленькой комнатке в блекло-зеленых тонах. На ватных ногах Ёсан проследовал к облупленному столу, заваленному архивными папками; Чонхо и полицейский молча прошли за ним. — Столько хватит? — засунув руку в карман, Ёсан выудил порядочно измятую и влажную от нервного пота пачку купюр. Испытывая к себе глубочайшее отвращение, он протянул деньги полицейскому, и мужчина забрал их, проходясь ногтем по обтрепанным краям и беззвучно шевеля губами — пересчитывая цену свободы Чонхо. — Завязывал бы ты с этим дерьмом, парень, — сказал он без обиняков, убирая деньги в нагрудный карман и открывая перед друзьями дверь. Ни один, ни другой не двигались с места, все еще не веря в свое избавление. — В следующий раз не повезет. Карманные кражи у одноклассников — это еще куда ни шло; но грабеж у стариков?.. Оттеснив Ёсана плечом, Чонхо во все той же тишине направился к выходу; юноша, пролепетав скомканную благодарность, бросился за ним. Из участка они вышли свободно, никем не останавливаемые. Чонхо шагал размашисто, не глядя по сторонам; Ёсан торопливо семенил позади, чувствуя, как силы покидают его с каждым новым шагом. Посещение участка, встреча с Чонхо, взятка, которую прежде он назвал бы недопустимой — все это ложилось на кожу противной липкой пленкой, покрывало мысли вязкой грязью, подобной той, что хлюпала под ногами. Догнав Чонхо у ворот, Ёсан дернул его за рукав, вынуждая остановиться. — Какого хрена? — выпалил он, и бурлившие внутри гадливость и злость выплеснулись наружу, оставив опустошенность и тоску. — Что еще за история опять? — Это ты мне скажи, какого хрена, — Чонхо вырвал руку и сделал шаг назад. Он смотрел на Ёсана с обыкновенным своим холодным упрямством и раздражением, и это выражение больно кольнуло юношу. Конечно, он не ждал, что Чонхо бросится к нему на шею, рассыпаясь в благодарностях, — хотя, говоря по правде, был бы вовсе не против, если бы друг хоть раз действительно показал свою привязанность, — и все же не мог взять в толк, отчего Чонхо смотрит на него так, словно он был его заклятым врагом, а не другом, пришедшим на выручку. — Кто тебя просил вообще сюда приходить, да еще и деньги какие-то совать всем подряд? — Мне Минги сказал, — пробормотал Ёсан, задетый упоминанием денег — не виноват же он, в самом деле, в достатке своей семьи! — Друзья затем и нужны, что их не нужно просить о помощи. Чонхо закатил глаза и тихо что-то пробубнил под нос. Створка ворот рядом растворилась с протяжным скрипом, и оба юноши синхронно попятились, уступая дорогу смутно знакомой фигуре в мешковатой куртке. — Погоди, это… — Ёсан сделал несколько шагов к стремительно удалявшемуся парню и в растерянности остановился. — Это ведь Хонджун? Хонджун, погоди! — Оставь его, — все еще недовольный Чонхо потянул Ёсана за руку, и тот послушно вернулся к воротам, уже не способный продолжать перепалку. Чонхо, в сущности, мог сделать что угодно — Ёсан без промедления и раздумий простил бы ему даже самое страшное прегрешение. — Перчатки твои где? Холодно. — Забыл, — буркнул Ёсан и, не удержавшись, едко добавил: — Торопился очень. Неопределенно хмыкнув, Чонхо вытянул из карманов куртки свои огромные перчатки и принялся натягивать их на руки Ёсана, осторожно разглаживая ткань и заботливо подпихивая рукава кардигана под резинку. На большом пальце зияла прореха, но Ёсан думал не о ней — он думал о том, что эти перчатки все еще хранили на себе тепло рук Чонхо. — На прослушивание ты уже не успеешь, да? — впервые за вечер в голосе Чонхо зазвучал намек на раскаяние. Ёсан мотнул головой. — Все равно бы не прошел бы. — Прошел бы, — возразил Чонхо с твердой уверенностью. Вздохнув, он сгреб ладонь Ёсана в свою и засунул к себе в карман, переплетя их пальцы. — Ты замерз совсем, пошли. Ёсан кивнул и сжал руку Чонхо в ответ. На него наваливалась усталость, давила на веки, заставляя их слипаться, и он с трудом переставлял ноги, почти не видя, как Чонхо вел его по зеркалам мокрых улиц, как помогал спускаться в метро, огибая суетливых прохожих и поддерживая под руку. Красные лаковые листья слетали с деревьев им вслед; мерцала золотистая дымка тумана, топившая здания и проносившиеся по дорогам автомобили. — Не делай так больше, ладно? — попросил Ёсан уже в вагоне, зная, что Чонхо не сдержит обещания. Ответа он уже не услышал — уронив голову на широкое плечо друга, он забылся крепким сном.