Дом сломанных кукол

Опустевшие классы академии огласила трель звонка, и росинки на листьях фикусов задрожали, вторя отдаленной мелодии. Смахнув пепел сигареты в цветочный горшок, Сонхва соскочил с подоконника и вновь взялся за пульверизатор, с деланным усердием опрыскивая уже тонувшие в воде растения. Его переполняло раздражение. С момента безобразной сцены у ворот школы прошла еще неделя, и с тех пор не было ни дня, когда Сонхва не думал бы о Ким Хонджуне — и унижении, которому он подверг его на глазах однокашников. День за днем они надраивали школьные парты — отец Сонхва весьма однозначно высказался на тему многочисленных штрафов и замечаний сына, — день за днем таскали тряпки и ведра, от которых у Сонхва давно ломило в пальцах, и всякий раз, пересекаясь взглядом с Хонджуном, он чувствовал, как где-то внутри плещется, подобно грязной воде в ведрах, ожесточенная разъедающая ярость, готовая прорвать плотину благоразумной выдержки. Само присутствие Хонджуна в одном помещении с ним заставляло руки Сонхва трястись, а взгляд покрываться алой поволокой гнева; он ненавидел его по-настоящему, ненавидел сильно и страстно, и сам же себя и растравливал, в красках припоминая каждую встречу с противником. Каждая нотка омерзительно высокого насмешливого голоса, каждый ядовитый прищур глаз с по-девичьи длинными ресницами — каждая фраза, бившая в самую цель, в чем Сонхва себе ни за что бы не признался. Поначалу он не воспринимал Хонджуна как реальную угрозу своему спокойствию, полагая его одним из множества фриков-неформалов, что не раз ползали перед ним на коленях, подбирая сопли; Сонхва считал, что хорошо знает таких, как он — напыщенных идиотов, что мнят себя великими бунтарями и ударяются в слезы при столкновении с реальной жизнью. Сонхва презирал тех, кто пытается выделиться, не представляя в действительно из себя ровным счетом ничего; ему претили парни с раскрашенными лицами и клоунскими нарядами, за которыми скрывались обыкновенные безынтересные заучки и простаки-неудачники. По мнению Сонхва, таким, как Хонджун, следовало смирно сидеть в уголке и не отсвечивать среди нормальных адекватных людей — но Хонджун, очевидно, считал иначе. Словно поставив своей целью довести Сонхва до белого каления, он вальяжно расхаживал по школе, бряцая многочисленными сережками в ушах, беззастенчиво вступал в разговоры с окружающими, будто и не был постыдной ошибкой природы, будто не должен был молчать в тряпочку, не выставляя напоказ свое уродство — и успешно достигал цели, сам того не замечая. Сонхва считал, что хорошо знает таких, как он — но Хонджун был иным, Хонджун отвечал снисходительной усмешкой на все тычки и оскорбления Сонхва, не делая попыток расплакаться и убежать, и Сонхва все больше чувствовал, как уходит почва из-под ног. Его бесило демонстративное спокойствие Хонджуна, бесило равнодушие ко всем резким и обидным словам, которыми осыпал его Сонхва; кто угодно другой давно бы признал поражение — так почему же Хонджун вел себя так, словно Сонхва для него не существовало вовсе? Сонхва не мог отыскать ответа на этот вопрос, и это выводило его из себя. Последней же каплей в чаше его терпения была ориентация Хонджуна, которой тот не только не стыдился — что, по мнению Сонхва, уже было совершенно ненормальным, — но и заявлял о ней открыто, не страшась чужих перешептываний и смешков. Пидор дырявый, с ненавистью думал Сонхва, ожесточенно растирая воду по подоконнику и глядя в дверь, за которой пятнадцатью минутами ранее исчез Хонджун, отправившись перекурить. Гомик показушный. Считает, что это делает его особенным, не таким как все, пытается быть модным и необычным. Заявляет о своих противоестественных предпочтениях так, словно это абсолютно обычное дело — да еще и намекал, что Сонхва и сам может иметь то же отклонение! На этом моменте Сонхва вынудил себя остановиться. Почему он вообще уделяет такое внимание словам какого-то уродца? Разумеется, Хонджун нес полнейшую чушь, и это было понятно каждому хоть сколько-нибудь вменяемому человеку. Сонхва — нормальный здоровый парень с нормальными здоровыми наклонностями… и ярость, что просыпалась в нем при воспоминаниях о колких насмешках Хонджуна, вовсе не была порождена какими-то скрытыми и потаенными «желаниями» — кроме желания начистить Хонджуну его самодовольную рожу, конечно. — Закончили? — учитель Юн отворил дверь и окинул класс внимательным взглядом. Сонхва последовал его примеру, кривясь при мысли о том, как долго ему — ему, Пак Сонхва! — пришлось гнуть спину над заплеванными полами и изрисованными партами. Это работа уборщика, а вовсе не наследника обеспеченного бизнесмена; и на кой черт отец вообще жертвует этому клоповнику такие баснословные суммы? — А где Ким? — Вышел проветриться, видимо, — от души наябедничал Сонхва, надеясь, что на голову ненавистного Хонджуна падет заслуженное возмездие. Конечно, будь на месте учителя Юна кто-то другой, все с самого начала было бы иначе — а с этого хлюпика что взять? Именно он встал между Сонхва и Хонджуном в тот роковой первый день, не дав показать новенькому его истинное место; Сонхва был уверен — не вмешайся учитель тогда, не приди на помощь по зову идиота-Ёсана, и Хонджун не строил бы сейчас из себя невесть что, осмелев от безнаказанности. — Если мы закончили, можно я уже пойду? Учитель Юн снял очки, рассеянно протирая стекла краем рубашки и глядя куда-то сквозь Сонхва вдаль. Совсем еще молодой вчерашний студент, он был похож на неоперившегося птенца — вечно в своих мыслях, вечно одержим какими-то нелепыми идеями, почерпнутыми из старых фильмов, где даже самые отъявленные хулиганы становились паиньками, послушав вдохновенные речи своего педагога. Это Сонхва раздражало тоже, но в значительно меньшей степени, чем выходки Хонджуна: он понимал, что наивность учителя проистекает из недостатка опыта, как понимал и то, что его розовым очкам суждено разбиться так же, как разбивались они у множества его предшественников. Заявиться в школу для мальчиков с проблемами в поведении и проповедовать им любовь и всепрощение — что за нелепость! Остальные учителя, хоть и также были нелюбимы Сонхва, по крайней мере, смотрели на вещи здраво, предпочитая сохранять с учениками дистанцию и сталкиваясь с ними лишь на финальных экзаменах, откуда каждая сторона уходила вполне удовлетворенной: ученики с высшим баллом в журнале, а учитель — с увесистой стопкой конвертов купюр. Учитель Юн, вопреки заведенному порядку, все еще верил в то, что способен вложить в бедовые головы своих подопечных нечто разумное, доброе и вечное, и Сонхва надеялся, что продлится это не слишком долго. — Да, думаю, на сегодня хватит, — вернув, наконец, очки на нос, учитель взглянул на Сонхва, и тот заставил себя нацепить невинную улыбку — знал бы он, где именно Сонхва видел это его «на сегодня»! — Приведи тогда Кима, будь добр. Обсудим, что вы будете делать завтра, и можете быть свободны. — Я что, курьер из службы доставки идиотов? — осведомился Сонхва, быстро снимая маску деланной вежливости. — Он свалил, пока я тут за двоих батрачил, и мне же теперь его и искать? Он, может, уже давно дома в потолок плюет. — Сонхва, — учитель не спеша приблизился к столу и со вздохом опустился в кресло. Сонхва наблюдал за ним с плохо сдерживаемым нетерпением, усевшись на краешек парты и раздраженно болтая ногой. Что, неужто очередная глубокомысленная речь о дружбе и взаимовыручке? — Похоже, ты до сих пор так и не понял, почему я назначил вам это небольшое наказание. Год назад ты и сам был на месте Ким Хонджуна; был новеньким, чувствовал себя растерянным и одиноким — в конце концов, мне ведь тоже было семнадцать, уж я-то помню, каково это. Понимаю: давление сверстников обязывает, хочется выставить себя крутым, хочется подняться в школьной иерархии — но я надеялся, что хотя бы наедине с Хонджуном ты сможешь найти с ним общий язык. Он ведь и вправду отличный парень, Сонхва; такие друзья пригодились бы тебе куда больше, чем те, с кем ты обычно водишься. — Ну да, Кима учителя вообще очень любят, — ядовито согласился Сонхва, делая красноречивое ударение на последнее слово. — Так я могу?.. — Ты, как и твои друзья, конечно же, не прислушаешься к моим словам, — вошедший в раж учитель Юн поднялся из кресла и принялся возбужденно мерить кабинет шагами, заложив руки за спину и едва ли слыша сидевшего неподвижно Сонхва. — Вы набиваете шишки, наступаете на грабли, считая, что никто, кроме вас, ничего подобного раньше не испытывал; вы не слушаете то, что говорят вам старшие, не задумываясь о том, что они видели и знают много больше вашего — но ведь я и в самом деле хочу помочь! Я знаю, что значит быть подростком, Сонхва, как знаю и то, что никто в этом месте не заботится о вашем благополучии так, как это делаю я. Не в моих правилах критиковать коллег, но буду честным с тобой — большинство из них давно махнули на вас рукой, видя в вас лишь малолетних преступников и источник денег ваших родителей. Вам может показаться, что я строг и несправедлив, что мои слова напыщенны и бессмысленны — но в действительности я один из немногих, кто хочет дать вам шанс на порядочное и честное будущее. Я распекаю вас не потому, что мне это нравится, вовсе нет — я лишь хочу, чтобы вы выросли настоящими людьми, хочу, чтобы в эти важнейшие годы старшей школы вы не были оставлены на произвол судьбы. — Мое будущее меня вполне устраивает, — заверил Сонхва, теряя остатки терпения и незаметно перемещаясь на парту ближе к выходу. — И я могу с уверенностью сказать, что это будущее гораздо светлее чем то, что ждет этого клоуна, которого вы так расхваливаете. — Не будешь же ты всю жизнь полагаться на отцовские деньги и заработанный с их помощью авторитет, Сонхва, — мягко возразил учитель Юн, качая головой. — Сейчас, в академии среди сверстников, ты на коне — но что будет позже, когда ты столкнешься с реальным миром, который живет по совершенно иным правилам? Когда поймешь, что не всего можно добиться через подкуп и запугивание окружающих? — Я и сейчас ничего подобного не делаю, — отрезал Сонхва, отгоняя неприятное чувство, возникшее при словах учителя. — Не знаю, где вы там учились, но психологию подростков вы понимаете так себе. Уже довольно поздно, вы в курсе? Моим родителям не понравится, что я задерживаюсь в школе до ночи. Учитель Юн огорченно махнул рукой, отворачиваясь от Сонхва, и тот с облегчением сорвался к двери. Выйдя в коридор, он прошел несколько шагов и остановился, приводя мысли в порядок и отгоняя отголоски неприятного разговора. И что еще за бред нес учитель про деньги господина Пака и авторитет, который Сонхва заработал с якобы их помощью? Да школа и существует-то только благодаря этим деньгам! Кипя от злости, Сонхва направился к лестнице, перескакивая через ступеньки и стремясь поскорее покинуть душившие его стены академии. Ученики уже разошлись, и в коридорах царили тишина и вечерний полумрак; сквозь пласты туч за окнами мерцала прозрачная еще луна, омытая недавним дождем. Где-то в отдалении звучало приглушенное бормотание и глухой стук шагов — должно быть, редкие школьники все еще оставались в комнатах своих секций. Не жаловавший школьной нервотрепки Сонхва был свободен от этого бремени, но уходить не спешил: его мысли, все еще спутанные гневом, вновь сместились с учителя Юна на его новоявленного любимчика. Да уж, что и говорить, каждой твари по паре; Сонхва не удивился бы, если б узнал, что учительская любовь к Хонджуну продиктована вовсе не учебными успехами последнего. Зло посмеиваясь, он пересек раздевалки и неожиданно для себя оказался в западном крыле. Здесь располагались классы многочисленных секций и кружков, здесь же был и класс музыки, в котором нередко пропадал Хонджун — теперь Сонхва понимал, что пришел сюда вовсе не случайно. Неторопливо ведя рукой по дребезжащим дверцам шкафчиков, он двинулся вперед по коридору; его шаги гулко отдавались под сводчатым отсыревшим потолком, отражались от дверей с тускло поблескивавшими медными табличками. Сонхва шел не спеша, словно хищник, подкрадывающийся к ничего не подозревающей жертве, и размышлял о том, какой славной может выйти их с Хонджуном встреча в опустевшей школе. Алые потеки на разбитых губах, растрепавшиеся волосы, упавшие на искаженное болью лицо. Растерзанный воротничок пижонской рубашки, мольба в таком обычно наглом голосе. Сонхва удовлетворенно вздохнул. Обыкновенно он не прибегал к физической силе, которой ему, справедливости ради, недоставало, но что мог противопоставить ему какой-то гееватый хлыщ? К черту Минги, к черту Сана и Уёна с их вечными неотложными делами; Сонхва вполне способен самостоятельно стереть дерзкую усмешку с чужого лица — и сделает это, не откладывая. Дойдя до двери музыкального класса, он замер, прислушиваясь. В щели из-под двери брезжил чуть заметный теплый свет, скрадывавший неясное движение теней; бренчания гитар, как и звона тарелок, слышно не было — зато явственно звучали тихие голоса, перемежающиеся смешками и полуразборчивым шепотом. Сжимая кулаки, Сонхва поддел дверь носком ботинка и легко толкнул ее вперед. Хонджун, чей голос зазвучал теперь громче, был не один: Сонхва слышал, как сбивчиво шепчет что-то его собеседник, как смеется Хонджун, отвечая изнеженно и лениво. Слышал рваные трепетные вздохи, срывающиеся с чьих-то губ. Приросший к полу Сонхва открыл дверь шире и заглянул в образовавшуюся щель. Внутри у него отчего-то дрожало. — Еще, пожалуйста… — тень Хонджуна колебалась на стене, извивалась под чужой тенью, выгибаясь и подаваясь вперед. Скомканная форменная рубашка белела на полу у самой двери. — Да, вот так… Умница. Сонхва захлебнулся воздухом. Никем не замеченный, он стоял теперь за углом, сжимая кулаки до побелевших костяшек — и смотрел. Смотрел, как стонет протяжно Хонджун, запрокидывая голову и облизывая губы, как ритмично движется чужая голова у его бедер, оглашая класс пошлым хлюпаньем; смотрел, как Хонджун раздвигает ноги, прикусывая губу, и тянет парня на себя, зарывшись пальцами в его влажные волосы. Парень приподнялся выше, скользнул ладонями по обнаженному животу Хонджуна — Сонхва видел, как блестит влага в ложбинке мышц и тают на коже следы укусов, оставленные неизвестным. Наклонившись к Хонджуну, парень поцеловал его — мокро, развязно, сплетая языки и слизывая ниточки слюны, — и Сонхва сполз по стене вниз, бессознательно зажимая рот рукой. Брюки давили на пах, давили болезненно и туго, отчего перед глазами заиграли искры. Почему он продолжает смотреть? Вопрос без ответа пульсировал в висках Сонхва, пока он, задыхаясь, отчаянно стискивал ладонь на натянувшейся ткани брюк. Увиденная им картина, распутная и абсолютно невозможная, отпечаталась на сетчатке глаз, вспыхивала в темноте век, вновь и вновь возвращая юношу в момент, когда он увидел — и услышал — Хонджуна таким. Полураздетый и разрумянившийся, растрепанный и разгоряченный, он лежал на парте, раскинув ноги и откинув голову, и кадык на его шее вздрагивал в такт движениям неизвестного парня. Стекла в классе запотели; в воздухе повисла душная влажная марь. Почему Сонхва так реагирует на это? Еще один вопрос, немо повисший в пустоте — и еще один сладостный вздох Хонджуна, совершенно бесстыдно всхлипывавшего и извивавшегося под тем, кто все еще стоял перед ним на коленях. Сонхва прикусил губу, ощущая краем сознания металлический привкус на языке, сжал свой член сквозь ткань сильнее — и темноту перед глазами залило пылающим багрянцем. Хонджун на коленях перед ним, и Сонхва тянет его за мелированные прядки, дергает на себя, заставляя принять глубже — да, вот так, умница. Мелко вздрагивая и сглатывая слезы, Сонхва кончил, сжавшись в углу и беззвучно вторя стонам Хонджуна; тот, похоже, последовал за ним секундой позже — юноша слышал, как стихает его шумное, будто загнанное дыхание. — Мой хороший, — жарко выдохнул Хонджун, и съежившийся в своем убежище Сонхва закрыл глаза, непроизвольно представляя, что эти слова адресованы именно ему. Позвоночник прошило обжигающей стрелой, и он снова дернулся, мгновенно возбуждаясь опять и не понимая, слышал ли его кто-нибудь. Это он сейчас застонал — или эхо голоса Хонджуна все еще звенело в ушах? — Спасибо. Я буду хорошим для тебя, Хонджун. Буду хорошим, буду каким угодно — только дай мне то, что я так пытаюсь спрятать, прошу. Вытирая с лица пот и слезы, Сонхва поднял голову и застыл. Поднявшийся на ноги Хонджун смотрел прямо на него, хищно прищурившись и приподняв брови. В уголках его губ играла издевательская усмешка. Оскальзываясь и панически хватаясь за стены, Сонхва вскочил с пола и бросился прочь. Он бежал, не разбирая дороги, бежал, не чувствуя жжения в груди и боли от острых углов шкафчиков, на которые слепо натыкался, не видя и не слыша ничего вокруг — колотившийся внутри страх и стыд был острее и болезненней любого удара. Сонхва не хотел и не думать о том, что только что произошло под сенью полумрака музыкального класса; единственным, что осталось в его бедной опустевшей голове, была мысль о том, что Хонджун видел. Хонджун знал, что Сонхва смотрит. Хонджун знал, что Сонхва нравилось смотреть. Станет ли он рассказывать о том, что видел? На заплетающихся ногах Сонхва добрался до раздевалки; не понимая, что делает, и путаясь в рукавах, принялся натягивать на себя куртку. Руки тряслись. Бежать, бежать отсюда немедленно — от себя, от теплой липкости, пятном оставшейся на серых брюках, от Хонджуна с его дрянной понимающей улыбочкой. Взгляд Хонджуна — лукавый, насмешливый, испытывающий, — все еще преследовал Сонхва, покрывал кожу холодным ознобом паники. Какого черта его вообще понесло в этот проклятый класс? Стиснув зубы, Сонхва с силой ударил по дверце ближнего шкафчика и зашипел от боли, несколько его отрезвившей. Плевать на Хонджуна, плевать на парня, что стоял перед ним, пошло облизывая губы — сейчас ему нужно убраться отсюда как можно скорее, забыв о случившемся и собрав осколки рассыпавшегося мира. — Понравилось представление? Сонхва оцепенел. Чувствуя, как стекают по спине ледяные струйки, он медленно обернулся, попятился назад, врезаясь спиной в шкафчик и загоняя себя в ловушку. Хонджун стоял почти вплотную к нему — приглаженные волосы, затянутый галстук, тщательно разглаженная рубашка; ничего, что свидетельствовало бы о происходившем в музыкальном классе не более пяти минут назад. Он стоял, небрежно облокотившись на подоконник, стоял во всей своей безмятежности и спокойной уверенности — и улыбался. Так, как умел он один: одними лишь уголками рта, чуть сощурившись, вскинув голову — наслаждаясь очередной сокрушительной победой. — Какого хера ты несешь, утырок? — хрипло спросил Сонхва, беспомощно шаря руками по шкафчику за собой и ненавидя себя за эту отчаянную беспомощность. — Ничерта я не видел. — Зато я видел кое-что, — губы Хонджуна растянулись шире. Сделав шаг к Сонхва, он легко провел кончиками пальцев по воротнику его рубашки, почти касаясь побагровевшей шеи, пересчитал пуговицы пиджака, спускаясь к паху, где расползалось неровной кляксой по брюкам влажное пятно. Сонхва сглотнул и непроизвольно подобрался. — Но обещаю никому не говорить, если будешь послушным мальчиком. — Пошел ты! — Сонхва хотел звучать грозно, но севший голос был тонким и жалобным. — Заткни рот и убери от меня свои руки! — Так вот какие у тебя предпочтения? — Хонджун откровенно забавлялся, и исступленный ужас Сонхва сменился такой же исступленной яростью. — Не торопись так, котенок, я хочу быть нежным в наш первый раз. — Заткнись! — рявкнул Сонхва, закусив удила. Теперь его трясло всем телом; перед глазами плыло, топило пронзительно-алым. Ким Хонджун смеялся над ним, смеялся над его унижением — и почему-то это било сильнее, чем все, через что Сонхва приходилось проходить прежде. — Прекрати нести хрень! Мне плевать на то, чем ты там занимался, ясно? Спутал тебя с телкой, вот и все! — Ты правда считаешь, что сравнение с девушкой должно меня задеть? — усмехнулся Хонджун. Он слегка отступил, и Сонхва смог наконец-то выдохнуть; он почти мог видеть волны напряжения, рябившие в воздухе между ними. — Да не переживай ты так, Сонхва, уж я-то не стану тебя осуждать. Вообще-то говоря, я тебе сочувствую — тяжело жить, не будучи собой, верно? Сонхва попытался улыбнуться онемевшими губами. Загнанный в угол, бессильный и опозоренный, он все так же стоял, прижавшись спиной к шкафчику, отыскивая почву под ногами и глядя в непроницаемое лицо напротив. Ему хотелось вцепиться в это лицо, ударить, сделать больно — сделать так, чтобы Хонджун почувствовал все то, что чувствовал сейчас он. Сонхва больше не думал о гордости: теперь его вела лишь чистая неодолимая ненависть к Хонджуну и его словам, что разили в самую цель; ненависть оплетала заходящееся сердце колючими ветвями, царапала кожу, ища выхода наружу. — Что, какой-то фрик будет учить меня жизни? — Сонхва сделал шажок вперед, неосознанно стараясь показать свое превосходство над Хонджуном — миниатюрным, слепленным из хрупкого фарфора Хонджуном; тряхнуть, столкнуть с постамента — и он рассыплется вместе с омерзительным комком стыда и растерянности, раздиравшим Сонхва изнутри. — Взгляни правде в глаза, Ким. Ты — обычный кретин без друзей и хоть каких-то шансов в будущем; ты — кусок бесполезного дерьма, над которым смеются абсолютно все. Думаешь, что лучше меня? Что вся эта хрень, которую ты на себя цепляешь, делает тебя крутым и необычным? — Сонхва натянуто рассмеялся. — Ты просто жалок. Можешь выпендриваться, сколько угодно — мы оба знаем, кто есть кто на самом деле. — Не спорю, — Хонджун склонил голову, продолжая неотрывно смотреть на Сонхва с нечитаемым выражением на дне карих глаз. — Я знаю, кто я, Сонхва, а как насчет тебя? Считаешь, что твоя жизнь идеальна, что у тебя есть друзья — или, вернее сказать, те, кто смотрит тебе в рот, пока ты покупаешь их внимание папочкиными деньгами, — но что будет, если эти друзья узнают, что в твоей жизни совсем не все так идеально? — О чем ты? — Сонхва снова попятился. Нет, Хонджун не мог узнать, ему было неоткуда… Если только кто-то не… Нет, это глупости, он просто блефует. Просто пытается быть самоуверенным и непоколебимым, как обычно. — Мои друзья уважают меня по заслугам, Ким — хотя откуда тебе-то знать, да? — В таком случае, я полагаю, их отношение к тебе никак не изменится, если я расскажу о твоем сегодняшнем маленьком приключении? Сонхва задохнулся, попятился еще, вновь вжимаясь в шкафчик — пытаясь сбежать от образов, что услужливо всплывали перед глазами, возвращая юношу на два года назад. Язвительный смех, косые взгляды. Плевки сквозь зубы, подножки исподтишка. Я так и знал, что он такой же гомик — смех Уёна, презрительное фырканье Минги, взирающего свысока. — Никто тебе не поверит, — прошептал он пересохшими губами. Хонджун качнул головой; теперь он и в самом деле смотрел на Сонхва с жалостью. — Да ведь дело-то не в том, кто во что поверит или не поверит. Каково это, Сонхва — жить, не имея возможности открыться даже самым близким тебе людям? Зная, что никто из твоих «друзей» не встанет на твою сторону, если придется выбирать? — Развернувшись спиной к онемевшему Сонхва, Хонджун принялся как ни в чем не бывало натягивать куртку, неторопливо расправляя складки и застегивая блестящие пуговицы. — Тебе кажется, что твоя жизнь идеальна, но на самом деле она не больше, чем иллюзия, которую ты сам себе выдумал. Друзья, семья, уважение окружающих, репутация, за которой ты так гонишься — достаточно одного небольшого толчка, чтобы все это рухнуло, как карточный домик. — Закончив одеваться, Хонджун снова взглянул на Сонхва вполоборота. Он больше не улыбался. — Я обещал никому не говорить, и я сдержу обещание — но как быстро ты сам устанешь от притворства? Обмотав лицо шарфом, Хонджун забрал зонтик, одиноким соцветием сидевший меж прутьев подставки, и направился к выходу из академии. Сонхва стоял, будто оплеванный, неподвижно, стиснув кулаки и глядя в его ровную спину. Крупная дрожь, бившая тело, прошла — теперь Сонхва чувствовал себя так, словно его хорошенько огрели по голове чем-то тяжелым. Слова Хонджуна все еще отдавались в ушах, резонируя со словами учителя Юна; все еще светлели на брюках неровные разводы — свидетельство его позора и поражения. Он снова проиграл Хонджуну — на сей раз уже бесповоротно.

***

Неумеха, безрукий балбес, остолоп. Закончив отжимать тряпку, Минги сполоснул руки под ледяной водой — руководство кафе явно экономило на комфорте сотрудников, — и утомленно прислонился к стене, чувствуя, как гудят ноги. Маменькин сынок, белоручка, безмозглый малолетка. Из прозвищ, которые давал ему менеджер Ли, впору было составлять многотомный словарь со сносками, где подробно описывалась бы каждая из ста двадцати попыток Минги обучиться тайному искусству уборки. Он работал в кафе «Мими» вот уже чуть больше двух недель, и за это время добился лишь новых мозолей на руках, за которыми, бледнея в чащобе ведер и швабр, маячил призрак первой зарплаты. Думая прежде о своей будущей взрослой жизни, Минги воображал себе бесконечные тусовки с друзьями, полные рек возможностей и цветущих полей свободы; он представлял себя на поле — в новенькой форме, с залихватски заброшенной за плечо курткой, свежеиспеченная звезда сезона, пленившая сердца зрителей, — и мысленно репетировал интервью, улыбаясь бесплотным толпам журналистов и поклонников. Ах, вы хотите знать историю моего успеха? вопрошал Минги у зеркала, расправляя полы воображаемой спортивной футболки и примеряясь к ракурсам, в которых его фигура смотрелась бы наиболее достойно и внушительно. О, всем, чего я добился, я обязан лишь себе и своей усердной работе. Безусловно, соглашался Минги с невидимым интервьюером, моя семья оказала мне неоценимую поддержку на всем моем пути к славе. Нет-нет, их деньги здесь вовсе не при чем: я говорю о той мотивации, которую подарил мне отец — он всегда заботился о моем будущем, и потому сделал все, чтобы сегодня я смог стоять здесь… — Сон? — дверь туалета затрепыхалась от мощного удара снаружи, и Минги вздрогнул, едва не приложившись лбом об раковину. — Сон, ты там? Заканчивай, клиенты ушли, нужно отнести посуду. …здесь, в загаженном туалете кафе с текущими трубами и крайне несносным менеджером. Вздохнув, Минги обернул тряпкой хлипкий резиновый шланг, под который уже прибывала лужица ржавой воды, и выпрямился. Что ж, по крайней мере, ему не придется больше изображать неубедительную пародию на Марио — за полчаса возни у капающих труб Минги преуспел лишь в изобретении витиеватых оскорблений, которыми хотел бы осыпать менеджера, если б мог. Рядом с грязевым орнаментом на полу валялась опустевшая сигаретная пачка; недолго думая, Минги затолкал ее под раковину, где уже белели скомканные гроздья жженой бумаги. Чуть поодаль, любовно водруженный на совсем не любовно брошенный фартук, лежал томик «Гарри Поттера», что вручил ему Юнхо парой дней ранее. Потрепанная закладка отмечала предпоследние главы. По мере того, как меркли надежды Минги на Настоящую Взрослую Жизнь, крепли его познания о классике мирового фэнтези — зачитавшись однажды в гостях у Юнхо первой стащенной с полки книжкой, он неожиданно обнаружил себя в совершенно ином, невероятном и непостижимом мире, и с тех пор использовал любую возможность, чтобы вновь там очутиться. Возможностей же у Минги было предостаточно: днем, оговорившись внезапным расстройством желудка, он запирался в туалетной кабинке кафе и с наслаждением падал в головокружительную пропасть образов и красок на страницах, которыми не могла похвастаться окружавшая его действительность; вечерами, закончив переодевать и укладывать бабулю, он забирался под одеяло и, зажав под подбородком телефон с включенным фонариком, окунался в хитросплетения букв, где не было уже ни кислого запаха нестираных простыней, ни раскатистого храпа отца в гостиной — ни изматывающей тоски по упущенной жизни. Жизнь, привечавшая Минги в стелившихся перед ним строках, была совсем другой, была такой же безоблачной и беззаботной, какая была когда-то у него в реальности, и Минги казалось, что и сам он хоть ненадолго, но становится другим. Не прочтя за семнадцать лет жизни ничего, что превышало бы по объему краткое содержание занудных книг школьной программы, теперь он читал запоем, проглотив за несколько дней «Властелина колец» и играючи пробежавшись по «Темным началам»; облачившись в сотканную из грез броню, он бесстрашно плыл по морям иллюзий, в волнах которых таилось спасение от всех его повседневных тревог и невзгод. Книги — в стеклянно-глянцевых обложках, с душистой шероховатостью страниц, с певучими переливами фраз, сливавшихся в пленяющую музыку повествования, — были его лазейкой для побега, его волшебной палочкой, позволявшей отрешиться от всего, что происходило с ним за границами замысловатых сюжетов. Позволявшей дожить до вечерних свиданий с Юнхо. Закрыв, наконец, за собой дверь постылого кафе, Минги увидел Юнхо почти сразу же и оживленно замахал рукой, чувствуя, как вмиг оставляет его усталое раздражение работы. Конечно, «свиданиями» он называл их встречи лишь у себя в голове — в той далекой ее части, где жило блаженство мечты, рожденной из книг и чужой широкой улыбки. В этой надежно укрытой части сознания не существовало ни условностей, ни запретов, ни пропасти, что разделяла его и Юнхо, удерживая их в рамках обычных приятелей; в этой части они могли, не таясь и не смущаясь, гулять рука об руку, делясь сокровенным, делясь впечатлениями, почерпнутыми с книжных страниц — делясь теплом доверия и принятия, с которым не страшны были октябрьские холода. Не раз Минги, одурманенный полетом писательской фантазии, позволял себе сбросить на миг оковы безжалостной реальности и вообразить свою собственную чудесную историю, непременно оканчивавшуюся счастливо; он представлял, как Юнхо, опустив свои невозможно прекрасные глаза, склоняется к нему, тянет к себе, заключая в кольцо крепких объятий — и пунцовел, как влюбленная школьница, надеясь, что настоящему Юнхо никогда не придется узнать о посещавших его приятеля фантазиях. Впрочем, действительность его тоже не разочаровывала: каждый день они гуляли по вечерним улицам, купаясь в свете осенних звезд, говорили о книгах, о школе, обо всем на свете, и накопившееся за рабочую смену напряжение уходило без следа, сменяясь счастливым покоем. К своей же симпатии к Юнхо, как и к собственной ориентации, Минги относился с философским бесстрастием. В его жизни никогда не было того, что показывали в фильмах о таких, как он: не было попыток отринуть собственное «я», не было мучительных переживаний о собственной неправильности — лишь недолгое недоумение, когда Минги впервые обнаружил себя засматривающимся на сверстников. Ничего этого не было и теперь; конечно, он понимал, что все было бы куда проще, будь он или Юнхо девушкой — но разве возможности находиться рядом с ним было недостаточно? Минги был счастлив называть себя его другом, счастлив видеть его радостное, дышавшее улыбкой добродушия лицо, и он не мог просить о большем. Нет, Юнхо ни за что не должен был догадаться о чувствах, что тихо тлели в глубине сердца Минги. Всему полагалось оставаться таким, каким оно было сейчас — невинной дружбой двоих мальчиков, сошедшихся лишь благодаря удачной случайности. — Как сегодня прошло? — облаченный в ярко-тыквенное пальто Юнхо немедленно захлопотал над ним, поправляя шапку и подтягивая шарф — спрятанный в янтаре лучик солнца, воплощение отзывчивости и заботы. Минги прикрыл глаза, стараясь удержать в памяти каждое прикосновение таких горячих и сильных ладоней. — Менеджер не сильно орал? — Сильно, — улыбнулся в ответ Минги и с сожалением взглянул на часы на экране телефона. — Я сегодня не смогу надолго задержаться, надо еще в аптеку успеть заскочить до закрытия. — Я провожу тогда? — Юнхо сделал приглашающий жест, уступая дорогу. Минги соскочил с высокого порога, забыв в присутствии друга о гудевшей в ногах усталости, неловко замахал руками, едва не свалившись в водосточный желоб, и Юнхо тут же подхватил его под мышки, со смехом подталкивая к тротуару. Пытаясь отдышаться, Минги привалился к его плечу и вдохнул колючий шерстяной аромат. Он хотел бы взять Юнхо за руку, хотел бы увести его сквозь завесу тумана и листопада в какое-нибудь скромное кафе, где они сидели бы, притиснувшись друг к другу, над дымящимися чашками с глупыми сердечками на кофейной пенке — но подобная вольность была ему недоступна. И все же, оказавшись у подножия вершины, на пике которой он когда-то обретался, Минги учился довольствоваться малым — и теперь с жадностью ловил каждое слово Юнхо, растворяясь в звуке его бархатистого голоса. Просто я подумал, что тебе, наверное, нужен друг. Минги снова тихонько улыбнулся, глядя искоса на Юнхо, беспечно о чем-то болтавшем. Друг — какое теплое и уютное слово! Кто-то, с кем можно быть в безопасности, кто-то, кто примет и поддержит тебя со всеми твоими недостатками и ошибками. А ведь раньше, подумал Минги, ему казалось, что его окружают настоящие верные друзья — но ни Сонхва, ни Уён, ни Сан не шли ни в какое сравнение с Юнхо и тем чувством защищенности и комфорта, которое испытывал Минги в его присутствии. И к чему ему что-то менять сейчас, когда он наконец нашел того, кому может открыть свою душу? Он сможет быть рядом с Юнхо, сможет беззаботно смеяться над его шутливыми историями, сможет искренне волноваться за его отношения с девушками, которые наверняка осаждают его толпами — все, что угодно, лишь бы с этого дружелюбного лица не сходила улыбка. Минги знал, что этой дружбе не суждено продлиться вечно; однажды их жизни, пересекшиеся дождливым днем, разлетятся прочь подобно подхваченным ветром листьям, и тогда у него останутся лишь воспоминания о юноше с ореховыми глазами, но до тех пор — до тех пор он будет опираться на его плечо, идя вместе с ним сквозь череду повседневных невзгод. До тех пор он будет другом Юнхо. — Значит, ты всегда хотел стать айдолом? — Ну, не прямо чтобы хотел, — Юнхо неопределенно повел плечом, щурясь в лучах заката. Словно оправдываясь за неделю непрерывных дождей, природа затихла, замерла под бледным остывающим солнцем, и вечерний воздух был холоден и чист; зажигались вокруг витрины, скалясь улыбками декоративных тыкв и привидений — городские улицы принаряжались к Хэллоуину. — Это была скорее мечта родителей — им всегда хотелось, чтобы их ребенок стал кем-нибудь выдающимся и знаменитым. Когда я был маленьким, меня пихали в кучу разных секций, я чем только ни занимался — танцами, музыкой, театром, в художку одно время ходил, правда, там не очень задалось. А вот театр и танцы попали в самую точку, — Юнхо сделал шутливый пируэт, склоняясь перед Минги в церемонном поклоне, и тот засмеялся. — Для меня это все было развлечением, я не чувствовал какого-то давления или чего-то вроде — просто любил находиться в центре внимания и любил, когда другие радовались, глядя на меня. — Работа айдола посерьезнее выступлений в детских секциях, — заметил Минги, чувствуя невольную ревность — не к безоблачному будущему Юнхо, но к тем, кого будет греть его личный солнечный лучик. — Круто, конечно, быть знаменитым и все такое, но там ведь и пахать надо ого-го сколько. — Ну, вряд ли теперь у меня есть выбор, — вздохнул Юнхо. — Родители столько в меня вложили, не хочу их разочаровывать. В шесть лет я снялся в массовке для рекламы какого-то бренда одежды — так они тогда практически с ума сошли, засмотрели тот ролик до дыр, хотя сами же меня туда и протолкнули всеми правдами и неправдами. Им хочется ребенка-звезду, а мне хочется радовать их и окружающих — так что все в плюсе, наверное. — Ты и правда очень талантливый, — согласился Минги, вспоминая, как не так давно навестил Юнхо в его танцевальной студии, и чувствуя, как рассыпаются по спине мурашки. Наверное, тогда он и ощутил впервые ту жаркую волну, окатившую щеки и спустившуюся к пылко колотившемуся сердцу. — На прослушиваниях тебя с руками оторвут. — Жалко только, что во время стажировки я не смогу видеться с тобой, — Юнхо несколько печально улыбнулся и остановился, поворачиваясь к Минги. Минги смутился и уткнулся носом в шарф, не в силах выдержать прямого взгляда Юнхо. Они стояли у темного пруда, густо поросшего ряской — цветущий пятачок парка в центре города, куда Минги часто приходил после работы посидеть с книгой и прочистить голову. Юнхо сопровождал его почти всегда, неизменно дожидаясь Минги у кафе даже в те дни, когда того задерживали допоздна. Трепетные позолоченные березы внимали их разговорам, непринужденным, оживленным, а порой — глубоким и откровенным; зеленое зеркало пруда было свидетелем их неспешных прогулок, конца которым не могли положить даже промозглые ветра и дожди осени. Сейчас, стоя вплотную к Юнхо, Минги вдруг почувствовал, что в парке не осталось никого, кроме них одних, и его колени прошило дрожью. Чуть дыша, он подступил ближе, поднял глаза, впервые во всех подробностях видя лицо Юнхо — высокий скат переносицы, тонкий росчерк губ, округлые яблочки щек, подернутые зябким румянцем. Юнхо был красивым — эта мысль была последним, что промелькнуло в голове Минги перед тем, как он закрыл глаза. Наступила тишина, нарушавшаяся лишь далеким пересвистом птиц и шорохом листьев по камням дорожек. Минги падал в пропасть, чувствуя, как темнота мягко обступает его, растворяя в себе, чувствуя, как касается кожи тепло губ Юнхо, чувствуя легкий аромат амбры и мускуса — а затем темнота разбилась шквальной волной о твердость чужой ладони, что резко уперлась в грудь. — Ты чего? — Юнхо сделал шаг назад, обескураженно глядя на Минги. Тот захлопал ресницами, приходя в себя, осмотрелся по сторонам, сознавая, что только что пытался поцеловать своего друга — и всерьез задумался о том, чтобы сигануть с разбега в спасительную черноту пруда, оставшись там на веки вечные. — Я что-то… Я куда-то выпал, наверное, задумался о своем, — промямлил Минги, все еще не понимая до конца степени едва не случившегося кошмара. — Это я устал просто, извини. — Тебе домой не пора? — Юнхо казался теперь по-настоящему расстроенным, и у Минги похолодело в груди. Конечно, Юнхо был добр и приветлив, но, в конце концов, они общались всего-то пару недель — кто знает, как он отнесется к склонностям своего не такого уж и близкого в действительности приятеля? В любом случае, внезапная попытка поцелуя — явно не лучший способ признаться в своей ориентации. — Уже поздно, а я тебя заболтал… — Ага, — тупо согласился Минги, комкая во влажных руках аптечный пакет и страдальчески глядя в пространство над головой Юнхо. Волшебство стремительно рассеивалось, и темнота, вновь раскрывшаяся под ним, уже совсем не была ласковой и мягкой. — Я побегу?.. Юнхо неопределенно махнул рукой, и Минги едва ли не бегом припустил по уходившей к парковым воротам дорожке. Ему хотелось остаться, хотелось немедля раздробить ту плотную стену отчуждения, что отрезала их теперь друг от друга, хотелось снова рассмешить Юнхо, увидеть его улыбку, увидеть, что все осталось прежним — но еще больше ему хотелось сгинуть куда-нибудь без остатка, никогда больше не видясь с Юнхо и не вспоминая о позоре, которому подверг их обоих. Впервые в жизни он встретил кого-то, кто мог стать для него особенным, впервые нашел друга, в котором сумел отыскать поддержку в такие непростые для него дни — и сам же все разрушил, позволив мимолетной симпатии взять верх над разумом. Минги попытался представить себя на месте Юнхо: что бы он чувствовал, если бы какой-нибудь случайный знакомый решил вдруг его поцеловать? Ответ напрашивался сам собой: скорее всего, Юнхо и объяснений-то теперь не станет слушать, попросту оборвав все связи со своим бестолковым приятелем. По мере того, как накатывало осознание, Минги сбавлял шаг все больше и теперь уныло брел под блекло моргавшими фонарями. Впереди чернел рваный силуэт крыш с пригорюнившимися сваями электрических столбов; солнце окончательно село, и деревья, небо, стены покосившихся домов — все стало плоским, глухим и коричневым. Здесь заканчивалась сказка, и начиналась безрадостная реальность, состоявшая из запахов гнили и хруста стекла и мелкого мусора под ногами. Петляя хорошо знакомыми уже улочками, Минги добрался до дома и остановился перед калиткой. Дом равнодушно смотрел на него в ответ пустыми глазницами темных окон. Каждый вечер Минги ступал на родной порог с чувством человека, пришедшего на место своей казни, и каждый вечер бесцельно слонялся там по меньшей мере десять минут, ненавидя себя за слабость и малодушие. Он знал, что бабушка ждет его возвращения, что она нуждается в его помощи и поддержке так же, как сам он нуждался в помощи и поддержке Юнхо, но не мог заставить себя войти, физически испытывая отвращение к всему, что должно было встретить его внутри. И все же сегодня что-то поменялось: сегодня Минги хотелось сбежать не от опостылевших стен — ему хотелось сбежать от себя самого; глупого, нелепого себя, в одно мгновение уничтожившего все, что было для него спасением. Собравшись с духом, он опустил ладонь на дверную ручку — и снова замер, заслышав знакомое шарканье за спиной. — Добрый вечер, — поприветствовал он соседку, подслеповатую старушку, что одна из немногих была добра к ним, когда они только переехали в этот район. Госпожа Кан не раз приносила продукты, когда в доме было шаром покати, не раз рассказывала Минги, где опять пропадал его беспутный отец, и он был за это ей благодарен, хотя к благодарности этой и примешивалось некоторое чувство неловкости — Минги неприятно было обнажать неприглядность собственной жизни перед посторонними. — Из школы идешь? — женщина закивала, кутаясь в потраченную молью шаль и нащупывая дорогу тростью. — Все учишься, молодец… Вот моя младшая — как уехала в город, так я ее и не вижу, и не звонит совсем… — Вам ничего не нужно? — спросил Минги, уже привычно ставя в уме галочку — забежать к соседке перед школой, занеся фрукты и помыв накопившиеся за пару дней тарелки. Госпожа Кан замахала руками. — Ну что ты, милый, ты со своими заботами разберись лучше, на меня время не трать, — спохватившись, она обеспокоенно поджала губы и приблизилась к Минги — ему пришлось согнуться почти пополам, чтобы расслышать ее надтреснутый голос. — А ты ведь, наверное, и не знаешь еще! Ючжин-то в больницу увезли. — Как — в больницу? — Минги опустился на низкий решетчатый заборчик, пока внутри собирался вязкий комок тревоги. — А машина приезжала днем, ее и забрали. Искали твоего отца, но где ж его сыщещь — Мичжун сказал, вроде как он опять в этот свой притон убежал. Притон — это она про казино, догадался Минги, приваливаясь виском к шершавому бетону стены. Тревога сменилась злой горечью. — И деньги, наверное, все взял, — сказал он сквозь зубы, не нуждаясь в ответе. Госпожа Кан огорченно развела руками. Минги грузно поднялся на ноги, отряхивая брюки — в своей школьной форме, изрядно износившейся за долгий день, он ощущал себя глупым маленьким ребенком, вынужденным почему-то решать взрослые проблемы. — Вы знаете, в какую больницу отвезли бабушку? Спустя десять минут Минги шел по ярко освещенным улицам города, отыскивая глазами ненавистные очертания кричащей вывески; в кармане у него лежал измятый листок с криво написанным адресом. В больницу он, тем не менее, не торопился: слишком уж хорошо ему были известны повадки отца, исчезавшего из дома по меньшей мере раз в месяц со всеми документами и деньгами, что Минги скрупулезно складывал в ящике трюмо. Часть Минги сознавала, что в игорный дом его вели вовсе не жажда справедливости и желание вернуть деньги, так необходимые бабушке; его терзала тяжелая усталая ярость, требовавшая выхода — ярость на себя, на собственную глупость, на кафе с его гнусными менеджерами и омерзительно кокетливыми рюшами на обивке диванчиков. На отца, нанесшего ему удар под дых именно тогда, когда Минги так остро нуждался в ком-то сильном и понимающем. Минги пожалел, что не захватил с собой биту. Здание казино переливалось неоновой лентой, опоясывавшей крышу, искрилось огнями зеркальных окон, притягивая взгляды выпивох, слонявшихся у бара напротив; у приветливо распахнутых ворот рядом с высокой вывеской стояли, будто часовые у дворца порока, двое вышибал с одинаковыми жесткими лицами, опухшими от бессонной ночи. Минги не смотрел на них — тот, кого он искал, сидел чуть поодаль на щербатом бордюре, опустив голову к коленям. Превозмогая отвращение, Минги приблизился к отцу. Тот, не замечая ничего, раскачивался из стороны в сторону, мыча под нос что-то неразборчивое; левый рукав его рубашки походил на растянутую кишку с крупной дырой у локтя — очевидно, из казино его выволакивали силой. Здесь запахи мокрого асфальта и аммиака мешались с цветочными отдушками в волосах крутившихся у бара девиц, и Минги непроизвольно задержал дыхание. — Эй, — он толкнул ногу отца носком ботинка, и он протестующе замычал, не поднимая головы. Минги прикрыл на секунду глаза, пережидая желание наброситься на него с кулаками. Нет, он не опустится до такого, не станет заниматься подобным на глазах у всех — хватит на сегодня с него позора. — Деньги у тебя? Бабушка в больнице, мы должны быть рядом с ней, — Минги повысил голос, но безрезультатно. — Ты должен быть с ней! Ответом ему было молчание. Минги чертыхнулся, тряхнул отца за плечо, отчего его голова безвольно мотнулась из стороны в сторону. Нестройное мычание продолжалось. Минги судорожно выдохнул, в бессильной злобе пнул отца со всей силы, и тот, сдавленно крякнув, повалился кулем на дорогу. — Вставай, придурок конченый! — Он в невменозе, — чужой голос раздался прямо над ухом, и Минги дернулся, оборачиваясь с твердым намерением всыпать неизвестному доброхоту по первое число — приличные люди в эти места не заходили, а значит, и церемониться было не с чего. Не успев занести кулак для удара, он, впрочем, остановился, обескураженно приоткрыв рот и уставившись на невысокого парня с серебристыми колечками в губе и брови. — Пойдем, оттащим его на скамейку, и я вызову такси. — Какого хрена?.. — не слишком определенно поинтересовался Минги, пока Ким Хонджун, закинув руку господина Сона на плечо и бормоча невнятные ругательства, пытался поднять его на ноги. — Ты помогать будешь, нет? Он сейчас здесь все заблюет. Поминутно останавливаясь, чтобы перевести дух, они дотащили отца Минги до лавки на противоположной стороне улицы, где он тут же задремал, запрокинув всклокоченную голову и оглашая дома своим зычным храпом. Отвернувшись, Минги посмотрел на Хонджуна, помедлил, разминая затекшие руки и соображая, какого рожна понадобилось его благопристойному однокласснику в самом злачном районе их города. Хонджун спокойно стоял у скамейки с видом человека, посещавшего подобные места каждый божий день; беспечно гоняя во рту сигарету, он щелкал ногтями по экрану телефона, не обращая, казалось, внимания ни на Минги, ни на икавшего сквозь храп мужчину рядом. — Минут через пять подъедет, — сообщил он вскоре, заталкивая телефон в карман своей необъятной куртки и протягивая Минги сигаретную пачку. — Будешь? Что-то вид у тебя совсем невеселый. — Что ты здесь делаешь? — спросил Минги, неохотно подставляя сигарету под зажигалку Хонджуна. Происходившее с ним сегодня окончательно утратило всякий смысл, и Минги совершенно не хотелось обо всем этом раздумывать — и тело, и голова гудели, требуя немедленной отправки в постель. — Ты не особо похож на того, кто ходит в подобные места. — Не суди книгу по обложке, — подмигнул Хонджун. — Вообще-то я тоже не так чтобы ожидал тебя здесь встретить. Твой папаша? — он кивнул на по-прежнему посапывавшего мужчину. — В десятку, — процедил Минги, раздражаясь при мысли о том, что самый темный его секрет был теперь известен не кому-нибудь, а именно Хонджуну, что успел заработать в школе репутацию ненормального чудака. — Что, вот так просто гулял ночью рядом с казино? — Такие места незаконны, ты знаешь? — полюбопытствовал вместо ответа Хонджун. Рассеянно пуская струйки дыма, он рассматривал здание казино из-под широкого козырька кепи; столкнувшись взглядом с одним из вышибал, он отвел глаза. — Обычно это просто небольшие забегаловки во всяких подвальных помещениях, которые прикрывают в первый же месяц работы, но это казино — это работает уже больше года, светя вывеской на всю округу. Интересно, кто им владеет, правда? — Не особо, — буркнул Минги, ненавидевший, когда кто-то говорил с ним загадками. — Ты это к чему? — Уже больше года они обирают карманы и опустошают счета, включая счета твоей семьи, — настойчиво гнул Хонджун, глядя теперь на Минги в упор. — Многие люди приходят сюда не по своей воле — знаешь? Кого-то вынуждают обманом и шантажом, кто-то, — он скользнул взглядом по господину Сону, — ищет здесь последнюю надежду в безвыходной ситуации. Кем бы ни был владелец, он должен быть очень богатым человеком — и последним мудаком, конечно. — Те, кто приходит сюда, в большинстве своем недалеко от него ушли, — огрызнулся Минги. — Ким, какого хрена тебе надо? Начитался детективов и решил стать местным Пуаро — вали в полицию и решай вопросы с ними, до меня ты с чего докопался? Похрустывая гравием, к казино подъехал облупленный автомобиль, разгоняя темноту светом фар; видневшийся в окошке водитель заметно нервничал, барабаня пальцами по рулю и тревожно оглядываясь по сторонам. Оттолкнувшись от скамейки, Минги склонился к отцу, но Хонджун дернул его за рукав, заставив выпрямиться. — Разговор есть, — Минги попытался вырвать руку, но обезоруживающе улыбавшийся Хонджун держал крепко. — Ты же никуда не торопишься? Взвизгнув шинами, такси сорвалось с места и стремительно удалилось, окрашивая ночной туман желтым светом фар. Тяжело вздохнув, Минги отнял свою руку и опустился на скамейку.