Дом сломанных кукол

Размеренное бормотание учителя, заглушаемое шепотом и шелестом страниц, разносилось по классу, наполняя воздух сонным жужжанием; постукивали по стеклам ветви обнажившихся деревьев, потревоженных ветром. Ноябрьское утро выдалось холодным и пасмурным, и в блеклом солнечном свете, брезжившем сквозь тучи, едва ли можно было рассмотреть убористые строки, испещрявшие черноту доски. Уён не смотрел на доску — его взгляд был прикован к макушке Хонджуна, прилежно покачивавшейся над тетрадью. Усиленно покусывая колпачок ручки, Уён размышлял. Шокирующее открытие о себе, что совершил он тем недавним дождливым вечером, потрясло его до глубины души, и первые несколько дней Уён отказывался покидать дом вовсе, заперевшись в комнате и размышляя о том, что прежде казалось ему непреложной истиной. Ночь с Саном, их разговор на крыше, неудачное свидание с Джихён — все это казалось мороком, сюрреалистичным и необъяснимым, все это требовало простого логического обоснования, но всякий раз, когда Уён пытался его отыскать, он неизменно приходил к выводам, совершенно ему не нравившимся. Растерянный и раздосадованный, он на секунду предположил даже, что все пережитое и в самом деле было лишь пьяным сном его так и не очнувшегося после вечеринки сознания, но сообщения, которыми бомбардировала его Джихён — поначалу взволнованные и беспокойные, а затем — недоумевающие и обиженные, — явственно свидетельствовали об обратном. Уён был бы рад дать ей вразумительный ответ, но сам найти его так и не сумел. Ему нравилась Джихён, он знал это наверняка: нравились ее легкомысленные кудряшки, пружинками подпрыгивавшие всякий раз, когда она привставала рядом с ним на цыпочки, нравилась пуговка носа с россыпью веснушек и огромные золотистые озера глаз — ничего общего с Саном и парнями вообще; нравились Уёну и другие девушки с их женственной утонченностью — вот только ночь в объятиях лучшего друга понравилась ему не меньше. Это обстоятельство, поначалу казавшееся незначительным, теперь беспокоило Уёна по-настоящему: все подростки экспериментируют и исследуют свою сексуальность, у каждого в его окружении нашлось бы с десяток подобных курьезных историй, о каких не принято трепаться со всеми подряд — но почему же эту историю он никак не мог выбросить из головы? И отчего вдруг его перестали интересовать девушки, чье кокетство и флирт вызывали теперь у него лишь раздражение и недоуменное безразличие? Скрепя сердце и стиснув зубы, Уён провел целый вечер, исследуя бескрайние просторы сайтов с гей-порно, но так и не ощутил ничего похожего, что чувствовал при воспоминаниях о ночи с Саном. Воспоминания эти, такие же живые и яркие, неотступно преследовали его всякий раз, когда он пересекался с другом в школе, и всякий раз Уён был вынужден с позором удалиться в туалет, где спускал пар, закусив кулак и зажмурив слезящиеся от стыда глаза. Он ненавидел себя за то, что делает это, за то, что продолжает возвращаться к мыслям о поцелуях Сана, наивно ни о чем не догадывавшегося — и все-таки не мог справиться с болезненным искушением вновь окунуться в то горько-сладкое и жарко-мучительное, что тлело внутри с того самого злополучного дня. Сан же, по-прежнему остававшийся в беззаботности неведения, причин поведения друга понять не мог и потому искал его общества с удвоенной силой. Решив, по-видимому, что все же провинился в чем-то перед Уёном, он увивался за ним хвостиком, чудесным образом находя его в самых заброшенных и далеких закоулках школы, заглядывал в глаза, сыпал нескончаемой болтовней и шутками — и улыбался, растерянно и немного пристыженно, отчего у Уёна екало сердце. Увы — находиться в присутствии Сана было выше его сил. Снедаемый тошнотворным стыдом и виной, он находил все новые и новые объяснения тому, что не может составить Сану компанию сегодня (и завтра, и послезавтра, и на следующей неделе тоже), сбегал за угол, едва только завидев его в конце коридора, лгал, юлил и выкручивался — и мучился еще сильней, видя, как затухает огонек в глазах друга, сменяясь непонимающей печалью. Но что Уён мог объяснить ему? Как мог рассказать, что носит под сердцем чудовищную тайну, способную разрушить их дружбу на корню? Уён понимал, что его план вести себя естественно и непринужденно рушился с оглушительным треском, но никаких других мыслей по этому поводу у него не было — слишком уж выматывающими были обуревавшие его чувства. К чувству вины тем временем начал подмешиваться страх, вскорости переросший в настоящую паранойю: Уён отчаянно, до дрожи в коленках боялся — боялся, что однажды Сан задумается всерьез о необычном поведении его друга, что кто-то узнает, догадается, подсмотрит в дверную щель — вспомнит их неожиданное исчезновение в разгар вечеринки. Мог ли кто-то слышать их тогда? А Джихён? Что, если она расскажет другим о побеге Уёна, и те, другие, непременно догадаются об изводивших Уёна сомнениях? Разбитый и смятенный, он видел теперь угрозу в каждой тени, в каждом случайно брошенном слове и взгляде; подсаживаясь к друзьям в столовой, он затравленно озирался по сторонам — не шепчутся ли одноклассники за его спиной? не пошли ли уже слухи о его, Уёна, противоестественных желаниях? Уён не мог найти покоя даже в стенах родного дома: сталкиваясь с Ёсаном в коридоре, он опускал глаза, боясь нечаянно выдать себя, а ночами замирал под одеялом, вслушиваясь в тишину до боли в напряженных челюстях и размышляя, как много могло быть известно пронырливому тихоне-братцу. Чувствуя себя совершенно измотанным и раздавленным, он не мог поделиться сокровенным ни с кем, и невысказанные слова комом першили в горле, физически мешая дышать. К началу ноября выжатый как лимон Уён наконец признал, что ему просто необходимо с кем-то поговорить — и на ум приходил лишь один человек. Обивать углы пустующих на перемене классов ему пришлось недолго — Хонджун обнаружился в огороженном сеткой закутке за столовой, служившей помойкой для школьных работников, и импровизированным туалетом, совмещенным с курилкой, для учеников. Сырой знобкий ветер перебирал края мусорных пакетов, неряшливо торчавших из баков, гонял по асфальту позвякивающие банки из-под газировки; пахло гнилью и едким дымом. Приткнувшись за ржавым контейнером, Уён рассматривал Хонджуна, не решаясь подойти и не зная, что он, в сущности, собирался ему сказать. Быть разоблаченным он не боялся — Хонджун был не из тех, кто треплет языком, да и друзей, равно как и уважения сверстников, у него в академии не было; с другой стороны, чувства, что испытывал Уён к Хонджуну, были довольно смешанными. Демонстративное равнодушие последнего ко всем нападкам, которое Сонхва воспринимал как вызов, Уёна скорее напрягало, нежели бесило: он не понимал, что происходит в голове новенького, так сильно не похожего на всех, с кем ему приходилось связываться раньше. В конце концов, какой нормальный человек станет спокойно улыбаться, когда в лицо ему летят плевки и оскорбления? Хонджун не был изгоем, как не был и душой компании — он стал неприкасаемым, чудаком со странностями, которого, как правило, обходили стороной даже самые отъявленные мерзавцы, не зная, что тот решит выкинуть в очередной раз. Окончательно разуверившись в здравости своей идеи, Уён попятился назад; налипший на влажный асфальт пакет хрустнул под его ногой, и Хонджун поднял голову. — Привет, — удивленно, но без враждебности сказал он, и застигнутому врасплох Уёну не оставалось ничего, кроме как кивнуть в ответ. — Будешь? Порывшись в кармане, Хонджун протянул ему вскрытую пачку. Помявшись, Уён приблизился к нему, вытянул неверными пальцами сигарету, нервно оглядываясь по сторонам. Что, если кто-то увидит, как он беззаботно курит вместе с Хонджуном у помойки? Уён вдруг явственно представил свои ноги в белоснежных кроссовках, торчащие из мусорного бака. — Мы обычно на крыше курим, там почти не палят, — сказал Уён, не представляя, как именно ему следовало завязать беседу, и невольно завидуя отчаянной удали Хонджуна, умудрявшегося смолить прямо под носом у учителей и ни разу при этом им не попадавшегося. Тот лишь пожал плечами. — Здесь тоже неплохо, далеко идти не надо. К тому же, — Хонджун слегка усмехнулся, — твои друзья, надо думать, не будут в восторге от моего появления. Уён снова кивнул, напоминая себе статуэтку китайского божка. Несколько минут они молчали, пуская рваные клубы дыма и глядя в разные стороны. Искоса посматривая на Хонджуна, Уён усиленно соображал, с чего начать и как вообще заставить его говорить на довольно-таки личную тему. И с какой радости ему вообще понадобилось обращаться к кому-то вроде Хонджуна? Определенно, бутылка виски, опустошенная в тот памятный вечер, не пошла на пользу его интеллектуальным способностям. — Ты случайно не хочешь меня о чем-то спросить? — Что? — Уён подавился дымом и закашлялся, сетуя на проницательность Хонджуна и радуясь ей одновременно. Набрав воздуху и смелости, он прочистил горло. — Ну да, типа того. Это, Ким… Ты же, ну… этот, как его… пе… в смысле, по парням? — Гей? — спокойно уточнил Хонджун, хотя это определение, по мнению раскрасневшегося Уёна, вовсе не требовало уточнений и подробностей. — Ну да. Что, хочешь пригласить меня на свидание, раз с Джихён не вышло? — Сдохнуть хочешь?! — взбеленился Уён и тут же осекся. — Ты откуда еще про Джихён знаешь? — Я немного знаком с ней и ее подругами, — Хонджун пожал плечами, вдавливая шипящий окурок в лужицу на жестяной крышке ведра. — Не переживай так, я просто пошутил. — Похоже, Уён не выглядел убежденным, потому что Хонджун вздохнул и закатил глаза. — Уён, если я гей, это не значит, что я хочу трахнуть любого парня в моем окружении. Так в чем вопрос? — Ага, ну так вот, — задвинув неприятные воспоминания о провальном свидании в уголок сознания, Уён снова нервно кашлянул. — Как ты это понял? Хонджун замер на мгновение, а затем рассмеялся. — Серьезно? Хочешь поговорить об этом? — Нет, — живо ответил Уён, вконец вогнанный в краску. — Ничего подобного, просто… В общем, у меня есть друг, — Уён сделал паузу, бросая на Хонджуна подозрительный взгляд, но тот внимал ему с вежливым любопытством, — даже не прямо чтобы друг, а так, приятель… знакомый, короче. И он всегда был нормальным парнем, ничего такого, ну… не как ты, в общем — а тут вдруг на вечеринке надрался, и вроде как у него что-то было с другим его приятелем, я его не знаю, если что. — И теперь он думает, что может быть геем? — Понятия я не имею, о чем он думает, — буркнул Уён, надеясь, что пылающие огнем уши не выдадут его с головой. — Но мало ли… Конечно, один раз не пи… Да и по пьяни это было… Но вдруг он из этих, мне ж тогда западло с ним общаться, я-то нормальный… — А со мной не западло, значит? — усмехнулся Хонджун, и Уён что-то неразборчиво промычал в ответ. — Ну, один раз действительно ни о чем не говорит, так что можешь расслабиться — если, конечно, этим приятелем не был ты. — Я вообще к этому отношения не имею! — Уён повысил голос, вспугнув копошившуюся в кучке мусора крысу, и тут же испуганно втянул голову в плечи — не хватало еще привлечь внимание вышедших наружу учеников. — Я тоже так сначала подумал, но… Его вроде как девушки теперь не интересуют, совсем. А парень этот интересует. А меня это напрягает. Вот. — А, — Хонджун помедлил, рассеянно вытягивая зубочистку из бумажной упаковки и зажимая ее зубами. Уён нетерпеливо ждал, раскачиваясь с носка на пятку. — Ну, вообще существует мнение, что все люди от природы бисексуальны, и что наши взрослые предпочтения и влечения определяет воспитание, а не врожденная склонность к какому-то полу. Я это мнение не очень разделяю, но… — Херовое мнение, — запротестовал Уён, не желавший даже думать о том, что может оказаться кем-то вроде Ким Хонджуна. Перед глазами снова проплыли картины, в которых смеющиеся толпы одноклассников забрасывали Уёна комками жеваной бумаги. — Наверняка какой-нибудь гомик и придумал для самооправдания. Ты мне скажи, этот чувак гей или нет? Ты же как-то понял про себя? — Я не знаю, Уён, — Хонджун вздохнул. — Понял, потому что оказался в соответствующих условиях, скажем так. Я понятия не имею, что за человек этот твой приятель, как у него складывались отношения раньше, что он чувствует к этому самому другому парню… Если они близкие друзья, то это может ничего и не значить — напился, расслабился в присутствии знакомого человека, вот и потянуло на эксперименты. — Ну да, мало ли, что там могло в голову ударить, — быстро закивал Уён, хватаясь за соломинку надежды и чувствуя, как падает с плеч многодневный груз. — Но все-таки… Как можно убедиться, что… На всякий случай, если вдруг… — Пусть попробует с кем-нибудь еще, — посоветовал Хонджун, выбрасывая зубочистку и тут же закидывая в рот мятную подушечку жвачки. — На трезвую голову, конечно. Не переспать, а так… пообщаться, сблизиться и все такое. Чтобы понять, влечет ли его к парням вообще. — Спасибо, — выдохнул Уён, не собиравшийся благодарить Хонджуна, но не сдержавшийся от радостного облегчения. Его не пугало даже то, что Хонджун может что-то заподозрить — теперь он знал наверняка, что все произошедшее было только временным помутнением рассудка, никак не пошатнувшим его незыблемую мужественность. В конце концов, они с Саном и в самом деле были весьма близки — нет ничего удивительного в том, что, напившись, Уён рухнул в объятия того, рядом с кем чувствовал себя совершенно свободно и расслабленно. Он нормальный парень с нормальными желаниями и предпочтениями; разумеется, мысли о той ночи не выходили у него из головы — не каждый ведь день с ним случалось что-то настолько из ряда вон выходящее. Теперь ему, следуя совету Хонджуна, оставалось только поставить точку во всей этой странной и нелепой ситуации, и Уён намеревался сделать это сразу же по возвращении домой из школы. Окрыленный этим разговором, он почти не заметил, как пролетел учебный день, и очень скоро уже шагал по сумрачным улочкам, торопясь осуществить свой план в одиночестве. Пронзительно-желтая луна поздней осени прыгала за ним по крышам, ныряя в лиловую дымку туч; на иссохших листьях под ногами серебрилась оставленная туманом изморозь — первое дыхание близких холодов. Обыкновенно Уён не спешил домой, предпочитая до ночи слоняться в компании друзей и как возможно долго оттягивая момент встречи с отчимом и Ёсаном, но сегодня все было иначе; кроме того, он все еще не горел желанием встречаться с Саном с глазу на глаз — не до того, как окончательно разрешит все свои сомнения. Подталкиваемый нетерпеливым возбуждением Уён добрался до дома в считанные минуты. Разматывая покрытый бисеринками росы шарф, он тихонько прошел по коридору, прислушиваясь, заглянул в гостиную — скраденные сизым мраком стены с множеством прямоугольников фотографий и лунные блики в стеклах шкафов. Уён ожидал встретить мать, что не так давно уволилась с работы с целью проводить больше времени с семьей, но той нигде не оказалось — должно быть, ушла в магазин, планируя устроить очередной грандиозный семейный ужин. Отчим возвращался из института едва ли не к ночи, Ёсан пропадал на бейсбольной тренировке — дом был пуст. Прихватив из кухни сэндвич, Уён прямиком направился в родительскую спальню, где тихо гудел в спящем режиме компьютер — единственный на весь дом. Компьютер этот принадлежал отчиму, и тот, как правило, резко противился любым поползновениям к своей личной технике; Уёна, как правило, никакие запреты не смущали — как, спрашивается, иначе ему делать доклады и школьные проекты? Сегодняшний его «проект» был весьма далек от учебы, и Уён едва мог усидеть на месте от волнения, обкусывая и без того истерзанные губы и поминутно выглядывая в коридор, где все еще царила безлюдная тишина. Вскоре на пузатом потрескивающем мониторе высветился заголовок сайта. Уён затаил дыхание, открывая окошко регистрации. «BlueHeaven: найди судьбу по соседству. Лучший портал для гей-знакомств без платных подписок!» От всей души надеясь, что его судьба не поджидает его на сайте гей-знакомств, Уён закончил заполнять короткую анкету и еще раз пробежался глазами по строчкам. Ладони покрывала неприятная влажная липкость, и он с досадой обтер их о пиджак отчима, висевший на спинке кресла. Никнейм из набора букв и цифр, случайная картинка в качестве фото профиля, прочерк в графе «возраст»; разумеется, никаких личных имен и прочих данных — чего доброго, прознают в школе, потом насмешек не оберешься. Уён и сам уже был не так уверен в разумности своего поступка: он встречался с девушками чуть ли не с начальной школы, был по-настоящему влюблен когда-то в Джихён, никогда не проявлял интереса к другим парням — что еще здесь нужно проверять? Что вообще он делает на сайте, предназначенном для тех, к кому прежде относился с опаской и брезгливостью? Глубоко задумавшись, Уён не заметил, как забылся на мгновение, и в голове услужливо всплыли воспоминания о Сане и его ищущих руках, стискивавших бедра Уёна. Зажмурившись, он потряс головой. Нет, он должен знать наверняка, должен очистить свою подпорченную совесть — иначе их дружбе с Саном придет конец. Следующие сорок минут Уён провел, без особого интереса листая чужие безликие анкеты и периодически смахивая прочь всплывающие окна с сообщениями, отличавшимися, в большинстве своем, только наименованиями профилей. С каждой новой фотографией очередного полового органа, падавшей в ящик входящих, Уён разочаровывался в своей идеей все больше: и какое только «близкое общение» он собирался найти на сайте, где, по всей видимости, собирались все самые озабоченные личности их города? На секунду у него промелькнула шальная мысль звякнуть Хонджуну и поспрашивать его о местах знакомств для таких, как он, и поймавший себя на этой мысли Уён ужаснулся — сначала расспросы, потом всякие непотребные порталы, а теперь еще и это? Определенно, он слишком уж увлекся. Он нормальный адекватный парень, а не какой-то там извращенец, его не влечет ни к «Альфе1985», ни к «СладкомуПерчику025», случившееся с ним помутнение рассудка было временным и преходящим, а значит, неудавшийся эксперимент пора было заканчивать. Решительно закрыв все вкладки и предусмотрительно очистив историю браузера, Уён потянулся к кнопке выключения — и колонки ожили звуком уведомления, заставившим парня подпрыгнуть от неожиданности.

Кёнхи 20:36

Онлайн, и не пишешь: (

Как до дома добрался? Она ничего не заподозрила?

Уён растерялся. То, что он поначалу принял за вирусный рекламный баннер (успев при этом покрыться потом ужаса), оказалось в действительности сообщением в мессенджере отчима, увенчанным крошечной фотографией девушки с короткими хвостиками и широкой улыбкой. Не желавший иметь ничего общего с нелюбимым отчимом Уён кликнул на крестик в уголке сообщения, однако в ту же секунду перед ним возникло новое окошко.

Кёнхи 20:37

Спасибо за сегодняшний вечер, милый, все было просто чудесно <3

Очень жду, когда смогу увидеть тебя снова!

Нахмурившись, Уён придвинулся к столу и открыл переписку. Догадка колола позвоночник, взбиралась по спине мурашками ледяной ярости — и все-таки он не мог, не хотел верить, выискивая любые возможные объяснения и оправдания. Перемежающиеся фотографиями сообщения пестрели перед его глазами; девушке на фото было не больше двадцати — совсем еще юная студентка в коллежской форме.

Кёнхи 12:35

Жду тебя у столовой! Очень соскучилась <3

Кёнхи 18:03

Сегодня все прошло просто замечательно, обожаю тебя!

Извини, что испачкала тебе воротник, вроде получилось застирать:(

Кёнхи 23:14

Не очень поздно? Ты говорил не писать до десяти, чтобы она не заметила уведомлений

Не могу уснуть, не пожелав тебе спокойной ночи <3

Отдернув руки от клавиатуры — пальцы почему-то жгло, — Уён оттолкнулся от стола. Секундный ступор, сковавший тело, отступил; теперь его душили отвращение, гнев и острая оголенная ненависть. Лживый ублюдок, гнусная мерзость под личиной добропорядочного семьянина, предатель, спутавшийся со своей ученицей, немногим старше его же сына — человек, с которым Уён жил под одной крышей все это время. Жил, вынужденный каждый день натягивать улыбку навстречу отчиму, крутившему шашни за спиной у его доверчивой простушки-матери, жил, вынужденный мириться с присутствием придурковатого братца, что был порождением той же гнуси и лжи. Тяжело дыша, словно после погони, Уён поднял голову и уставился в пространство. Разъедавшая душу злоба колотилась в висках, дрожала в груди, ища выхода — и выход был прост и очевиден, был всего в паре метров от него, во всегда прибранной и до тошноты аккуратной комнате, где и обретался маленький сученыш. Определенно, Ёсан родился под счастливой звездой — ему повезло против обыкновения не оказаться этим вечером дома. Выдернув вилку провода из розетки, Уён поднялся и направился в комнату брата.

***

Ночь топила академию в сизых тенях, поблескивала на опустевшей плитке отражением луны, внимая окутавшей классы тишине. Воровато озираясь, Ёсан крадучись подобрался к двери музыкального класса и толкнул створку, готовый наткнуться на очередного насмешника. Небольшое помещение, заставленное чехлами и массивными стеллажами, пустовало; по полу тянуло морозцем из распахнутого настежь окна. Тарелки ударной установки слабо дребезжали, вторя порывам ветра. Обогнув погребенный под нотными страницами синтезатор, Ёсан запер форточку и выглянул наружу: на площадке перед школой, тускло освещенной единственным целым фонарем, не было ни души — единственными, кто оставался сейчас в академии, были ребята из бейсбольной команды, откуда Ёсан сбежал тайком получасом ранее, да редкие заучки, сидевшие за учебниками в полузаброшенной библиотеке. Облегченно вздохнув, Ёсан сбросил с плеча лямку футляра и потянулся к кнопкам на его круглом боку. В темноте сверкнула тонкая сталь струн. Опустив подбородок на теплое дерево, Ёсан прикрыл глаза и вдохнул чуть слышный запах лака — не торопясь, не делая резких движений, не позволяя волшебству такой желанной встречи рассеяться в чрезмерной спешке. Еще один ритуал, еще несколько минут тишины, нарушавшейся лишь его затаенным дыханием; пробежаться пальцами по грифу, провести щекой по кромке деки, пересчитывая ниточки древесного узора. Класс огласил протяжный, тихий еще звук скрипки. Вскоре мелодия, в начале медленная и заунывная, набрала силу, налилась звучностью и полнотой, завибрировала в стеклах, взлетела вверх, расправляя крылья — и сорвалась вниз, раскатилась низкими нотами, замирая и вздымаясь опять. Все вокруг затихло и остановилось; осталась только скрипка, задыхавшаяся в руках Ёсана, и прорезавшая темноту музыка, петлями кружившая вокруг последних аккордов. Еще несколько движений, несколько порывистых взмахов локтя, мучительно жалобный всхлип скрипки — и Ёсан опустил смычок, тяжело дыша и смаргивая катившийся со лба пот. Последняя нота, оборвавшись, тоненько звенела в молчании вечерней академии. Позади скрипнула отъехавшая створка двери, и Ёсан подпрыгнул, едва не упав с подоконника. — Красиво, — закрыв дверь, Хонджун прошел в класс и улыбнулся онемевшему юноше. — Я тебя напугал? Извини. Все еще хватая ртом воздух, Ёсан попытался улыбнуться в ответ непослушными губами, не сводя с Хонджуна настороженного взгляда. Тот неспешно прошел в противоположный конец класса, потянул лямку увесистого гитарного чехла, валявшегося поверх неопрятных связок пожелтевших бумаг и нотных тетрадей. — Все в порядке? — Ага, — Ёсан кивнул, унимая колотившееся о ребра сердце. — Просто не люблю играть при ком-то. — Напрасно, — с мягкой укоризной заметил Хонджун. — Талантом надо делиться. — Да прямо, — пробормотал Ёсан, заливаясь густой краской — впервые кто-то хвалил его игру с тех далеких детских лет. — Но ты не говори никому, ладно? — Как знаешь, — пожал плечами Хонджун. Опустившись на подоконник, он извлек из кармана сигаретную пачку, и класс осветился пугливым огоньком на его зажигалке. С трудом выдохнув, Ёсан откинул голову и уперся затылком в успокаивающий холод оконного стекла, покрытого мелкой моросью. Погода снаружи испортилась, загрустила, встрепенувшись оголившимися ветвями деревьев и потемнев отяжелевшим небом. Луна спряталась за наплывом туч, и Ёсан представил, как будет добираться до дома по темноте и дождю — дома, где его не ждало ничего, кроме очередной нервотрепки и разборок с вечно недовольным Уёном. Повернув голову, он искоса взглянул на Хонджуна. Тот сидел напротив, упершись подбородком в обтянутое яркой клеткой брюк колено; отсветы тлевшей сигареты плясали по его остроносому лицу, мигали на металлической оправе очков, отчего залегшие под глазами тени казались еще глубже — похоже, учеба здесь давалась нелегко не одному только Ёсану. — Слушай, Ёсан, — вновь зазвучавший голос Хонджуна заставил Ёсана вздрогнуть: как это часто с ним бывало, он полностью ушел в собственные мысли, забыв о чужом присутствии. — А что ты вообще здесь делаешь? В этой шараге, я имею в виду. Учился бы сейчас в какой-нибудь школе искусств спокойно, не приходилось бы ночами прятаться. — Да тут не в том дело, — возразил Ёсан и махнул рукой; ему не хотелось посвящать Хонджуна в перипетии своей незавидной жизни — да и с чего бы кому-то вообще было интересно слушать? — Если вкратце, то это из-за Уёна. По месту жительства я должен был пойти в другую школу, но Уёна туда не брали из-за плохой характеристики, а родители решили, что нам будет лучше рядом — не придется разрываться между двумя школами, да и мы будем приглядывать друг за другом, помогать где-то… — А вышло наоборот, — с невеселой усмешкой подытожил Хонджун, и Ёсан согласно склонил голову. — А вышло наоборот. — Он помолчал, болтая ногами и разрываясь между интересом и тактом. — А ты? — Сам же наверняка слышал, — Хонджун спрыгнул с подоконника и отвернулся. Ёсан смутился. Этот вопрос был обычным для академии Хыйман, где собрались подростки со схожими историями, служившими, как правило, поводом для гордости и хвастовства своими преступными «подвигами», однако задав его Хонджуну, Ёсан почувствовал себя неожиданно неловко. Ему и впрямь приходилось слышать сплетни о прошлом Хонджуна, приправленные смешками и ядовитыми комментариями; сам он не уделял этому особого внимания, втайне радуясь лишь, что был не единственным отверженным в школе — но сейчас, наедине с Хонджуном, все предстало в ином свете. Ёсану казалось, что он предал Хонджуна, доверившись пошлым слухам, что влез в чужое личное пространство, ведомый простым любопытством, и теперь любопытство это сменилось острым стыдом за собственную бесцеремонность. — Извини, я совсем не хотел… — Все в порядке, правда, — Хонджун приблизился к Ёсану и ободряюще улыбнулся, заглядывая ему в лицо. — Я не собирался тебя упрекать или что-то вроде. Просто мне казалось, что мы можем стать друзьями — понимаешь? Я не хотел, чтобы у тебя возникло обо мне предвзятое мнение из-за вещей, которые я делал раньше. — Я разные вещи успел повидать, уж поверь, — хмыкнул Ёсан, уступая Хонджуну место рядом. Тот легко взобрался на подоконник и глубоко затянулся, о чем-то раздумывая. — Ну ладно, — он помолчал, сосредоточенно глядя прямо перед собой. — В общем-то, все, что ты слышал, правда. Я встречался с учителем, когда мне было пятнадцать, и об этом узнали — слили фотографии, переписки, не знаю уж, откуда… В общем, прямо мне никто ничего не говорил, но отношение изменилось, конечно, особенно со стороны одноклассников. Мы подавали заявления в несколько разных школ, но нам везде отказывали — разумеется, под обоснованными и аргументированными предлогами. Единственной школой, которая согласилась принять мой перевод, была эта академия, так что… — Но он же тебя не?.. — Ёсан не договорил, испытывая смесь жалости и нелепой зависти — сам он об отношениях с кем-то и думать не смел, до сих пор ощущая себя маленьким глупым мальчиком, по случайности очутившимся в окружении взрослых и непонятных людей. Хонджун покачал головой. — Нет, конечно, нет, все было по обоюдному согласию — ну, так я тогда считал, или, вернее, так он меня убеждал. Я тогда вообще был довольно неуверен в себе, чувствовал себя каким-то неправильным, отличающимся от других, понимаешь? — Ёсан кивнул, и в самом деле хорошо понимая, о чем говорил Хонджун. — Он помог мне принять себя, помог поверить в то, что я чего-то стою, что я особенный, а не какой-то прокаженный. Мы много общались тогда, я оставался в школе допоздна, и… наверное, естественно, что я в него влюбился — первый и единственный раз в своей жизни. — Хонджун рассеянно пощелкал колесиком зажигалки, полностью уйдя в свои мысли. — Когда он ответил взаимностью, я не думал о том, что это неправильно, что я еще ребенок — да и какой ребенок не хочет быть взрослым? Он говорил, что я не такой, как другие, что я намного умнее своих сверстников, серьезнее и начитаннее — ну и что там еще обычно говорят, когда хотят подкатить к малолетке. Я верил, конечно, гордился, что он разглядел во мне что-то действительно необычное. Он и сам не старым был, в общем-то, только из универа, вроде как. У него были жена и маленький ребенок, но он говорил, что это вынужденно и что пока что он не может жертвовать репутацией учителя, раскрыв свое настоящее «я». Мы хотели дождаться, когда я закончу школу; тогда он собирался всем все рассказать — ну, по крайней мере, он так говорил, — но потом… Потом кто-то опубликовал наши фото и переписки в общедоступных группах в Какао, и все закончилось. — Его посадили? — А? — Хонджун перевел на Ёсана чуть осоловевший взгляд; похоже, он и сам забыл, что был в классе не один. — Он до сих пор под следствием, насколько я знаю, но шансов там особых нет. — Ты поэтому в тот день в участке был? — теперь Ёсан чувствовал лишь сочувствие к понурившемуся подростку рядом — непривычно тихому, с опустившимся лицом и искусанными губами в трещинках. — А, пару недель назад? — Хонджун прищурился, вспоминая. — Да, точно, я думал, мне показалось тогда. Да, меня вызывали на дачу показаний, заодно смог поговорить с ним — хотел понять, что я по всему этому поводу чувствую. — И как, понял? — с искренним интересом спросил Ёсан. Хонджун пожал плечами. — Не особо. — Соскочив с подоконника, он затушил сигарету и снова взялся за гитарный чехол. — Пойдем, пока нас тут не закрыли. Ёсан кивнул и захлопнул крышку футляра, бережно укладывая его на дальнюю полку стеллажа — конечно, о безопасности в этой школе говорить не приходилось, но все лучше, чем хранить бомбу замедленного действия дома. Следуя за Хонджуном по школьным коридорам, опутанным сгустившейся темнотой, он не без сожаления рассматривал его спину и думал, что готов был бы провести в этой неприветливой обстановке всю ночь и все утро — лишь бы не прерывать их странного, но неожиданно умиротворяющего разговора. Замкнутый и застенчивый, так сильно непохожий на яркого безбашенного Хонджуна, Ёсан, тем не менее, с ним единственным чувствовал себя понятым и принятым, чувствовал легкость и непринужденность общения, так редко посещавшую его в этих стенах. С ним, как когда-то — с Чонхо, с которым ему так и не пришлось свидеться с того самого вечера у полицейского участка. Ёсан подавил тяжелый вздох. Их дружба, и прежде зыбкая и неустойчивая, переживала теперь не лучшие времена: тяготимый виной и неловкостью, Ёсан не мог найти слов, чтоб поддержать оказавшегося на распутье Чонхо, и тот, столь же нелюдимый и малоразговорчивый, не делал никаких попыток вернуть расположение друга. Ёсан понимал, что его молчание может стать причиной еще большей пропасти между ними; он сознавал, что Чонхо может решить, будто Ёсан стыдится его, избегает, презирает — но не делал ничего, чтобы разрешить разраставшееся недопонимание. В некоторой степени он и в самом деле стыдился — но не Чонхо, а себя самого. Ёсан ненавидел себя — маленького, незначительного, нелепого мальчика в детсадовских костюмчиках с детсадовскими трудностями; ненавидел то, каким был рядом с Чонхо — не по годам серьезным, сдержанным, неизмеримо далеким от него Чонхо. Ёсан не знал, какие слова найти, как поддержать того, кто так долго поддерживал его самого — и маялся отчаянием и одиночеством, понимая, что Чонхо ускальзывает из его жизни, тает в безоблачных детских воспоминаниях, когда все еще было хорошо. Теперь Чонхо было плохо, теперь Чонхо остался один на один со своими взрослыми настоящими проблемами, и Ёсан мог лишь наблюдать, мог смотреть в утекающую сквозь пальцы пустоту — мог скорбеть над гибелью того, что теплилось когда-то в груди, давая силы дышать и жить дальше. — Мне еще в спортзал надо забежать, я кроссовки оставил в шкафчике, — сказал он, когда они с Хонджуном вышли под сень дверного козырька, белесого от соли, инея и времени. Дождь затих, не успев начаться, и в воздухе повисла сырая тяжелая марь. — Я бы проводил, но мне на репетицию бежать надо, — похоже, Хонджун и в самом деле огорчился; остановившись перед Ёсаном, он сокрушенно попинал носком кеда крошащийся кирпич ступенек, и вдруг оживился. — Слушай, а приходи как-нибудь к нам! Нам как раз не помешает пятый участник, а такой талант, как у тебя, грех упускать. — Вы же вроде всякий рок играете? — уточнил Ёсан, краснея, как помидор. На секунду он вообразил, каково бы это было — заниматься любимым делом в компании верных товарищей, обмениваться дурацкими шуточками, перестать, наконец, терзаться тягостными мыслями — и на секунду прикрыл глаза, переживая приступ щемящей боли. — Я там каким боком? — А «Канзас» для тебя какая-то шутка? — такой же раскрасневшийся, но уже от праведного возмущения, Хонджун обличающе потряс пальцем перед лицом Ёсана. — А «Апокалиптика»? Это новое звучание, это свежо и круто! И мы играем все подряд, так что за репертуар не волнуйся. — В «Апокалиптике», вроде как, виолончели в ходу, а не скрипки, — заметил Ёсан, улыбаясь и полагая, что Хонджун просто-напросто неудачно пошутил. — Хонджун, ну серьезно — я и музыкальная группа?.. — Ничего, я таким же был, — успокоил его Хонджун, по-свойски похлопывая Ёсана по плечу. — Я серьезен как никогда. Приходи на неделе, я скину адрес — только не сильно рано, у нас часам к девяти обычно все подтягиваются. Я же не заставляю тебя сразу в чем-то участвовать, просто посидишь, посмотришь, отдохнешь чуток. Не обращая внимания на смущенные отнекивания Ёсана, Хонджун быстро набрал сообщение, стуча ногтями по экрану, и смартфон в кармане юноши ожил вибрацией уведомления. Одарив его напоследок широкой улыбкой, Хонджун заторопился к воротам академии, натягивая на ходу кричаще-желтую шапку — нахальный назойливый одуванчик, упрямо пробившийся сквозь серую трещину городского асфальта. Слегка опешивший Ёсан смотрел ему вслед, теребя брелок на ремешке сумки. Он знал заранее, что не сможет ответить на предложение Хонджуна согласием — что вообще ему делать в разудалой компании музыкантов, связанной общей страстью и давней дружбой? — но на душе стало немного теплее. Впервые ему предложили стать частью чего-то, впервые кто-то, кроме Чонхо, смотрел на него как на личность, а не отлаженную функцию, и к спортивному залу Ёсан шел с непривычно приподнятым для этого места настроением. По мере приближения к спортзалу настроение это, впрочем, несколько упало — за матовым стеклом дверей брезжил тусклый свет, обещая Ёсану возможную встречу с сокомандниками. Проскользнув в приоткрывшуюся щель, он сбавил шаг и навострил уши: из раздевалок доносились едва различимые голоса. Решив, что сегодняшний минимум по общению с одноклассниками можно считать выполненным, Ёсан присел на корточки в закутке для сваленных неряшливыми стопками матов и прикрыл глаза, дожидаясь, пока раздевалки опустеют и он наконец-то сможет остаться наедине с собой. Прежде, еще неделей ранее, он непременно заглянул бы внутрь в надежде встретиться с Чонхо; еще раньше он, быть может, попробовал бы обменяться парой слов и с другими ребятами — в те далекие дни первого класса, когда он еще питал иллюзию того, что может стать среди них своим. Сейчас Ёсан не испытывал ничего, кроме давящей усталости — от собственной никчемности, от одиночества, огородившего его даже от лучшего друга, от этого зала, напитанного жаркой духотой и запахами пота и резины. Сейчас ему хотелось тишины. — Это что? Ёсан вздрогнул и открыл глаза. Восклицание, разбудившее его от отупелой дремоты, было адресовано не ему — в раздевалке что-то шелестело и погромыхивало, слышилась трудноопределимая возня, и это разожгло в Ёсане намек на любопытство. Все так же пригибаясь к полу, он подобрался ближе к дверям раздевалки и сощурился, пытаясь угадать знакомые силуэты в размытых тенях на плитке. Голос, что услышал Ёсан, принадлежал, без сомнения, Чонхо — юноша видел его широкую спину, мелькавшую белизной рубашки в дверном проеме. Его собеседник сидел на корточках, низко опустив голову и спешно подбирая что-то, что разлетелось по полу блеклыми коробочками. — Лекарства, сам не видишь, что ли, — буркнул он, и Ёсан узнал низкий голос Минги. Чонхо этот ответ явно не удовлетворил. — Не, ты погоди, — макушка Чонхо исчезла из виду — похоже, он присел рядом с Минги. — Это не просто лекарство, а рецептурная сильнодействующая дрянь, я знаю, у меня мамаша на таком сидела, когда отходняки ловила. Тебе оно зачем? — Не лезь не в свое дело, — угроза в голосе Минги звучала не слишком убедительно. — Раз ношу, значит, надо. Возня возобновилась, и теперь Ёсан мог снова видеть их замелькавшие в вялой борьбе головы — Чонхо явно одерживал верх, с легкостью вминая Минги в шкафчик и глядя на него снизу вверх. Минги выглядел заметно помятым. — Минги, какого хрена? Ты что, думаешь, что таблетки решат все твои проблемы? — Да не мое это! — рявкнул Минги, выпроставшись, наконец, из хватки Чонхо и раздраженно отвернувшись к шкафчику. — У меня бабушка болеет, ясно? Это для нее лекарства! — Бабушка? — растерялся Чонхо. С секунду он молчал, кусая губы; Ёсан мог разглядеть легкий румянец на его ушах. — Болеет — в смысле?.. — Прогрессирующая деменция, два инсульта, паралич нижней части тела и куча всякого сопутствующего, — Минги закончил заталкивать коробочки на полку и с громким дребезжанием захлопнул дверцу шкафчика. — Это для стимуляции мозговой деятельности вроде как, я не очень разбираюсь — что доктор прописал, то и купил. Все, допрос окончен? — В школу-то ты на кой их притащил? — А куда еще? — огрызнулся Минги, тоже заливаясь краской. — Дома у меня отец вечно бухой, я теперь все важное с собой ношу — лекарства, документы, деньги, все, что он еще не пропил. Бабушка в больнице, я собирался сегодня к ней забежать, вот и все. Повисло молчание. Ёсан снова зажмурился, не желая видеть лица Минги — простоватого, вечно улыбающегося оболтуса Минги, еще недавно козырявшего новеньким брендовым рюкзаком за немыслимую сумму денег. Минги, что подобно самому Ёсану хранил в груди боль, о которой не мог сказать никому, включая лучших друзей. — Я не знал, — Чонхо говорил так тихо, что Ёсан едва различал его такой звонкий обычно голос. — Извини, это и правда было не мое… — Все нормально, — грубовато ответил Минги, натягивая спортивную куртку и наглухо застегивая молнию. Руки у него слегка подрагивали — или, может быть, то было лишь игрой зыбкого света в растресканных светильниках. — Ты за меня волновался, в конце концов. Дверь раздевалки протяжно заскрипела, и застигнутый врасплох Ёсан кинулся обратно в спасительный бардак спортивного инвентаря, не представляя, как сможет объяснить свое присутствие при разговоре, которого ему слышать вовсе не полагалось. Кулем рухнув в маты, он зажал рот руками и попытался унять сбившееся от страха дыхание; шаги двоих парней потоптались еще у дверей зала, еще долетел до Ёсана их далекий неразборчивый разговор — а затем все стихло. Юноша тихонько выдохнул. Сердце гулко колотилось о ребра, ныло засевшей в груди спицей, и ощущение это не имело никакого отношения к испытанному только что страху быть обнаруженным. Ёсан чувствовал смятение, растерянность, стыд за то, что невольно подслушал адресованное не ему откровение — и боль: слепую, безадресную, бессильную. Бессилие толкало его вверх, жгло в солнечном сплетении не осознаваемым еще намерением, и Ёсан, поднявшись с матов, направился в раздевалку, которую пять минут назад покинули Минги и Чонхо. Внутри было знобко и сыро: пар из душевых стекал по плитке, оставляя влажные дорожки, собирался в крупные капли на потолке, пестревшем серыми соцветиями плесени. Ёсан прошел вдоль одноликих рядов шкафчиков, скользя взглядом по редким росчеркам надписей и нецензурных рисунков, остановился перед шкафчиком Минги — замка здесь, как и на всех прочих, давно не было. Едва ли кто-то в этой школе мог быть безумным настолько, чтобы рискнуть влезть в шкафчик скорого на расправу бэттера, но бессилие, взявшее контроль над телом Ёсана, было сильнее любого безумия. Бессилие тянуло его внутрь, туда, где белели ярлычками коробочки с таблетками, бессилие шевелило его губами, беззвучно читая выбитые на картоне названия — Таноприл, Панорфин, Имантин. Ноотропы, нейролептики, психостимуляторы. Эликсир для измученной обессилевшей души в крошечной облатке. Бессилие сомкнуло ладонь Ёсана вокруг коробочки и быстрым движением затолкало ее в рюкзак юноши.