Любовь и заговор

      Горячий шоколад в бумажных стаканчиках и тепло камина, когда они сидели в безвкусных креслах в холле отеля, были самым волшебным, что Элли могла вспомнить. После слишком долгого и волнующего катания с горок на выброшенном агитационном плакате Херба в качестве саней она не хотела признавать, что ее задница болела от ударов об наиболее обледенелые участки холма. Она вздохнула с облегчением, когда Вероника предложила им погреться у камина, прежде чем подняться в свои номера.       В холле было тихо. Кроме молодого человека в синем поло за стойкой регистрации и них двоих, больше не было никого.       Напротив Элли Вероника откинулась на спинку кресла. Ее глаза были закрыты, а голова откинута назад, в то время как она держала стаканчик обеими руками. Автомат в вестибюле выдавал шоколад обжигающим, поэтому ни одна из них пока не осмеливалась его попробовать.       Образ Гейба всплыл в её сознании. Она не могла представить его сидящим рядом с Вероникой, его руку у нее на коленях или на спинке кресла. В Гейбе было что-то мальчишеское, хотя ему было чуть за сорок. В нем чувствовалась бьющая через край энергия, он всегда был ярким и озорным.       Он был совсем не похож на Веронику. Все, что она делала, было таким грациозным. Даже во время их катания на импровизированных санках она выглядела по-королевски. Правильная, сдержанная и контролирующая себя, что просто не могло быть возможным, когда делаешь что-то настолько объективно нелепое.       Словно почувствовав пристальный взгляд Элли на своей длинной, изящной шее, Вероника выпрямилась и отважилась сделать глоток своей лавы с шоколадным вкусом.       — Как думаешь, мы найдем здесь кого-нибудь еще?       Внезапность вопроса Вероники, резкого и угловатого, выдернула Элли из мягкого, теплого тумана, окутавшего её.       Склонив голову набок, Элли позволила Гейбу снова занять место в своем сознании. Она хотела сказать, что она надеялась, что нет. Надеялась, что парад разбитых сердец окончен.       — Я не знаю, — призналась она, делая крошечный глоток своего чересчур сладкого напитка. — Если бы Гейб встречался с кем-то еще, я полагаю, что он помчался бы к ней сразу, как только Ева уехала.       Вероника кивнула. Она сделала тот же вывод.       Желудок Элли сжался в кулак. Она больше не хотела говорить о Гейбе. Ей хотелось смеяться и устроить с Вероникой гонки на холме. Они так хорошо провели время, соревнуясь друг с другом, заставляя себя выискивать способы катиться на плакате быстрее.       — Тебе следует вернуться домой. — Темные глаза Вероники были холодными, а выражение лица отстраненным. Она больше не была той женщиной, с которой Элли провела день.       Языки газового пламени в камине лизали кожу Элли, в мгновение ока превращаясь из уютных в изнуряющие. Она не хотела терять Веронику, не хотела, чтобы она замыкалась в себе.       — Ты злишься, что я сбила тебя пять раз подряд? — Попыталась она разрядить обстановку.       Когда улыбка на ледяном лице Вероники так и не появилась, стало очевидно, что ловушка не сработала.       — Здесь нет никого, кто бы ещё ждал Гейба, — согласилась Вероника. — Ни у тебя, ни у меня нет причин тратить время впустую. Кто знает, сколько времени ему потребуется, чтобы отыскать новую жертву. Убедить её в серьёзности своих намерений, хотя он живет в Майами. Не так просто найти кого-то, кто готов жить иллюзиями.       В горле Элли образовался ком, липкий и твердый.       — Мне гораздо проще работать удаленно, — не моргая, продолжила Вероника. — Я знаю, что у тебя есть онлайн-занятия, — продолжила она, прежде чем Элли успела вмешаться. — Но я не уверена, что твои счета оплачивают себя сами. Тебе следует вспомнить о том, что теперь тебя содержать некому, и отныне тебе самой нужно будет позаботиться обо всем.       Слова Вероники, правдивые и резкие, ранили Элли, как тысяча маленьких порезов бумагой. Не то чтобы она не могла позволить себе жить самостоятельно, но это потребовало бы некоторой корректировки. Чего-то, о чем у неё ещё не было времени подумать.       — Как и в прошлый раз. Если я что-то узнаю, я тебе позвоню.       Прощальные слова Вероники нельзя было истолковать неправильно. Элли просто не могла понять, что изменилось.       Девушка поставила свой бумажный стаканчик и наклонилась вперед, перехватив взгляд Вероники, устремленный к камину. Она твердо смотрела ей прямо в глаза.       — Почему ты прогоняешь меня?       Лицо Вероники не дрогнуло, выражение его было пустым и нечитаемым, таким, каким оно было при их первой встрече.       — Вовсе нет.       — Ты лжешь, — выпалила Элли в ответ, не дав себе времени подумать. — Что изменилось? Что происходит на самом деле?       Темно-карие глаза Вероники шевельнулись в поисках Элли, раздумывая, стоит ли раскрывать тайну.       Воспользовавшись моментом, Элли пересела со своего места напротив Вероники на маленький кожаный пуфик рядом с ней.       — Эй, что происходит? Нет ничего на свете, чего бы ты не могла сказать бывшей и ничего не подозревающей любовнице своего мужа.       По крайней мере, Вероника выглядела так, будто на этот раз она, возможно, могла бы улыбнуться, но она была так далеко. Женщина сидела всего в нескольких дюймах от неё, но с таким же успехом она могла находиться в другом часовом поясе.       — Просто нет причин нам обеим оставаться здесь, — Вероника произнесла эту фразу так, словно отрепетировала ее.       — И нет никаких причин, по которым ты должна оставаться здесь одна, — ответила Элли твердым и непоколебимым тоном.       Вероника закрыла глаза на неприятно долгое мгновение. Элли пришлось упереться руками в колени, чтобы удержаться от того, чтобы не схватить Веронику за руки, не притянуть её к себе и не обнять. Что-то происходило внутри Вероники, и она отчаянно хотела понять, что именно. Что могло измениться за то время, пока они тащились по снегу обратно в отель?       — Это моя проблема, Эллисон. — Вероника широко раскрыла свои темные глаза, в них промелькнули эмоции, которые невозможно было распознать.       Элли покачала головой.       — Это не так. Это…       — Это касается только меня, — отрезала Вероника с неприятной смесью боли и ярости.       — Вероника. — Элли была сурова, пристально глядя на нее, чтобы показать, насколько она серьезна. — У тебя нет монополии на душевную боль. Ты можешь…       Вероника стиснула зубы, на лбу у нее вздулась вена.       — Господи, Эллисон. Неужели ты не можешь понять намек? Несмотря ни на что, ты мне нравишься, ясно? Я пытаюсь уберечь тебя от этого дерьма!       Молодой человек за стойкой регистрации поднял голову при звуке громкого голоса Вероники. Элли повернулась на своем сиденье, чтобы скрыть женщину от его взгляда.       Она сделала паузу, чтобы собраться с мыслями. Затем она ухмыльнулась.       — Похоже, ты ни за что не опустишься до сентиментальности. Интересно, как бы ты сказала кому-то, что любишь его? Так, будто бы нож в горло засадила?       Тут Вероника, наконец, раскололась. Гнев, который клубился вокруг нее, рассеялся.       — Я серьезно, Элли. Я пытаюсь защитить тебя…       — Я приму твою враждебность как доброту, которую ты намеревалась проявить. — Элли положила руку на запястье Вероники, удивленная тем, что та не отдернула ее. — Несмотря на то, что ты такая же приятная, как колючая проволока, ты мне тоже нравишься. Ты умная и крутая…       — Нам не обязательно устраивать тут ‘Джинсы-талисман’. — Вероника попыталась придать своему тону сухость, но у нее это плохо получилось.       — Знаешь, у вас с моей сестрой действительно поразительно схожие вкусы касательно кино. — Элли прищурила глаза. — Вы, миллениалы…       — Даже не думай заканчивать это предложение. — Вероника выпрямилась, с каждой секундой всё более становясь собой.       — А вот и закончу, если ты не перестанешь нести эту чушь о том, что я еду домой и оставляю тебя здесь одну.       Лицо Вероники посуровело.       — Я не собираюсь менять свое решение.       — Но почему?       — Потому что я имела в виду то, что сказала о твоем финансовом положении. Тебе в первую очередь нужно подумать о себе. — Вероника говорила так, словно давала совет клиенту. — Мы не знаем, когда все это закончится, и тебе нужно быть готовой к тому, чтобы жить самостоятельно.       Элли склонила голову набок.       — Ты знакома с моей сестрой? Сколько она тебе платит?       — Если твоя сестра говорила тебе всё это, то она давала тебе действительно ценные советы. — Вероника снова была напряжённой. Жесткой. Неудобной.       — Дело ведь не только в моих финансах, — решительно ответила Элли. — Что еще там происходит? — Она указала на голову Вероники, а затем на ее грудь.       Темные глаза Вероники скользнули по ней, снова оценивая.       — Мы провели вместе всего пару дней, и вдруг ты решила, что знаешь меня?       Элли откинулась назад, скрестив руки на груди.       — Тогда посмотри мне в глаза и скажи, что я неправа. — Она бросила вызов с абсолютной уверенностью. Веронику было трудно понять, но не невозможно. Что-то начало беспокоить ее, и это имело мало общего с тем, как Элли собирается выплачивать ипотеку.       — Я же уже сказала. Тебе нет необходимости торчать здесь.       — Но для тебя это нормально?       — Это справедливее, чем…        — Но почему? — Пульс Элли бился у нее на шее. Она знала, что давит, переступает черту.       — Потому. — Глаза Вероники были холодными, но она больше не дурачила Элли. Девушка чувствовала боль, кипящую под кожей.       — В этом нет никакого смысла. — Элли давила, не в силах остановиться, потому что ей нужно было понять во что бы то ни стало. — С чего бы…       — Потому что это я во всём виновата. — Вероника выплюнула это признание так, словно вырывала инородное тело, отгрызала конечность, чтобы спасти свою жизнь.       Элли не дрогнула. Она протянула руку и взяла ладонь Вероники в свою, хотя уже Вероника сцепила их пальцы. Переплела их. Ее кожа была горячей от того, что она держала стаканчик, но обжигала не температура.       Элли крепко держала женщину за руку, надеясь, что та слышит ее. Действительно слышит.       — Ты прекрасно знаешь, что во всём виноват Гейб. Абсолютно во всем. Это его выбор. Как ты вообще можешь быть в чём-то виновата?       — Если бы я обращала хоть немного внимания. Задавала бы больше вопросов. Я бы поняла, что что-то не так. Я бы…       Элли крепче сжала ее руку.       — Ты бы что? Как ты могла помешать Гейбу делать это? Возможно, вы развелись бы намного раньше, но ты не несешь ответственности за женщин, которым он причинил боль. За то, как он себя вел.       Вероника отвела взгляд.       — Я просто не могу выкинуть из головы то, что сказала бы моя мать. Если бы я была другой. Теплее, менее требовательной…       — О, ни за что. Нет уж, мэм. — Элли хотела погладить её руку, но вместо этого ещё крепче сжала ее. — Ни в коем случае. Ничто не оправдывает того, что он сделал. Если он был несчастлив, он мог бы просто уйти. Если бы он хотел иметь сотню отношений на стороне, он мог бы поступить честно. Этическая сторона имеет значение, знаешь ли. Какой бы извращенной ни была причина того, что делает Гейб, это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни ко мне, ни к кому-либо еще, кроме него. Никто не имеет права причинять людям такую боль.       Немного погодя Вероника снова посмотрела на девушку.       — Это всегда срабатывает? Эта фишка, типа ‘Я переживаю за всех на свете’?       Элли усмехнулась и ослабила хватку на руке Вероники, но не отпустила ее.       — Ну, с тобой же сработала, не так ли?       Вероника ответила долгим морганием и тихим смешком, ее изящные пальцы все еще сжимали руку Элли, оказывая на нее давление.       — Да, но знаешь, я сейчас не в лучшей форме. Я восприимчива к аферистам и мошенничеству.       — Ха! Я в этом очень сомневаюсь.       Пространство и время вновь вернулись на свои места. Когда Элли почувствовала, что странно продолжать держать Веронику за руку, она провела большим пальцем по тыльной стороне её ладони и наконец отпустила её.       — Когда все это закончится, все униженные женщины Гейба должны собраться вместе и устроить ему круг позора. Как это было в ‘Истории служанки’, — предложила Элли, прежде чем отхлебнуть остывший шоколад из своего стаканчика.       Вероника откинулась на спинку кресла и закинула одну длинную, обтянутую джинсовой тканью ногу на другую.       — У него нет стыда.       Элли не могла не согласиться.       — Я остаюсь при своем мнении, Элли. — Голос Вероники был нехарактерно нежным. — Я действительно думаю, что тебе следует вернуться домой. Приведи в порядок свои дела.       — Дела? Это лучшее слово, которое мозг юриста смог выдать прямо сейчас?       Вероника закатила глаза, но полуулыбка, украсившая её полные губы, выдала ее игривое настроение.       — Я серьезно.       — Я знаю, но я не хочу оставлять тебя, — просто призналась она.       Черты лица Вероники смягчились. Она была ожившей классической греческой статуей. Идеализированное воплощение красоты в бронзе. В отблесках камина ее темные глаза сияли и поглощали.       — Ты не имеешь права быть такой доброй. — Слова Вероники были как удар хлыста, но они прозвучали слишком похоже на комплимент. — И всё же, пожалуйста. Езжай домой. Расставь приоритеты правильно. Я позвоню тебе, если что-нибудь обнаружится.       Элли вздохнула.       — Только потому, что я действительно не уверена, что Ева не расколется, — призналась она.       Вероника взяла свой бумажный стаканчик и подняла его в воздух, как будто собиралась сказать тост. Когда Элли сделала то же самое, Вероника вздернула подбородок.       — За нас. За всех нас.       — Да, за всех нас.