Любовь и заговор

      Три дня притворяться женой Гейба. Любить его. Быть внимательной к нему.       От этого желудок Вероники превратился в бурлящую яму постоянной боли. Физическую боль она могла вынести. Невыносимо было держать под контролем свою убийственную ярость.       Раз в два месяца их семьи собирались в доме Вероники на воскресный ужин. За исключением присутствия её собственной матери, ей обычно нравилось проводить время с семьей. По крайней мере, это был тот самый особый случай, когда она по-настоящему пользовалась зоной барбекю.       Полдень в начале марта был чудесным. Неожиданный холодный фронт предвещал ясное голубое небо в прохладный день. Отец Гейба был единственным, кто плескался в бассейне. Его мать накрывала длинный стол из тикового дерева в крытом патио. Он был достаточно большим, чтобы поместить за него дюжину человек, но сегодня их было только шестеро.       Вероника стояла у раковины, мыла овощи для салата и старалась не смотреть на Гейба, пока тот вертелся у жаровни и ковырял их стейки. Она бы воспользовалась раковиной на кухне, где она могла бы находиться дальше, чем в десяти футах от своего мужа, но её мать обязательно обратила бы на это внимание. Последнее, что ей было нужно, это чтобы та начала задавать вопросы. Она не могла рисковать и огрызаться ей в ответ.       — Могу я помочь, милая? — Голос матери Гейба был мягким, но Вероника вздрогнула, услышав его. Она не заметила, как женщина подошла к ней.       Вероника протянула ей кочан фиолетовой капусты, который нужно было вымыть и нарезать. Они занимались овощами вместе в уютном молчании. Она любила мать Гейба. Женщина всегда была доброй и любящей, пусть и немного скромной.       Не раз Вероника жалела, что мать Гейба не была её биологической матерью. За двадцать лет, что она её знала, Вероника ни разу не слышала, чтобы она произнесла хоть одно грубое слово. Она никогда не жаловалась, никогда никого не критиковала. Она была из тех людей, которые помнят дни рождения всех и каждого и присылают открытки, написанные от руки.       Взгляд Вероники оторвался от трав, которые она рвала руками. Она стала наблюдать за тем, как плавает отец Гейба.       Его отец всегда был преданным и любящим мужем. По крайней мере, таким он казался. Как могли два таких добрых, порядочных человека вырастить сына, который так по-скотски обходился с людьми?       — Слишком много кинзы, — сказала мать Вероники, её голос был таким же острым, как нож, порхавший в нескольких дюймах от кончиков пальцев Вероники.       Многолетняя практика превращала лицо Вероники в маску в присутствии матери. Консуэло Марин в семьдесят лет была такой же импозантной и элегантной, какой была в тридцать. Она позволила своим волосам оставаться седыми только потому, что у неё развилась аллергия на краску. Коротко подстриженные, они выглядели даже лучше, чем когда были черными. Высокая и грациозная, её мать как всегда управляла процессом. Звук её голоса тут же понизил температуру на пятьдесят градусов.       — Я люблю кинзу, — весело сказала мать Гейба. — Ты знаешь, что у некоторых людей есть ген, который делает кинзу на вкус как мыло?       Консуэло даже не пыталась скрыть своего презрения к абсолютно бесполезной информации в частности и к матери Гейба в целом. У неё никогда не было времени ни на кого и ни на что без определенной на то причины.       Проигнорировав интересную мелочь, Консуэло поведала о том, зачем пришла. Критика количества кинзы была просто подвернувшейся возможностью, а не целью.       — Ты даже не предложила Гейбу что-нибудь выпить. — Консуэло отнеслась к этому факту так, словно это было оскорблением всего человечества.       Для женщины, которая была независимой до предела и относилась к собственному мужу так, словно он был невидимкой, Консуэло была чересчур одержима тем, чтобы Вероника смиренно прислуживала Гейбу.       Вероника бросила кинзу в деревянную миску и без промедления потянулась за огромным помидором. Она тысячу раз слышала различные варианты данного упрёка.       — Он знает, где холодильник. — Кивком Вероника указала на холодильник из нержавеющей стали позади неё. — И про тот, что в гостевом домике тоже. Да и в самом доме. Я уверена, что он сможет спастись от обезвоживания, если до этого дойдет.       Губы Консуэло с возрастом стали тоньше. Они превратились в прямую линию, что говорило об отсутствии всякого намека на веселье.       — У кого ты научилась так неуважительно относиться к мужу?       Вероника была не в настроении ссориться. Лучшее, что она могла сделать, это стиснуть зубы и дождаться, когда её мать уйдет в порыве негодования.       Они смотрели друг на друга, не мигая, пока мать Гейба не выдержала и не попыталась ослабить напряжение между ними.       — Консуэло, ты уже пробовала яйца с копченым лососем и пряностями? — Её голос был натянутым и немного взволнованным. Она сосуществовала с ними достаточно долго, чтобы знать, что это только начало. — Каперсы…       — О, яйца с пряностями! — Отец Вероники направился к ним, пребывая в вечном блаженном неведении относительно ядерной войны, разгорающейся между двумя главными женщинами в его жизни.       Её отец уже почти дотянулся до подноса, стоявшего на гранитной стойке перед Вероникой, когда её мать чуть не шлепнула его по руке.       — Эдгар. Твой холестерин. — Слова Консуэло были крюком на его шее, с силой дернувшим его назад.       Его пальцы сжались, как увядающий цветок. Разочарованный, он сунул пустую руку в карман своих отглаженных шорт цвета хаки.       Гнев обдал тело Вероники жаром. Она знала, что мать заметит, но не могла заставить себя подавить его. Её терпению пришел конец из-за выходок её матери.       — Это всего лишь крошечная половинка яйца. — Слова Вероники были вызовом.       Её мать ответила таким взглядом, от которого сводит живот, а волосы встают дыбом.       — Вот что с тобой не так? Тебя абсолютно не волнует благополучие близких тебе людей.       — Мама, его уровень холестерина не превышает нормы, и он принимает лекарства. — Вероника понизила голос. — Он может съесть пару кусочков своего любимого…       — О, конечно. — Её мать саркастически рассмеялась. — Его артерии этого не заметят, поскольку это яд высочайшего качества. Давай, Эдгар. Съешь весь чертов поднос. Твоя дочь так заботится о тебе, что приготовила такое вкусное угощение.       Пульс Вероники забился, как от выстрела. Она привыкла к крайностям своей матери, но ненавидела то, как та заставляла отца съеживаться. Мужчина, высокий и красивый, с копной темно-каштановых волос, выглядел так, словно сожалел о том, что посмел приблизиться к ним.       Он виновато посмотрел на дочь. Вероника могла бы поклясться жизнью, что он подумал что-то вроде: «Не расстраивайся. Ты же знаешь, какая у тебя мама». Как будто каким-то образом быть сукой было нормально, пока ты последовательна.       — Стейки почти готовы. — Гейб щелкнул щипцами в руке, направляясь к ним.       Его присутствие заставило её мать отбросить враждебность. Все расслабились, когда Гейб осчастливил их своим присутствием.       Рядом с Вероникой мать Гейба выдохнула, как будто все это время задерживала дыхание.       Гейб обнял Консуэло за плечи. Его прикосновение вызвало улыбку на губах матери Вероники. Если бы Вероника не была уверена в двух фактах, она бы решила, что её мать тоже была в гареме Гейба. Но двадцатисемилетняя Элли была самой старшей из всех его завоеваний. И она была уверена, что её мать немедленно бросила бы ей в лицо, что Гейб выбрал её, так как она превосходила свою дочь.       От этой мысли Веронику чуть не стошнило. Состояние, которое никак не улучшили сверкающие темные глаза Гейба и его искрящаяся улыбка.       — Это то, по чему я скучаю больше всего, когда меня нет дома. — Гейба ничего не смущало. Он сиял. — У меня есть тост.       В мгновение ока Гейб достал шесть бокалов и разлил шипучее шампанское.       Даже его отцу пришлось вылезти из бассейна, чтобы удовлетворить его прихоть. Теперь он стоял в их кругу, подняв бокал, на брусчатке вокруг него растекалась лужица.       Вероника опустила солнцезащитные очки, чтобы прикрыть глаза. Она сомневалась, что сможет пережить этот момент, не закатив хотя бы один из них, и она не хотела, чтобы Гейб это заметил.       — За мою прекрасную семью. — Гейб одарил вниманием не только своих, но и её родителей.       Боже. Меня воротит уже от первого предложения.       Вероника держалась за самообладание обеими руками, ногами, зубами. Она цеплялась за него каждой клеточкой, пока Гейб бубнил о том, как тяжело находиться вдали от них. Как всё, о чем он думал, когда был в командировке, это о том, что нигде он не хотел бы быть больше, чем дома.       Кровь Вероники не столько кипела, сколько становилась радиоактивной. Отравляя её изнутри. Она крепче сжала ножку своего бокала, отчаянно пытаясь игнорировать этот фарс.       — И мою потрясающую жену. — Он повернулся к Веронике. Его внимание было таким же желанным, как солнце в глаза, когда она была за рулем. — Я влюбляюсь в тебя все больше с каждым днем. Ты всегда будешь для меня единственной.       Вероника не собиралась двигаться, но внезапно она утратила контроль над своей рукой. Возможно, она планировала чокнуться с ним бокалом в знак скрытого сарказма, но вместо этого она долбанула с такой силой, что разбила свой бокал о его.       Крик её матери был более отвратительным, чем звук бьющихся бокалов.       — Габриэль! — Вопила Консуэло. — Твоя рука! У тебя кровь!       Это был крошечный порез. Кровь даже не стекала по его руке. Веронике доводилось видеть порезы и похуже. Но все же. Она не хотела этого делать.       — Гейб, прости…       Он улыбнулся ей.       — Все в порядке, детка. Ничего страшного.       — Ничего? — Её мать встала на дыбы, как разъяренный жеребец, брыкающийся в воздухе, но родители Гейба отразили удар.       — Консуэло. — Отец Гейба, хирург на пенсии, взял сына за руку. — Это просто царапина. Мальчик будет жить.       Смех отца Гейба заставил её мать опустить плечи.       — И вообще, я здесь единственный без обуви, — продолжил он своим ровным, успокаивающим голосом. — Я постою неподвижно, пока здесь не подметут. — Он посмотрел на осколки стекла. — Это всего лишь несколько крупных осколков. Не так уж страшно.       — Я уберу…       Мать Гейба не дала Веронике договорить. Она нежно положила руку Веронике на плечо.       — Милая моя, у тебя идет кровь. — Её голос был таким тихим, что никто больше её не услышал.       К своему удивлению Вероника обнаружила, что по её ладони сочилась струйка крови. Она почувствовала боль только после того, как поняла, что порезалась.       Вот что я получила, усмехнулась она про себя. Мгновенную кару. Даже если она разбила бокалы ненамеренно, было так логично, что она получила глубокий порез, а Гейб — едва заметную царапину. Именно таким образом вселенная сочла нужным воздать им.       Понимая её лучше, чем когда-либо могла понять её собственная мать, мама Гейба отвела её к уличной раковине, чтобы промыть руку. Она сделала это нежно. Нежнее, чем кто-либо когда-либо делал это.       Ярость Вероники смешалась с окрашенной в розовый цвет водой и потекла по канализационным трубам. Оставить Гейба означало бы оставить и его родителей. Семью, которая была её семьёй на протяжении половины её жизни.       Она не позволила себе предаваться сожалениям. Для них не было места. Вместо этого она извинилась и убежала в свою спальню, чтобы перевязать руку. Ей нужен был перерыв. Мгновение, чтобы собраться с мыслями.       В прохладной тишине своей спальни Вероника заперла дверь. Как только Гейб вырвался из лап её матери, он пришел проведать её. Что было ей совершенно не нужно.       Наклеив пластырь на средний палец, Вероника проверила свой телефон. Не тот, что лежал в заднем кармане её шорт. А тот, который она спрятала в ящике с нижним бельем внутрь свёрнутых черных трусиков.       Вероника слишком устала, чтобы притворяться. Она и так делала слишком много. Была всего одна причина, по которой она проверяла телефон.       Как только черный iPhone включился, Вероника получила то, чего хотела.       Джина: Просто хочу узнать, как ты.       Джина: Надеюсь, у тебя все хорошо.       Джина: На самом деле, я надеюсь, что ты передумала и прямо сейчас направляешься в Грецию или куда там ещё, чтобы начать совершенно новую жизнь.       Джина: Ладно. Может быть, Греция — это слишком, но ты меня поняла.       Джина, в честь Джины Дэвис, был не самым креативным выбором псевдонима, который смогла придумать Вероника, но это её позабавило.       Взяв телефон, она села в изножье кровати.       Вероника: Как круиз?       Элли ответила ей тут же.       Джина: Боже, я думаю о тебе со вчерашнего вечера. Твои уже разъехались? Как всё прошло? Ты в порядке?       Вероника: Все в порядке. Расскажи мне лучше о круизе.       Вероника чуть не добавила «пожалуйста» в конце своего сообщения, но она не хотела, чтобы Элли волновалась.       Джина: Ну, это просто потрясающе. Даже Кайла хорошо проводит время. Хотя обычно она ненавидит свой день рождения.       Вероника: Я не могу её винить. После тридцати дни рождения теряют свое очарование. Никто уже не подарит тебе надувной домик или пони.       Джина: Боже, ты говоришь совсем как она.       Вероника рассмеялась над этим. Сестра Элли действительно походила на человека, который мог бы ей понравиться. Она была заботливой, умной и не терпела придурков. Женщина, похожая на саму Веронику.       Пока Элли рассказывала о подводном плавании в Пуэрто-Рико и катании на водных лыжах на Ямайке, Вероника улыбалась. Она напрочь позабыла о пульсирующей боли в руке и боли от гастрита в желудке.       Вероника впитывала детали, как будто могла телепортироваться из своего дома, если бы только захотела этого достаточно сильно. Если бы она могла, она бы на вертолете отправилась прямиком на круизный лайнер Элли. Её семья казалась восхитительной, а виды были великолепными. Она не могла вспомнить, когда в последний раз расслаблялась у бассейна с фруктовым напитком в руке.       Элли отправила ей фотографию, хотя Вероника не просила.       Джина: Этот водопад был просто невероятным.       Увеличив масштаб живописной картины, Вероника затаила дыхание. Тропический водопад был, на самом деле, потрясающим. Сине-зеленая вода в бассейне внизу необычайно контрастировала с землистой поверхностью утеса, где вода стекала вниз маленьким белым ручейком.       Но именно образ Элли заставил её сердце учащенно забиться, как будто оно тоже хотело взглянуть на фотографию. Элли стояла перед водопадом, прозрачная вода доходила ей до бедер.       В одном лишь сногсшибательно маленьком бикини Элли была объективно потрясающей. Вероника коснулась снимка, разведя пальцы в стороны, чтобы рассмотреть её еще ближе.       Кто бы ни сделал снимок, он застал Элли в тот момент, когда она безудержно смеялась. Её глаза были скрыты за темными солнцезащитными очками, но Вероника знала, что они закрыты. Поняла это по тому, как был открыт её рот, втянуты плечи и верхняя часть тела слегка наклонилась вперед.       Вероника услышала смех Элли. Почувствовала, как он скользнул по её коже. Впитала его и позволила ему успокоить все её возбужденные нервы. Это было эффективнее, чем йога или любой из трюков, которые Элли использовала, чтобы управлять своим телом. Часть её хотела пошутить по этому поводу, но вместо этого она вернулась к фотографии Элли.       Она представила себя там. Услышала шум водопада. Мелодию пения птиц и кудахтанье попугаев. Ветерок, скользящий по качающимся пальмам.       Прежде чем она смогла остановить себя, она почувствовала тяжесть кончиков пальцев Элли на своем запястье. Ощущение того, как она притягивает её к себе, заставляя прохладную воду плескаться о её бедра.       Полные губы Элли приоткрылись, её улыбка была ослепительной, когда она обвила руками шею Вероники. Вероника подплыла к ней, обхватив за талию и услышав звук собственного смеха, когда она сократила расстояние и поцеловала её.       Сердце Вероники подпрыгнуло, тепло разлилось по её телу и скопилось между бедер. Она напрягла воображение. Почувствовала, как её ладонь пробежалась по пояснице Элли, притягивая её ближе и целуя глубже.       Каждая клеточка тела Вероники вспыхнула электрическим импульсом. Не было ничего плохого в том, чтобы просто думать о чем-то, поэтому она позволила себе расслабиться. Губы Элли были мягкими, а её тело теплым там, где она прижималась к ней.       Стук в дверь, резкий и настойчивый, вырвал Веронику из её полусонного состояния. Она вскочила с кровати, удаляя сообщения, прежде чем ответить.       — Одну секунду!       — Перестань драматизировать, Вероника. Еда готова.       От звука голоса матери у неё по спине пробежал холодок. Вероника зарычала на закрытую дверь.       — Я спущусь через секунду. У меня начались месячные, и мне надо переодеться.       Ей не нужно было видеть лицо матери, чтобы понять, что она была оскорблена грубым упоминанием об этой функции организма.       Мгновение спустя она услышала, как мать с шумом спускается по лестнице. С довольной улыбкой она вернула свое внимание к телефону.       Она пожалела, что так поспешно удалила сообщения. В тумане того, что, как она была уверена, было сном, а не фантазией наяву, она коснулась своих губ. Они все еще трепетали от воображаемого поцелуя. Она хотела погнаться за ощущением, каким бы безрассудным оно ни было. Она хотела попросить Элли прислать фотографию еще раз. И не одну.       Вместо этого она выключила телефон. Спрятала его. И попыталась жить с ощущением свободы. О которой она мечтала, которую себе воображала или желала. Было так трудно выносить этот фарс с Гейбом. Если то, что она представляла себя где-то в другом месте, помогало, то почему она не могла использовать это?       Направляясь к двери, она продолжала размышлять. Её желание поцеловать Элли, наверное, было нормальным. Просто какой-то комплекс. Что-то в духе Эдипа. Что-то, что Фрейд мог бы теоретизировать, если бы у него не было ужасающих представлений о женщинах.       Было не так уж безумно интересоваться Элли. Черт возьми, Little Big Town написали целую песню о женщине, влюбленной в любовницу своего партнера, не так ли?       Хотя она была не про Элли. Не совсем.