Любовь и заговор

      Когда неделю спустя похотливый туман окончательно рассеялся, Вероника не могла вспомнить, в какой момент Элли убедила её отправиться знакомиться с её родителями. У неё остались лишь смутные воспоминания о невероятных позах, в которые Элли могла изгибать свое тело, и теперь, когда момент настал, все, что она чувствовала, это панику.       — Пойдём отсюда. — Вероника остановилась на полпути к дому своих родителей.       Элли, одетая в белый сарафан, который придавал ей ангельский вид, обернулась, чтобы посмотреть на неё. Приложив одну руку ко лбу, чтобы защититься от солнца, несмотря на то, что на ней были темные очки, а другой обхватив экстравагантную орхидею в горшке, она покачала головой.       — Уже слишком поздно. Идём.       Вероника вросла в дорожку из коралловых камней.       — Ты поймешь, какая она ужасная, решишь, что тебе и близко не нужны все эти разборки, и бросишь меня.       Элли ответила неизменной улыбкой.       — Я обещаю. Даже если она назовет меня аморальной шлюхой и вышвырнет из дома, я не буду винить в этом тебя. Ты предупредила меня, и я уже знаю все возможные ужасные варианты развития событий, да? Это была моя идея. Я хочу это сделать. И я не собираюсь с тобой расставаться, — повторила она слова, которые повторяла всё утро до самого полудня.       — Всё может быть еще хуже, чем я описывала, — настаивала Вероника.       — Я справлюсь. — Элли протянула руку. — Бояться чего-то всегда в тысячу раз хуже, чем один раз через это пройти. Разум всегда выдает наихудший сценарий, но на самом деле всё всегда оказывается не так страшно.       — Просто ты еще не имела удовольствия познакомиться с моей матерью, — проворчала Вероника, прежде чем взять Элли за руку и позволить ей тащить себя до самой входной двери, как упрямого малыша.       В тени крыльца Элли сняла солнцезащитные очки, её глаза казались почти золотистыми в невыносимо жаркий летний полдень. Они смотрели на Веронику, словно вращающаяся гипнотическая спираль.       Под успокаивающим теплом взгляда Элли Вероника перестала дёргаться.       — Ты притворяешься благородной, но играешь грязно, Франко.       Она улыбнулась и нажала на кнопку звонка.       — Я делаю это, чтобы выиграть, Марин.       Оазис успокаивающего присутствия Элли рухнул под звуком открывающейся входной двери.       — Эллисон! — Отец Вероники произнес это так, словно увидел на пороге старого друга. — Добро пожаловать.       — Элли, это мой папа, Эдгар. — Вероника все еще продолжала говорить, когда её отец шагнул и обнял Элли.       После того, как он отпустил девушку и жестом пригласил их войти внутрь, Элли оглянулась на Веронику, как будто желая сказать: ‘видишь, всё не так страшно, ты зря меня пугала'. За что её невозможно было не пожалеть. Она ещё просто не знала.       — Консуэло, девочки пришли! — крикнул мужчина из холла, глядя куда-то на второй этаж.       Её мать никак не обозначилась, оставив их троих неловко стоять у входа, и это мгновение показалось Веронике вечностью. С каждой последующей секундой женщине становилось всё труднее напоминать себе разжать челюсти. Перестать раздувать ноздри. И дышать.       Она собирается притвориться, что у неё мигрень.       Это не было её обычным поведением, но она время от времени делала вид, что у неё дико болит голова, когда хотела своим отсутствием испортить любую возможность хорошо провести время. Слишком хорошо Вероника знала свою мать, и ожидала от неё чего-то подобного.       Когда Вероника решила, что её мать своими действиями высказала все, что хотела, или поставила Элли в достаточно неловкое положение, или сделала ситуацию невыносимо неловкой, та, наконец, появилась на верхней площадке лестницы.       Вероника кожей ощущала каждый драматический шаг, пока она спускалась. Каждый стук ее каблуков по деревянным ступенькам. Каждое мгновение, когда на её лице так и не появилась улыбка. Даже фальшивая и натянутая, выдавленная элементарно из вежливости, была бы лучше, чем маска абсолютной незаинтересованности на её лице.       — Консуэло, — сказал её отец намеренно радостно, — это Эллисон.       — Миссис Марин, — улыбнулась Элли и протянула орхидею. Красивую, пышную охапку идеально белых цветов. — У вас прекрасный дом. Большое спасибо, что пригласили меня.       — О, пожалуйста. Зови её Консуэло, — сказал её отец, когда мать не ответила на любезность.       Темные глаза женщины были пустыми, когда совершали мучительный, осуждающий осмотр тела Элли, останавливаясь на дорогом подарке.       — Я не особо люблю растения, — ответила она безэмоционально.       Вероника почувствовала себя двигателем, который вот-вот перегреется. Сильно урча, она готова была закипеть.       Ее отец взял подарок из рук Элли.       — Очень красивый цветок, Эллисон. Спасибо тебе, дорогая. У нас на заднем дворе растет большой дуб. Думаю, под ним ей будет самое место.       Элли улыбнулась ему с той же теплотой, что и вначале. Мать Вероники не смогла сломить её. По крайней мере, пока.       — Звучит здорово.       — Может пройдем в столовую? — Вероника встала между матерью и Элли, чтобы укрыть её от свирепого взгляда женщины.       Её отец обрадовался неожиданной подмоге.       — Да! Эллисон, я надеюсь, тебе нравятся камаронес энчиладос. Это мое фирменное блюдо.       Сидя в столовой с массивным деревянным столом и темно-желтыми стенами, Вероника и её отец делали все возможное, чтобы поддержать беседу. Потратив слишком много времени на то, чтобы расхвалить нежные креветки и смелый вкус восхитительного томатного соуса, они замолчали.       Мать Вероники за всё это время так и не произнесла ни слова. Это было невероятно грубо, но всё же предпочтительнее, чем её открытая враждебность. Вероника решила воспринимать её молчание как первый шаг к принятию, даже если оно было неприятным.       — Эллисон, — её отец снова наполнил бокал Элли водой из хрустального кувшина. — Вероника никогда не рассказывала нам, как вы познакомились. — Он улыбнулся.       Вероника проглотила кусочек креветки, не жуя.       — Она — самый потрясающий инструктор йоги. — Она посмотрела на Элли, которая сидела рядом с ней, её щеки порозовели.       Забыв обо всём, что её окружало, Вероника позволила себе перенестись в тот момент, когда она проскользнула в студию Элли после трёх месяцев разлуки. Вспомнила, как девушка выглядела, стоя перед стеклянной стеной и освещенная разгорающимся на восходе солнцем.       Желудок Вероники трепетал, грудь раздулась до предела. Широко раскрытые глаза Элли отразили чувство, бушующее в теле Вероники, от которого у нее вырастали крылья.       — Ты не представляешь, что она делает. — Голос Вероники был мягче, чем она хотела, но из-за учащенного сердцебиения говорить было трудно.       Ее отец рассмеялся.       — Как думаешь, ты могла бы научить старика, вроде меня…       Звук глухого удара о стол вывел Веронику из транса. Она резко повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как ее мать с размаху опустила вилку на поверхность, словно пыталась впечатать её в красное дерево.       — Прошу меня извинить. — Ее зубы были стиснуты так крепко, что Вероника была уверена, что её челюсть треснет от перенапряжения. — Кажется, у меня пропал аппетит. — Она сказала это так, будто на самом деле хотела сказать: ‘меня сейчас от вас стошнит’.       — Мама, — стыд, смущение и глубочайшее желание, чтобы её мать вела себя иначе, хотя бы сегодня, подняли Веронику на ноги, — пожалуйста…       Тень удивления смягчила лицо её матери, как будто она была компьютером, обрабатывающим ошибку, не зная, как реагировать на мягкий голос Вероники и её умоляющие глаза       Не говоря ни слова, Вероника попросила мать сесть обратно. Чтобы не устраивать сцен перед Элли. Чтобы еще ненадолго скрыть её мерзкую сущность. Даже если бы она сидела молча и дулась, это было бы лучше, чем выставить себя конченой сукой перед Элли при первом знакомстве.       Её мать осталась стоять. Очевидное сочувствие было мимолетным. И в следующий момент сокрушительного разочарования она отодвинула стул и ушла, не потрудившись извиниться перед гостьей.       Ярость с ревом ворвалась в тело Вероники. Она бросила салфетку на стол, готовая последовать за женщиной, но ее отец вскочил на ноги и преградил ей путь.       — Она быстрее справится с этим, если никто её не будет трогать, и ей не перед кем будет показывать свой характер. — Он похлопал Веронику по спине, прежде чем обнять ее.       — Папочка, — она не смогла скрыть своего удивления. Она прежде не слышала от него ничего подобного. Никогда.       Он улыбнулся Веронике, а затем обратил свое внимание на сбитую с толку Элли.       — Как насчет того, чтобы я пригласил вас, девочки, поесть вкусного мороженого? Да? Кто может отказаться от подобного? — Он похлопал себя по животу. — Хотя, мой врач говорит, что я должен, но, — пожал он плечами. — Я думаю, он выдумал всю эту историю с непереносимостью лактозы.       Элли рассмеялась.       — Я почти уверена, что так оно и есть, Эдгар. — Она встала. — Но, знаете, есть много поз йоги, которые способствуют перевариванию.       Одной рукой он обнял Веронику, а другой Элли.       — О, правда? Расскажи мне об этом.       То, как её отец задавал очень серьезные вопросы о вещах, которых он определенно не понимал, поумерило гнев Вероники и впервые заставило её по достоинству оценить своего отца. Если её мать хотела упустить возможность познакомиться с Элли, то это, определенно, была ее проблема.