Любовь и заговор

      За «Ben & Jerry’s» последовала прогулка по Miracle Mile, обсаженной деревьями улице с модными магазинами и ресторанами. Элли была бы рада погулять еще немного, но Вероника и Эдгар уже хотели поскорее укрыться от жары.       Элли отвлеклась на осмотр витрины художественной галереи, чтобы дать им возможность поговорить наедине. Поведение Консуэло было именно таким, какого от неё ожидала Вероника, но было очевидно, что и она, и её отец всё равно очень расстроились.       Когда они вернулись к дому, Элли открыла заднюю пассажирскую дверь.       — Мне неловко спрашивать, но ты не против, если я быстренько воспользуюсь туалетом?       Вероника глянула на нее с нескрываемым подозрением.       — Нам до дома десять минут ехать.       Элли улыбнулась, ничуть не смутившись.       — Я не дотерплю. — Она пожала плечами.       — Вероника, в чём проблема? Пусть идёт, если ей нужно. Иди в дом, милая. Я оставил входную дверь открытой и уверен, что Консуэло не выйдет из своей комнаты. Уборная находится под лестницей.       Элли кивнула, делая вид, что она просто хотела дать им больше времени, чтобы поговорить наедине. Поверив в ее благие намерения, Вероника расслабилась на водительском сиденье.       Элли просунула голову в дверь, тут же почувствовав приятный холод кондиционера, и осторожно поздоровалась. Когда ей никто не ответил, она вошла внутрь.       Чувствуя себя совсем чуть-чуть виноватой за эту невинную ложь, Элли прошла мимо туалета и проверила кухню. Там было пусто, а в столовой все еще стояли их тарелки с недоеденной едой. Консуэло действительно не спускалась.       Элли всё тщательно продумала, прежде, чем приступить к выполнению плана. Она надеялась встретить маму Вероники внизу, но не знала, представится ли ей такой шанс. Ей пришлось пойти ва-банк.       Деревянные ступеньки скрипели и стонали под ее ногами, когда она поднималась. Стена с одной стороны от нее была увешана семейными фотографиями. Она остановилась у одной, на которой были изображены обе сестры. Ее грудь сжалась от боли. Стейси, с кудряшками в стиле 80-х, была в платье, а на голове у нее красовалась белая шапочка выпускницы. Рядом с ней маленькая Вероника так лучезарно улыбалась своей сестре, что невозможно было не заметить отсутствие у нее передних зубов. Позади них гораздо более молодые Эдгар и Консуэло светились от гордости и излучали безграничную любовь.       Они должны были прожить жизнь вместе. Быть рядом друг с другом, несмотря на разногласия. Предполагалось, что у Вероники будет старшая сестра, которая будет защищать ее так же, как Кайла защищала её.       Элли сделала глубокий вдох, набираясь храбрости. Наверху была только одна закрытая дверь. Она рискнула и постучала.       Дверь распахнулась быстрее, чем она ожидала.       — Эдгар, если ты думаешь… — Консуэло резко остановилась. — Что ты здесь делаешь?       — Миссис Марин, — тихо сказала она. — Простите, что беспокою Вас, но я надеялась, что мы сможем поговорить. Я отниму у Вас не больше минуты.       Женщина смерила ее ледяным взглядом. От этого у Элли сжалось сердце и она чуть не развернулась на каблуках и не бросилась вниз к двери, перепрыгивая через две ступеньки. Нет, она должна держаться. Ради Вероники. Ради маленькой беззубой девочки, которая просто хотела, чтобы мать любила её.       — Что бы ты ни хотела сказать, я уверена, мне это не интересно. — Она была совершенно невозмутима.       Внимание Элли переключилось на идеально заправленную кровать. Почти идеально. Вмятина на покрывале выдала то, что Консуэло лежала там, но скомканные салфетки на тумбочке и рамка для фотографии на подушке дополнили историю.       — Я не буду убеждать Вас, что понимаю Вашу боль, — тихо сказала она. — Я потерял своего отца, когда мне было всего шесть, и пустоту, которую он оставил после себя… в общем… её невозможно заполнить.       Женщина чуть смягчилась.       — Мне жаль.       Элли мягко улыбнулась, несмотря на то, что в голосе Консуэло не было и следа сострадания.       — Я могу только представить, каково это — потерять дочь…       — У тебя есть дети       — Нет.       Консуэло прорвало, словно она была бурлящей водой, сносящей плотину.       — Тогда ты никогда не сможешь представить себе этого. Ты не можешь постичь невыносимое и глубокое чувство печали, мучений и полного опустошения, которое смерть ребенка оставляет после себя.       Женщина двигалась, как сучковатая ветка срубленного дерева. Скрюченная, высохшая и покореженная, чтобы соответствовать тому, что было внутри нее. Сердце Элли треснуло пополам от осознания этого. Горе разъедало Консуэло. Оно ломало её и съедало заживо.       — Горе может быть всеобъемлющим, — согласилась Элли, её грудь наполнилась ощутимой болью, исходящей от Консуэло, как сера из вулканической ямы. — И Вы абсолютно правы, я не могу представить глубину Вашей потери. — Она надеялась, что Консуэло услышала ее искренность. — Но я не это хотела сказать. — Элли собралась с духом. — Вероника… Она Вас очень любит.       Консуэло усмехнулась.       — Конечно, любит.       — Это правда, — настаивала Элли, осмеливаясь сделать шаг в спальню.       Вместо того, чтобы вытолкать её в коридор, Консуэло впустила её, но не села и не предложила Элли стул, который стоял у её туалетного столика. Поэтому они продолжали стоять.       — Если моя дочь любит меня, она могла бы подумать о том, чтобы показать мне это с помощью чего-то кроме презрения и неуважения.       — Вы так похожи. — Элли отважилась улыбнуться. — Обе сильные, независимые, с железной волей.       Удивленная, Консуэло выпрямилась, в ее глазах появился намек на гордость.       — Женщина должна быть такой.       — Плюс грациозной и элегантной.       — Льстишь мне?       Элли пожала плечами.       — Просто мои наблюдения.       Консуэло приняла комментарий молчаливым кивком.       — И, возможно, вот эта ваша похожесть и затрудняет общение.       — Со мной не сложно. Сложно с ней.       Элли не стала спорить. Она хотела, чтобы Консуэло поддалась ей и не стала оспаривать её точку зрения.       — Миссис Марин, я точно знаю, что Вероника хочет, чтобы Вы приняли ее такой, какая она есть… и это не имеет ко мне никакого отношения. У Вас есть живая дочь. Та, которая очень хочет наладить с Вами отношения. Я всё понимаю. Быть уязвимой тяжело. Это страшно и неудобно. Но я могу гарантировать вам, что в данном случае оно того стоит.       Глаза Консуэло наполнились эмоциями, в них промелькнула глубокая душевная боль. Элли, без сомнения, знала, что Консуэло тоже любит Веронику, что она хочет протянуть ей руку. Но как только Консуэло обнаружила брешь в своей броне, она закрылась с еще сильнее.       — Думаешь, ты что-то знаешь обо мне? О моей жизни? Моей семье? — В ее глазах появились жестокость, ярость и страх. — Кем ты себя возомнила?       Руки Элли задрожали, но она не отступила.       — Я всего лишь посторонний человек. Тот, кто знает и любит Вашу дочь. И я хочу сказать, что Вы отказываетесь от по-настоящему удивительного человека.       Ноздри Консуэло раздулись, а её светлая кожа приобрела тревожный красный оттенок.       — Убирайся, — сказала она самым ужасающим шепотом, который Элли когда-либо слышала.       Не скрывая своего разочарования, Элли направилась к двери.       — Я действительно надеюсь, что Вы одумаетесь. — Она оглянулась через плечо. — И я надеюсь, что Вероника все еще будет в состоянии простить Вас, когда Вы это сделаете.