Любовь и заговор

      Вероника не стала спрашивать Элли, почему она так долго была в туалете, а Элли не стала объяснять. Но Веронике это было и не нужно. То, какой непривычно молчаливой была Элли, всё объясняло.       Пока они ехали из одного уголка тенистого пригорода в другой, Вероника пыталась представить, что там произошло. По крайней мере, в общих чертах у неё это получилось.       Элли совсем не умела обманывать. Она вернулась в дом, чтобы поговорить с её матерью. Вероятно, чтобы образумить её. Чтобы воззвать к её родительским чувствам, или к её какой-никакой доброте, или к чему там ещё, что Элли думала, она могла бы найти, если бы немного постаралась. Но Вероника достаточно хорошо знала свою мать, чтобы понимать, что та не откликается на подобные мольбы. У нее не было сердца, которое можно было бы растопить, только каменная оболочка, научившаяся говорить только для того, чтобы ранить людей.       Очевидно, Элли не смогла добиться того, чего хотела, и теперь не могла скрыть своего разочарования. Ей было больно. Не из-за того, что сказала её мать, а то, как это ранило ни в чем неповинных людей, словно осколки снаряда.       Вероника держала одну руку на руле, а другую положила Элли на колено.       — Мне жаль, что всё прошло не очень хорошо. Я знаю не так много людей, которые добровольно согласились бы пообщаться с моей матерью. Так что, спасибо тебе. — Она хотела добавить, что любит её уже за то, что она попыталась, но вместо этого прикусила щеку.       Груз необходимости скрывать то, что и так было очевидно, слетел с плеч Элли, как будто она сбросила бочку с цементом.       — Я думала…       — Ты думала, что сможешь сказать ей что-то, что превратит ее из ядовитой змеи в пушистого кролика? — Вероника сжала ее руку. — Честно говоря, тот факт, что ты попыталась, значит очень много. Но если бы ты спросила меня, я бы сказала, что бесполезно пытаться добиться от моей матери чего-то подобного. Я не думаю, что она способна даже на тот минимум симпатии, который необходим для нормального человеческого взаимодействия.       Вместо того чтобы разозлиться, Вероника почувствовала себя необычайно спокойной, когда заехала в гараж и припарковалась.       Внутри дома было темно и прохладно, а плитка приятно холодила ее босые ноги. Вероника села на диван с жесткой обивкой и притянула Элли к себе.       — Ты позвонишь ей? Попробуешь поговорить с ней еще раз?       Вероника откинула голову на спинку дивана и задумалась над вопросом.       — Нет. Не думаю. Либо она сама справится с… что бы там, черт возьми, ее ни расстраивало… либо нет. — С груди Вероники свалился груз, который давил на неё годами. — Я пыталась угодить этой женщине почти всю свою жизнь. Если ей не нравлюсь я или то, чем я занимаюсь, или она не одобряет… это не моя проблема. И ты знаешь, мне грустно только лишь от того, что ничего из того, что она чувствует, не имеет ко мне никакого отношения.       — Я тоже так думаю, — согласилась Элли, наклоняя голову таким образом, чтобы поймать взгляд Вероники. — Это уж слишком трагично.       — Да, — согласилась Вероника. — Но она предпочитает погрязнуть в своей боли, вместо того чтобы принять любовь, которую ей предлагают. И у неё нет права набрасываться на людей, которые ничего ей не сделали.       — Так ты не злишься на меня? — Элли поморщилась. — За то, что я вроде как влезла, куда не надо?       — Злюсь на тебя? После того, как ради меня ты вышла против Горгоны в одном сарафане и с улыбкой на лице?       Вероника повернулась на бок, чтобы посмотреть на Элли более пристально. Чтобы изучить золотисто-каштановые волосы. Блестящие вкрапления меда и меди в ее глазах. Даже нежный изгиб ее носа выглядел так, словно был нарисован художником с исключительным талантом изображать красоту. Оставившим свою подпись в виде очаровательной капельки чернил в уголке идеального рта Элли.       — Я бы никогда не стала на тебя злиться. — Вероника протянула руку и провела пальцами по мягким волосам Элли, слегка влажным от пота у основания.       — Нет? — Голос Элли был едва слышен, но в этих трех буквах заключался вопрос, который действительно её волновал. — Почему?       Ей вообще не нужно было спрашивать. Элли была маяком в штормовом полуночном море, который вел Веронику. Не было никаких сомнений, что в больших глазах Элли отражалось то, что чувствовала сама Вероника.       Женщина провела раскрытой ладонью по уху Элли и вниз по щеке.       — Потому что я люблю тебя. — Она хотела добавить что-то вроде ‘это же очевидно’, но эти слова были поглощены губами Элли.       — Наконец-то, — сказала Элли, прежде чем углубить их поцелуй.       Зубы Вероники стукнулись о зубы Элли, когда она рассмеялась.       — И это все, что ты хочешь сказать мне в ответ? Серьезно?       Элли задрала платье до середины бедра и вскарабкалась на колени Вероники.       — Ты знаешь, как долго я ждала, когда ты это поймешь? — Ее горящие глаза соответствовали её ослепительной улыбке. — Лучше поздно, чем никогда.       — Вау, Эллисон. С каждой секундой ты становишься все более и более романтичной. — Рот Вероники растянулся в улыбке настолько, что ей стало больно. Ее тело ныло от того, сколько в нем было жизни и надежды.       Элли поудобнее устроилась на коленях Вероники и запрокинула голову. Пробежавшись пальцами по волосам, чтобы пригладить их, и драматично откашлявшись, она перевела взгляд на удивленную женщину.       — Ладно, я попробую еще раз. — Она попыталась сделать свое лицо очень серьезным, но ее улыбка пробилась сквозь непроницаемую маску. — Любовь — это не линейная вещь. — Она перестала улыбаться и прижала свою теплую ладонь к груди Вероники. — Этот огромный клубок радости, желания и страха разрастался внутри меня в течение нескольких месяцев. С того момента, как ты ненадолго отвлеклась от своей исключительно важной миссии и повела меня в бар в Пенсильвании, чтобы поиграть в бильярд и надрать мне задницу. — Глаза Элли расширились, раздвигая грудь Вероники Клещами Жизни и разрушая власть Вероники над ее собственными чувствами. — Я не знаю, когда начинается любовь. Когда она перерастает из мыслей о тебе в неспособность думать ни о чем другом… но это чувство живет во мне несколько дольше, чем один сегодняшний день. — Она улыбнулась. — Так что да, я тоже тебя люблю. Это же очевидно.       В неконтролируемом порыве Вероника обхватила Элли руками и перевернула ее на спину.       — Скажи это еще раз, — потребовала она, забираясь на нее сверху.       Элли обхватила её ногами и обвила руками её шею.       — Я люблю тебя, — прошептала она, приоткрыв губы, завлекая Веронику в свои глубины.       Эти слова были магией, молитвой и откровением. Вероника закрыла глаза и поцеловала Элли так, словно они могли дышать друг другом. Как будто Элли была самой жизнью.       — Я люблю тебя, — повторяла Элли снова и снова. С каждым разом её тон становился глубже, приближаясь к рычанию, когда Вероника терзала её шею губами, языком и зубами.       — Не останавливайся, — простонала Вероника, её пальцы грубо потянули за нижнее белье Элли, отодвигая его в сторону, чтобы обнаружить, какой влажной и открытой она была, как умоляла её не только своими словами, но и всем телом.       Вероятно, Вероника просила слишком много. Скользя внутри нее, она видела, как Элли запрокинула голову, её рот был приоткрыт, но она не могла издать ни единого звука.       Когда Элли сжалась вокруг её пальцев, Вероника нарушила образовавшуюся тишину.       — Я люблю тебя.