Вдоль тропинки, через ручей — прямо к нашему дому

Март 859-го года

— Микаса? — удивилась заданному вопросу соседка. — Так она, голубчик, не живёт здесь чуть меньше года, с тех пор, как замуж вышла. — Точно. Замуж вышла. Она ведь говорила мне... «Прости, что ты последний, кому я об этом рассказала. Не знаю, хочешь ли ты вообще знать». — Но иногда всё-таки захаживает: уборку делает, то да сё. Я как на уши малышке присяду со своим трёпом, так меня сын потом чуть ли не веником в дом загоняет! — Женщина закурила сигарету и ревностно укуталась шалью. — Меня Амалией, кстати, звать. А ты чего это раздетый в такую холодину? Она с недоумением уставилась на босые ноги незнакомца, на тонкую грязную одежду, будто снятую с чужого плеча. Он измождённо и печально поглядел на неё из-под навеса припорошенных снежной пылью лохматых длинных прядей — то ли уставший дьявол, то ли потерянный мальчишка — и Амалия была готова поклясться, что никогда в жизни не видела такого красивого и выразительного лица. — Сейчас конец марта, верно? — вяло поинтересовался незнакомец, по-детски шаловливо пропуская снег через пальцы ног. — Странно, что до сих пор так холодно в это время. — Я могу что-то передать Микасе, когда она появится? И... тебе, может, помощь нужна? — сердобольно спросила Амалия, не на шутку обеспокоившись внешним видом юноши. — Хотя я даже не знаю, кто ты для неё, голубчик. — Кто я для неё? — Его голос надломился. — Никто... И знаете, забудьте. Не говорите Микасе, что я приходил. Это бессмысленно. Ни к чему её тревожить. Отчаянно стиснул перилу, поник и побрёл куда-то в рухнувшие на мир сумерки. Он не обернулся на зов мнущейся у порога женщины и хотел лишь одного — снова исчезнуть из этого мира.

***

Август 858-го года

— Прости, что давно не приходила: мне было очень стыдно. Матовые тени на заплаканном лице. Извиняющаяся полуулыбка. Микаса утопала в благоухании цветов и осколках летнего солнечного света. Пальцы безотчётно сдавливали сочащуюся осоку. Ей было стыдно? Она не знала. Но других слов подобрать не могла. Здесь, в тиши и покое от городской суеты, она крепко обнимала Армина после долгой разлуки. Три года тянулись целую вечность без дорогого друга. Он привёз из Марли шоколад ― море шоколада! Положив несколько кусочков в охапку цветов у могильного камня, они бодро поедали одну плитку на двоих и наблюдали за грядой кучевых облаков, похожих на взбитые сливки. ― Значит, уединённая хижина в горах? Где вы одни. Таким он видел своё подлинное счастье? ― с печальной улыбкой произнёс Армин, теребя полы шляпы. ― Он выглядел счастливым. Спокойным. ― Микаса обхватила подтянутые к груди колени и опустила на них подбородок. ― Как жаль, что я не могу вспомнить ни единого дня, что мы провели там вдвоём. Лишь тот прощальный разговор. ― Ты ведь не думаешь, что он был там только ради тебя? Потому что он сказал мне… ― Арлерт на миг призадумался, явно подбирая слова, словно страшился сболтнуть то, о чём его не просили. ― Вообще-то Эрен говорил мне, что всегда хотел быть с тобой. И он… он был очень эмоционален. Даже слишком. Микаса в упор поглядела на Армина, пытаясь разгадать истинный посыл сказанного. ― Он кричал? ― неуверенно уточнила она. ― Это мягко сказано. ― Армин издал тихую усмешку в сторону. ― В своём репертуаре, в общем. ― Он выдохнул и доел последний подтаявший кусочек шоколада. ― Кстати, а кто тот парень, который тебя сегодня на прогулку звал? Всё это странный долгий сон. Маттео вырвал её из рук мертвеца и вряд ли когда-либо по-настоящему ревновал к нему: слишком самоуверенный. А ещё весёлый и добрый. Он обожал шумные компании родственников и друзей. Поначалу Микасу это смущало. Хотелось сбежать, закрыться в тесной ракушке. Но он не сдавался. Ей что-то напоминало это. Кого-то. Только Маттео не боялся ни своих чувств, ни надёжного щита Микасы, выкованного из отчуждения и неловкости. — Он позвал меня замуж. Я ответила «да». Прости, что ты последний, кому я об этом рассказала. Не знаю, хочешь ли ты вообще знать... Она не притронулась к могильному камню, не пообещала завтра снова быть здесь. Потому что не хотела. И чувствовала вину за то, что собиралась жить дальше. Крики птиц в малахитовой кроне гигантского дерева. Тёплый ласковый ветер. Сюда наперегонки мчалось их счастливое детство: сопело носом дремлющего Эрена, рассказывало чудны́е истории голосом Армина, плело венок руками Микасы. Сюда! Сюда! Скорее сюда! Сюда, в терпкую от аромата травы и прохладную тень, она положила голову своего самого любимого и дорогого. Легла рядом и уснула — отдыхать от смертей и тревог. Всё это кошмарный долгий сон. Но Микаса снова была здесь ― истерзанная сомнениями, горечью, чувством вины и сладкими грёзами, ввергнувшими её в наваждение. Ей было стыдно целых три месяца, что она не приходила к дереву на холме. Стыдно за то, что впервые в жизни она желала мужчину так — слишком приземлённо, по-животному и отдавая себе в этом полный отчёт. Желала Маттео — не Эрена. Пусть в этом не было любви, зато ключом била жизнь. Он сделал Микасе предложение в её двадцать третий день рождения, но она не смогла сразу лечь с ним в постель: боялась, стеснялась и попросту не знала, как себя нужно вести в подобных ситуациях. В далёкие дни юности она никогда по-настоящему ни с кем не чувствовала себя наедине, в армии это казалось почти невозможным. Даже оставаясь с кем-либо вдвоём, она слышала голоса за стеной, голоса на крыльце и на тренировочном поле ― не спрятаться от ощущения, что находишься у всех на виду. Но в один из апрельских дней, накануне свадебного торжества, Микаса случайно засиделась у Маттео допоздна. Они выпили бутылку вина и разоткровенничались. Он вспоминал тех, кого любил и потерял, она ― впервые искренно заговорила об Эрене и полночи рыдала. Маттео успокаивал невесту, не выказал и капли ревности. Успокоившись, Микаса сама не поняла, почему вдруг стало так пусто, так легко. Она почувствовала благодарность и поцеловала его ― как не целовала прежде. Маттео не упустил свой шанс и позволил себе действовать решительнее. Чуткий, добрый, обходительный: он оказался опытным, понимающим любовником. Выйдя замуж, Микаса забылась в незнакомом мирке плотских удовольствий. Её тело стало на всё откликаться иначе, даже мир отныне выглядел не так, как раньше. В голове рождались фантазии, о которых когда-то и помыслить было страшно: это только для шлюх, казалось ей в юности. «Забудь ты о глупых предубеждениях и байках закостенелых старух! ― шептал по ночам Маттео в деликатных попытках прогнать её стеснение. ― Прошу, отдайся мне. Отдайся вместе со всеми своими мечтами». И она почувствовала себя в безопасности. Почувствовала свободу быть смелее. Пыльный городской воздух из окна, цокот копыт и редкие гудки первых парадизских автомобилей, медленные ласки мужа, его холодные стопы под одеялом, которые Микаса безуспешно пыталась согреть своими, ― всё это стало привычным, успокаивающим, лекарством и избавлением. Наверное. Микаса не могла прийти на могилу Эрена. Только не такой ― украденной и раздетой другим мужчиной. Боль оставила её, а жизнь нахально забросила на плечо и увлекла в совсем другие заботы. Переезд, налаживание быта в доме мужа, знакомство с его роднёй стали новой рутиной. И хотя Маттео несколько огорчило то, что жена решила оставить девичью фамилию, он с пониманием отнёсся к её желанию «сохранить наследие предков». Маттео содержал небольшой магазинчик мебели, которую делал под заказ вместе со своими помощниками, и участие в его деле стало ещё одним интересным открытием, которому Микаса посвятила себя. Она занялась изготовлением скатертей и салфеток с ручной вышивкой: клиенты охотно приобретали их в придачу к новеньким столам и тумбам. «Мама гордилась бы, что я не дала пропасть её дару», ― с удовлетворением думала Аккерман. Ей стало некогда предаваться страданиям и вспоминать. Маттео обожал театр и раз в неделю брал Микасу на спектакли. Она не особенно разбиралась. На сложных постановках с глубокими подтекстами скучала, деловито подложив под щёку ладонь, чтобы не выглядеть глупой или незаинтересованной. Зато простые истории о дружбе и любви без труда могли выбить из неё слезу. Маттео не упрекал её в отсутствии тонкого вкуса, ему было приятно, что супруга пыталась понять его увлечение и тратила на это время, которое могла посвятить себе. Для Микасы же это было всего лишь ещё одно новое, заполнявшее пустоту. Беспощадный и алый август пролился ослепительным светом через порог её дома, исполосовал лучами прихожую и босые ноги Микасы, расставляющей в вазе принесённые с полей цветы. Подняв голову, она увидела в проёме распахнутой двери белую птицу, что приземлилась на крыльцо. Микаса вздрогнула, приложив к груди кулачок, и издала тихий всхлип. Птица юрко завертела головой, словно с любопытством оглядывала хозяйку дома, ходила вдоль порога, но не решалась зайти. Микаса вдруг взглянула на собственное отражение в продолговатом зеркале: аккуратно собранные волосы и заправленная в элегантную юбку блузка ― она была совсем не похожа на ту девочку в мешковатых кофтах, что прятали обворожительную фигуру, которую она сама считала непривлекательной из-за рельефности мышц. Теперь формы её стали мягче: сытая жизнь и отсутствие войны лепили Микасу заново. ― Ты меня не узнаёшь? ― с тоской спросила она, глядя на робкую птицу. ― Надо же, это что, егерь? ― удивился спустившийся с верхнего этажа Маттео. ― Необычно видеть его в городе… ― Он весело чмокнул жену в торчащий из-под ворота блузки позвонок. ― Кстати, премерзкая птичка. Я читал о ней в иностранной энциклопедии: любит заграбастать чужое, как самый настоящий морской пират! Микаса не отвечала. И всё смотрела на вселяющий тревогу солнечный свет. На паркете прихожей тени рисовали горы, цветущие луга и скрытую от чужих глаз хижину. Рисовали ту беззастенчивую, ласковую улыбку и полный обожания взгляд, прячущий смирение и печаль. «Это мог быть ты… Всё это ― мог быть один лишь ты!» Она накрыла ладонью рот, удерживая в горле стон отчаяния. Птица взмахнула крыльями и гордо унеслась ввысь. Микаса не подозревала, что можно желать сильнее. Когда самая нежная и чистая любовь плела внутри тугие узелки самой неприкрытой и всепоглощающей похоти. Когда ночь забирала покой и дарила выкраденные из тёмных уголков, напоённые томлением сны. В пасмурном сумраке спальни пахло терпкой свежестью леса, принесённой из открытого окна, слышался стрекот сверчков и пение ночных птиц. Во всём ― его несдержанный стон, повторяющий её имя. Микаса чувствовала кожей жестковатые волосы внизу напряжённого живота, уютную тесноту сплетённых тел. У Маттео по ночам ноги были холодными. Эрен — весь был тёплый. Живой, родной, спасшийся в её крепких объятиях. ― Прошу, возьми меня! Возьми вместе со всеми моими мечтами, ― причитала она в его горячую шею. И целовала, целовала, целовала! Целовала смугловатую кожу ― прямо там, где прошлось острое лезвие смертоносного клинка. Кровать сипло заскрипела, когда Эрен упёрся коленом в матрас, чтобы взять Микасу так, как она просила. Взять напористо и пылко. — Скажи, как я могу сделать тебе приятно? ― задыхаясь и краснея, прошептал он ей на ушко. Микаса не знала, куда ещё приятнее. Приятно ― это когда с Эреном. Ей до боли, до крика хотелось принять его в себя целиком, неважно, насколько это удобно или неудобно. — Проклятье! Прости, я несдержанный болван! ― извинялся он за спешку. Её смешной, трогательный, страстный, нетерпеливый ― самый дорогой и самый любимый. «Интересно, таким бы ты был?» ― спросила себя Микаса, проснувшись посреди ночи на груди Маттео. Холодные стопы под одеялом, пресная нежность. Если бы она только могла убежать от них! Если бы могла вернуть себе тепло… Ей было совестно перед мужем. Маттео открыл ей радость телесного наслаждения, она же по наивной привычке хотела разделить этот завораживающий опыт с Эреном. Она всегда всё хотела делить с Эреном. Микаса беспомощно обливалась тихими слезами. Всё это дивный долгий сон. Ноги сами принесли её к дереву на холме. Это просто не выжечь, не убить! Микаса больше и не пыталась. Она лежала в умиротворяющей тиши подле могильного камня и ненавидела себя за то, что желала мертвеца. ― Я дурная женщина. Дурная, непостоянная! С порочными мыслями. О тебе. Прости меня, Эрен, ― причитала Микаса, ощущая каждой частичкой своего существа печать бесстыдства, что на ней оставил брак. Прежняя она просто не смогла бы произнести подобное вслух. Но перед кем теперь чиниться? Страх и наваждение душили и мучили. Неужели отныне всё её счастье будет пропитано единственным бесконечным вопросом: «Что если бы это был Эрен?»

***

Март 859-го года

«Накануне дня рождения Эрена земля обычно уже сухая, и из-под неё пробивается первая травка. В этом году непривычно холодно», — думала Микаса, засыпая на плече мужа посреди рыночной площади. Площадь, как и многое по прошествии лет, было не узнать: наряду с продовольственными лавками ютились небольшие крытые павильоны с современными витринами, детская площадка и тир с игрушками. Белые пушистые светлячки проносились перед слипающимися серыми глазами и опускались в грязный снег, покрывший улицу тонкой вуалью. А через эту холодную вуаль пролегла рубиновая дорожка, впечатанная в следы босых ног. Микаса свела к переносице брови и пробежалась по ней взглядом, упёршись в смугловатые и все в ссадинах щиколотки. Глубокий вдох. Глаза очертили бёдра, стан и россыпь каштановых прядей. Мягких. Мягких! Она знала это лучше, чем кто-либо. Сердце ― наружу. Быстрое, быстрое, быстрое! По коже тысячи острых иголок. Обернулся ― глаза в глаза. Страшно. Сладко. Горько. Ничтожно. Огромно. Невозможно. На грязном худом лице ― чувство вины. Далёкий призрак. Почему он здесь? Если она побежит, сможет ли прикоснуться? Поник, ссутулился, отвернулся и спешно зашагал прочь. Неужели не существовал? Неужели никогда… Микаса отпустила руку мужа и помчала, словно околдованная, сквозь толпу, прямиком по алой россыпи крови на снегу. Она не слышала, что Маттео крикнул ей вслед, что бросился за ней. «Не уходи… Не уходи…» ― трепетно приговаривала Микаса, глотая морозный воздух. Холодная серая бездна закоулков. Кругом ни души. И его нет нигде. Нигде. Гадкие липкие слёзы безостановочно скатывались по исхлёстанным ветром щекам. ― Эрен, ― без надежды вымолвила она. Остановилась, смяла рукой красный шарф. ― Эрен! ― позвала Микаса изо всех сил. Всхлипнула, утёрла нос и побежала куда глаза глядят. Снег равнодушно укрывал угрюмые дома. Пустота. «Неужели тебя здесь и не было?» ― спросила у пустоты Микаса. Рухнула коленями на продрогшую землю и тихо выла в закоченевшие ладони. ― Вернись! Не уходи, не уходи… ― Пожалуйста, не сиди на холодной земле. И протянул ей испачканную руку. Микаса испуганно шмыгнула, вскинула голову и уставилась в изумрудные радужки под пологом чернющих ресниц. Родной. Настоящий. Его руки тёплые? Она протянула дрожащие пальцы и ухватилась за пальцы Эрена, издав удивлённый стон. ― Давай, иди сюда, ― ласково произнёс он. Эрену стоило некоторых усилий, чтобы помочь подняться оторопевшей Микасе. Очутившись на ногах, она тихо проскулила и недоверчиво упёрлась кулаками ему в грудь, до сих пор пытаясь осознать происходящее. Нахмурилась и оглядела милое сердцу лицо, мысленно погладила его вместе с припорошенными снегом волосами. Затем едва касаясь подушечками пальцев обвела на шее Эрена тонкую линию и одёрнула руку, накрыла ею рот, пытаясь удержать рвущиеся наружу рыдания. ― Как? Почему? ― лихорадочно шептала она. ― Почему сейчас? Почему ты раньше не… Зажмурилась и проглотила пылкую неосторожность. Микаса воздела к небу воспалённые глаза с блестящими, как стекло, слезами и приказала себе успокоиться. ― Прости меня, ― мучительно выговорил Эрен простуженным голосом, ― за всё. Прости, прости… Он виновато склонил голову ей на грудь, стиснул в кулаке ткань пальто на её талии, робко привлекая Микасу к себе. Она скользнула руками вверх, бережно сплела кисти на затылке Эрена и прильнула виском к лохматой и влажной макушке. «Неужели сейчас я не проснусь? Не проснусь на чужой груди. Неужели…» ― безостановочно думала Микаса, боясь даже дышать, лишь бы не рассеять хрупкий мираж. Разве может это происходить взаправду? Она не понимала, страшно ли ей, больно ли, сладко ли. Может, всё разом. Но этого слишком много для неё одной. ― Микаса! ― раздалось в глубине улицы. ― Мика! ― Мика? ― удивлённо переспросил Эрен, нахмурив брови. Она отстранилась и в недоумении поглядела на него, не веря, что Эрена сейчас вообще мог заинтересовать подобный пустяк. Видимо, и правда ― живой. Микаса развернулась и увидела Маттео, показавшегося из-за угла: запыхавшегося, усыпанного снежной крошкой, с красным от мороза носом. На мгновение ей показалось, что он незнакомец, что его не существует. Стыдно. Она спрятала в ладонях лицо и зарыдала. ― Микаса, ― растерянно позвал её Эрен, вытянув руку. Но не посмел снова прикоснуться. Подойдя ближе, Маттео остолбенел и выкатил глаза. Он узнал это лицо: дома, на книжной полке среди сувениров, в рамке стояло групповое фото, где были запечатлены путешествующие по Марли разведчики. Но это же просто абсурд! Небывальщина! Как может он стоять здесь? ― Это же… это… ― запинался Маттео, подойдя ещё ближе. ― Быть не может. Ты ведь погиб, парень… Мика, ― обратился он к плачущей жене и легонько обнял её одной рукой, ― что происходит? Почему? ― Я не знаю, ― на выдохе ответила она и наконец посмотрела на мужа. ― Я и погиб. Сам ничего не понимаю, ― сконфуженно произнёс Эрен, затем оглядел свои ноги. ― И мне жаль. Я вовсе не собирался её тревожить. Меня не должно здесь быть. Я сейчас уйду. ― Куда ты пойдёшь, чёрт побери, в таком виде? ― прогнусавила Микаса и обернулась, потерянно хватаясь за волосы на макушке. ― Раздетый, голодный. Ну за что ты так с собой? За что? За что?! Она не могла этого выносить и вновь закрыла лицо, давясь слезами. Маттео пытался её успокоить, гладил по спине, трепал за рукав, но чувствовал себя бесполезным. ― Куда он собрался раздетый по морозу? Куда? ― бормотала она в плечо мужа. Эрену хотелось провалиться сквозь землю, чтобы не причинять больше Микасе страданий одним лишь своим видом, но знал, что не имеет права уйти, пока она продолжала говорить то, что говорила. Если бы только у него были ответы. Он не мог понять, для чего вообще вернулся и чьей милостью. Прародительница Имир вручила ему этот дар перед тем, как навечно упокоиться? Тогда почему он воскрес именно сейчас? Почему не раньше? Может быть, это и не важно? Эрен совершенно точно был уверен в одном ― он не заслуживает ни прощения, ни второго шанса. Смерть была простым и понятным исходом после того ада, что он устроил. А что теперь? Неизвестность и сожаления. Он неудобен, везде лишний. И для неё тоже. ― Нельзя его так оставлять, ― раздался сквозь омут его размышлений голос Микасы. ― Пусть остаётся в моём старом доме, сколько будет нужно. ― Ты права, ― мягко согласился её муж. ― Я помогу. «Просто унизительно!» ― пронеслось в голове Эрена, и он яростно стиснул зубы, хмыкнув себе под нос. ― Не надо, ― возразил он. ― Я не хочу обременять тебя. Сам со всем разберусь. ― Эрен, на улице холодно. Ты без вещей, без денег. Куда ты пойдёшь? ― Микаса заговорила спокойно и по делу, придушив в себе лишние эмоции. ― Я не могу пользоваться твоей добротой. ― Да прекрати уже! ― сорвалась она, сверкнув зрачками. ― Хватит этого ребячества. Ты не имеешь права так поступать со мной. После всего… просто не имеешь права. «Тебе плевать на себя, так пожалей хотя бы её, никчёмный кусок дерьма!» ― мысленно выругался на себя Эрен и издал длинный выдох, смиренно склонив голову. ― Прости меня. Я не хотел этого, я просто идиот... Сделаю всё, что скажешь. Микаса утёрла слёзы, шмыгнула пару раз заложенным носом и снова попыталась вернуть себе равновесие. Голова гудела, мысли расползались и жужжали, словно рой насекомых. ― Мой дом здесь совсем недалеко. ― Она показала через плечо большим пальцем. ― Да, я знаю. Они вновь соприкоснулись взглядами, застыв в упоительном молчании, понятном лишь им двоим. Эрен не мог не знать. Когда-то он каждое утро садился на крышу дома Микасы. Летел за ней над родными улочками, пока она шла на рынок. Наблюдал, как она отправлялась к дереву на холме. Он был свободен и спокоен. Не то что сейчас ― снова в клетке страданий и сомнений. Несколько поворотов за угол ― и вот показались знакомые стены домишки на углу. Микаса вытащила из неприметной щели в стене ключ, открыла дверь и живо прошла внутрь, чтобы разобрать в спальне постельное бельё и достать одежду для Эрена: она хранила у себя все его вещи, что смогла достать, когда вернулась на Парадиз. Маттео отправился следом, желая помочь супруге, но та лишь суетно ворчала, что всё сделает сама. Эрен прислонился к стене в прихожей, не решаясь сесть где-либо, словно каждую секунду был готов сбежать отсюда. От безделья он чутко вслушивался в доносящиеся из спальни голоса. ― Мой чудак-племяш тут спрашивал, когда мы в гости заедем. ― Маттео явно пытался отвлечь жену от переживаний пустой болтовнёй о родне. ― Да, давненько мы у твоих не были, ― отвечала она, унимая дрожь в голосе. ― И по Эрику я особенно соскучилась. Он всё ещё не признался в любви той своей девочке? Как её там?.. ― Милли. И о чём ты? Он себе-то признаться не в состоянии! Только огрызается на неё да делает вид, что она ничего не значит. Завидует по-страшному: с тех пор, как Милли стала лучшей ученицей в классе, он себя вконец извёл. ― Такой дурак… ― с теплотой изрекла Микаса и тяжело вздохнула. ― По-моему, всем вокруг, кроме них самих, очевидно, что у них любовь. Зачем он так? — Мальчишки и их дурацкое хрупкое эго! Он считает себя не достойным её: наверное, из-за этого не может отдаться чувствам. Но, кажется, Милли не волнует, насколько он крутой. Она всё время говорит о том, какой Эрик замечательный. Жаль, что он слишком юн и ни черта не понимает. «Да разве это вообще кто-нибудь может понять? ― с тоской размышлял Эрен, глядя на узкую полоску света, что испускала зажжённая в спальне свеча. ― Они себе и представить не могут, каким бездарным ничтожеством ощущает себя дружище Эрик каждую секунду рядом с той прелестной девчонкой. И это чистая правда: слишком юный, слишком глупый, слишком никчёмный, чтобы принять всё как есть! Чтобы принять её ― без страха и отравляющей неуверенности в себе. Он потратил на сомнения слишком много времени. Он упустил так много моментов, что мог бы разделить с ней. Глупый! Бесхребетный кретин! Однажды, в этом нет сомнений, Эрик с ужасом обнаружит себя среди гостей на свадьбе своей Милли. Наверное, это просто неизбежно…» Мимо него промчалась Микаса: не взглянула даже, будто боялась обжечься, и упорхнула наружу, крикнув через плечо: «Я куплю что-нибудь поесть на завтра!» ― Неугомонная женщина, ― с величественным восхищением в голосе констатировал вышедший из спальни Маттео. Затем достал кошелёк и положил несколько купюр и монет на комод в прихожей. ― Это на первое время, пока не наладишь свой быт. Эрен брезгливо поморщился и диким зверёнышем уставился в добрые карие глаза Маттео. Его раздражало, с каким спокойствием муж Микасы вёл себя рядом с ним. — Я вполне обойдусь без подачек. Странно с твоей стороны помогать мне. — Ты это серьёзно, парень? ― Маттео беззлобно улыбнулся. ― Ладно. Знаешь, я не вижу в тебе угрозы нашему браку, это было бы просто ребячеством. Я помогаю ради Микасы. Я не идиот и понимаю, как много ты значишь: её любовь никакая не загадка и не новость. Я помню, какой Мика мне досталась. И даже если ты до гроба останешься «её самым», это не имеет никакого смысла. Ваша любовь слишком чиста и бесплодна, чтобы перерасти в нечто более реальное. ― Слишком чиста? ― повторил Эрен, испытующе глядя на своего собеседника. «Я дурная женщина. Дурная, непостоянная! С порочными мыслями. О тебе. Прости меня, Эрен», ― хрустальным эхом разлилось внутри него воспоминание о том, что он слышал, будучи погребённым. ― К несчастью для тебя, да, ― ответил Маттео. ― И потом, судя по тому, что Мика мне рассказывала, ты не из решительных в любовных делах. Знаю я эту породу: у меня племянник ну точно такой же балбес! О чём мне волноваться? Такие никогда не получают девушку. И как ни прискорбно, из-за себя самих. Эрен сжал руки в кулаки и с трудом подавил в себе подступившую вспышку гнева. «О чём я вообще думаю? Просто нелепо! И он совершенно прав ― всё это не имеет смысла. Я способен только портить и разрушать. Я ничего хорошего не принёс Микасе за все проведённые рядом годы. Только пренебрежение, обиды и кучу гнусных лживых слов! Я монстр и должен быть закопан глубоко под землёй. Проклятье! Ну почему всё сложилось так? Для чего я вернулся и влачу это жалкое существование? Может, покончить с ним? Вернуть естественный порядок вещей. Ни тревог, ни сомнений. Оставлю Микасу в покое, как и должен был». ― И ещё, ― продолжил Маттео, подойдя ближе, ― что бы я ни думал о тебе или о том, что ты натворил, я испытываю благодарность. За то, что ты когда-то спас жизнь Микасы, за то, что являешься главной причиной, по которой она стала такой сильной. В конечном счёте всё, что произошло с моей женой, привело её к нашей встрече. ― Я не хочу с тобой об этом говорить, ― цедя слова через ревность и боль, бросил Эрен и прошёл в маленькую гостиную. ― Извини, больше не лезу, ― отступил Маттео. Эрен устало опустился на стул подле круглого обеденного стола и по-мальчишески отклонился на нём, вжавшись в скрипучую спинку. «Врезал бы как следует по его добренькой роже! Хотя это было бы слишком жалко с моей стороны. Но я не хочу ни приятельских бесед с ним, ни его благодарности… Хах, и на кого же тогда всё-таки злюсь? Я один причина тому, что этот парень вообще появился в жизни Микасы. Десять лет… На что ты, дурак, рассчитывал? Она стала счастливой, как ты и хотел. Так что заткнись и пожинай плоды своего выбора. Что ещё остаётся?»       ― Холода уже отступили, так что скоро я уйду, ― заявил майским утром Эрен во время визита Микасы. ― Присмотрел себе неплохой покинутый домик у кромки леса. Уединённо и тихо. Придётся повозиться с ремонтом кровли, вставить стёкла, облагородить участок ― и можно жить. Оставаясь не замеченным и никому не мешая. ― Ты и здесь никому не мешаешь. Но разве тебя остановишь, если упрёшься во что-то? Микаса устала с ним спорить. И на протяжении полутора месяцев, что он провёл в её доме, поняла, что пытаться выйти на прямой разговор с Эреном тоже рановато. Может, она и сама не была готова? С момента встречи никто из них не мог до конца отдаться радости воссоединения. Они застыли на полпути, на полусчастье, на полувысказанных чувствах и делали вид, что не сбегали в Путях навстречу общей мечте о жизни вдвоём посреди прекрасных гор. Потому что теперь это снова было неловко, неудобно. Хотя Эрен не так уж часто отдавался во власть невозможности своей любви. Все его мысли занимало испепеляющее чувство вины перед человечеством. Он утопал в кошмарах и неутолимом желании расстаться с муками, что причиняла жизнь, вернув ему возможность полноценно страдать. Порой, садясь за стол, он из-за тошноты не мог даже сунуть ложку в рот, считая, что не имеет права пить и есть. «Это наказание хуже смерти, ― думал Эрен в такие мгновения. ― Пожалуй, я заслужил его». На улицу он почти не выходил, лишь изредка в сгущающихся сумерках отправлялся гулять в сторону леса или какого-нибудь озера. Микаса чувствовала нутром его нежелание жить. Она не знала, как помочь Эрену, и испытывала угрызения совести. «Ты вернулся, но так и остался мертвецом. А я не должна сожалеть о том, что позволила себе жить дальше», ― успокаивала себя Аккерман, видя страдания родного человека. Ей начало казаться, что так уж предначертано: им никогда не быть вместе, никогда не стать чем-то большим, неважно жив Эрен или мёртв. Он всегда будет далеко от неё, внутри своего беспокойного, метущегося разума. Но неделю назад Микаса впервые начала сомневаться в этом. Она зашла проведать Эрена поздним вечером и ещё в прихожей услышала, как он бредил во сне, застигнутый очередным кошмаром о Дрожи земли. Она сбросила обувь, спешно прошла в спальню и опустилась подле кровати, глотая раздирающие горло рыдания. Трепетные пальцы обогнули линию лба, откинули назад каштановую прядь. Если бы прикосновения могли забрать страхи Эрена, Микаса прогнала бы их прочь. Все до единого. Но она была бессильна. Глупая грустная девочка! Наивная бесполезная ласка! Ей никогда не спасти его. Микаса тихо захныкала, неуверенно вытянула шею и припала горячими губами к виску Эрена. Долго. Самозабвенно. Притёрлась мокрой щекой. Поцеловала ещё и ещё. Пока не начала задыхаться от распирающей грудную клетку нежности. «Милый! Пожалуйста, спи спокойно. Дыши ровно. Я ненавижу всё, что тревожит твой сон», ― лихорадочно проносилось в её мыслях. Шлёп! Обжигающе тёплая широкая ладонь ухватилась за её запястье. Микаса вздрогнула и отняла губы от кожи Эрена, испуганно уставившись в его широко раскрытые пытливые глаза. Ей сделалось страшно, стыдно, непонятно, жарко. Словно она сделала что-то непристойное, отвратительное. И удивилась, когда бледных искусанных губ Эрена коснулась тень понимающей улыбки. Он крепче сжал запястье Микасы, затем легонько скользнул костяшками свободной руки по её заплаканной щеке. ― Не бойся, ― ласково и печально прошептал он, ― я никому не расскажу. Даже тебе самой. Эрен сдержал слово. И сегодня он не говорил о том, что случилось тем вечером. Более того, уверился в том, что должен уйти и жить своей жизнью. Пусть кое-как, пусть впереди маячила лишь неизвестность. Он всё-таки хорошее выбрал себе местечко! Не слишком далеко от города и не слишком близко. Этого достаточно, чтобы избавить себя от любопытных глаз. ― Могу я иногда тебя навещать? ― осторожно спросила Микаса. ― Конечно. Я всегда буду тебе рад.

***

«Вдоль тропинки, через ручей ― прямо к твоему дому», ― приговаривала Микаса, словно древнее заклинание, когда шла по заветной дороге. Пылал конец июня, запахи трав и цветов дурманили, а солнце плескалось в сочной листве. Ей было спокойно и хорошо. Она собирала землянику в корзину, где несла свежий хлеб и всякие мелочи для Эрена. Они не виделись с тех пор, как он покинул её дом, и сладость встречи щекотала под языком, обдавала румянцем щёки. Всё это время Микаса лгала себе, что не изнывает от тоски, но устала от собственного вранья. Наконец она могла вдохнуть полной грудью и признаться себе во всём. Здесь было некому её осудить. Лениво и хмельно на душе. У них будет несколько часов вдвоём. «Порядочные жёны не думают о таком. До чего я омерзительная, гадкая. Как же хочу скорее увидеть его!» На пригорке показался дом. Расчищенный участок с низкой деревянной оградой, новёхонькая крыша, заполненная доверху поленница ― здесь кипела жизнь. Его жизнь. Его драгоценная жизнь! Микаса сорвалась на бег и вскоре увидела подле дома Эрена. Раздетый по пояс он склонился над мятым жестяным тазом и поливал голову водой из деревянного ковша. Закончив, на ощупь принялся искать рукой полотенце, что висело слева от него на крючке. Из-за нависших спереди мокрых прядей он был похож на болотное чудище. После нескольких безуспешных попыток Эрен налетел на стоящую рядом полупустую бочку и опрокинул её. ― Грёбаные волосы! ― взревел он, пытаясь отплеваться от попавших в рот прядей. ― Отрезать бы к чертям! Услышав рядом тоненький женский хохот, он резко остановился, состроил глупую мину и покраснел до кончиков ушей. Микаса поставила корзинку рядом с тазом, сняла полотенце с крючка и стала ласково просушивать волосы смущённого Эрена. ― Ну хочешь, отрежу? Я ножницы для стрижки как раз с собой принесла, ― с улыбкой сказала она. ― Прости, я не ждал гостей, ― промямлил он. Но от её заботы не отмахнулся и терпеливо ждал, когда Микаса закончит. ― Ничего, всё в порядке. ― И да, отрежь их, пожалуйста! Буду перед тобой в неоплатном долгу. И издал мягкий смешок. На сердце Микасы стало тепло впервые с тех пор, как он вернулся. «Если смеётся, значит, понемногу приходит в себя», ― решила она. Затем достала ножницы, расчёску с тонкими зубчиками и вопросительно взглянула на Эрена. Он пожал плечами и сел на колоду¹. ― Удобно будет? Я не низко сижу? ― Нормально, сойдёт, ― с энтузиазмом отозвалась Микаса. Ловко орудуя инструментами, она без сожаления отрезала прядь за прядью. Радостная дрожь мешала рукам, но Микаса призвала всё своё терпение и действовала аккуратно. Эрен шумно выдохнул и рефлекторно подался вперёд, когда она обошла сбоку и остановилась напротив его лица. Несколько ладных щелчков — и на неё устремились два зелёных огонька. Беззастенчивая, ласковая улыбка и полный обожания взгляд, прячущий смирение и печаль. Ничто из этого не сгинуло в рыхлой земле, не было приторной фантазией робкой девочки, не сумевшей честно ответить на самый важный вопрос. Под ногти впилась острая боль невозможности. Микаса проглотила тугой комок бессилия. Она справится. Она всегда справлялась. Прилежно доделав свою работу, Микаса легонько взъерошила короткие пряди на затылке Эрена, чтобы стряхнуть отрезанные мелкие волоски. — Вроде ничего. Посмотри, как тебе? Эрен прошёлся к скамье у стены, где стоял таз, и заглянул в оконные стёкла. — Отлично! Ты умница. Умеешь резать ровно, — похвалил он её труд. Но после секундного молчания заметил в стекле побледневшее лицо Микасы, к которому она нервически прижала ладонь. Эрен обернулся и виновато скривил рот. — Я недоумок! Прости... — За что ты извиняешься? — Она сделала вид, что в порядке. Только дрожащие искорки-кляксы внутри угольных зрачков выдавали её смятение. — За то, что мой дурацкий язык вечно несёт какое-нибудь тупое дерьмо. Я просто хотел сказать спасибо. Микаса кивнула ему, сполоснула инструменты и наконец-то вспомнила про корзину. Бархатистый клубок счастливых далёких воспоминаний свернулся внутри её измученного рассудка, придал сил. — А помнишь, в детстве мы любили искать землянику, когда собирали хворост в разгар лета? — Ну, «любила» только ты, — со смешком ответил Эрен, — всегда прибегала с ладошками, полными ягод. Меня бесило ползать под кустами, чтобы достать эту чёртову землянику. Постоянно ленился. — Я набирала и для тебя тоже, потому как прекрасно знала, что ты терпеть не можешь эти утомительные поиски. Правда, когда пыталась закинуть ягоды тебе в рот, ты вопил, что не надо кормить тебя, как маленького. — Да уж, тот ещё был... — Гляди! — радостно воскликнула она и, откинув край тканевой салфетки, запустила кисть в корзину. — Давай сюда руку. Микаса протянула ладонь с алыми ягодами, и Эрен задумчиво уставился на предложенное угощение, застыв в нерешительности, словно в нём что-то непрерывно боролось. Он хотел убить свою мальчишескую глупую трусость, отомстить ей сполна за растоптанную нежность ушедших мгновений. Склонился и мягко припал губами к прохладной влажной коже, вобрал несколько ягод и прошёлся кончиком языка вдоль подрагивающего безымянного пальца, покрытого сладостью сока. Эрен сомкнул веки, отдавшись блаженству, обхватил кисть Микасы обеими ладонями и ёрзнул по ней щекой. По синеве неба лениво ползли облака, из леса доносились пение птиц и стрекот кузнечиков, шумела обласканная ветром трава. Но Микаса не слышала ни единого звука, кроме неистового биения собственного обезумевшего сердца.