Вдоль тропинки, через ручей — прямо к нашему дому

Микаса поджала пальцы ног и не могла сделать вдох, пленённая невыносимой нежностью. Невыносимой. Перемалывающей сердце в ошмётки. Отстранившись, Эрен поглядел на неё благодарно и невинно, лишь на дне расширенных зрачков подрагивали искорки-черти. Словно он всё понимал. Абсолютно, неприкрыто. Микаса убеждала себя, что ей это чудится. ― Спасибо, ― произнёс он точно таким же невинным тоном. ― Давно уже не ел ничего нормального. ― Ничего нормального? А что ты здесь вообще ешь? ― с тревогой спросила Микаса, моментально переключившись. ― И так чуть ли не наизнанку выворачивало, когда садился перед полной тарелкой, так что теперь, милостью богов сыт? ― Ну, поначалу я… А, неважно, ― отмахнулся Эрен, вспомнив, что нельзя лишний раз беспокоить её, ― давай лучше покажу тебе дом. «Стукнуть бы как следует по дурной башке, чтоб навсегда разучился недоговаривать и умалчивать о своих проблемах! Никогда рядом со мной не позволит себе признаться, что ему тяжело». Эрену не хотелось признаваться. Признаваться в том, как первые несколько дней здесь он ночевал в холодном доме без входной двери, с выбитыми стёклами и дырявой крышей, через которую можно было увидеть и звёзды, и промозглый ливень. Не хотелось признаваться, как плюнул на себя до такой степени, что мог зачерпнуть воды из лужи или съесть выброшенного из пекарни подгоревшего хлеба. Правда, хватило Эрена до первого отравления. Тогда он был готов принять смерть в незнакомом вонючем переулке, в луже собственной рвоты, но его заметил сердобольный старик, ехавший поздно вечером с работы. Он помог обессиленному юноше забраться на свою хлипкую повозку и отвёз к себе домой, на окраину города. Рудольф, так представился старик, поставил Эрена на ноги за два дня и силком всучил несколько мятых купюр. Заодно рассказал, что время от времени выполняет неквалифицированную работу на стройках городских объектов, куда охотно берут помочь всех желающих: Парадиз бурно развивался, и лишние руки были нужны как никогда. «Это если не знаешь, куда себя девать. Заодно деньжат хоть немного накопишь», ― добавил он при этом. Когда-то Рудольф преподавал гуманитарные науки в столичной старшей школе, но после смерти любимой жены опустился до пьянства. С престижной должностью пришлось попрощаться. Лишь воля к жизни и переоценка своего места в мире помогли ему выбраться из порочного круга саморазрушения. Но жить как прежде он больше не мог. Рудольф уехал в Трост, а после Дрожи земли и вовсе перебрался на окраину Сигансины ― подальше от суеты, ближе к природе. Он торговал в небольшой пекарне, куда его взял себе в помощь давний приятель, а в свободное время подрабатывал на стройках. Увидев полуразрушенную лачугу, в которой жил Эрен, Рудольф сподвиг своего нового знакомого заняться немедленным восстановлением дома и предложил свою помощь. Поначалу Йегер отнекивался, но обаяние и настойчивость старика в конечном счёте победили: «Ладно, с ним всё-таки веселее», ― мысленно сдался он. Рудольф обожал поболтать, Эрен частенько слушал его с открытым ртом, восхищаясь богатством знаний и мудрости, что хранил в себе добрый, светлый ум. Порой эти «богатства знаний» были чересчур откровенны и вгоняли в краску, но со временем стали даже привычны. Незатейливая компания хорошего человека вскоре вывела Эрена из апатии. ― Познакомишь меня с этим Рудольфом? ― спросила Микаса после рассказа Эрена о восстановлении дома, пока он показывал ей колодец и маленькую сауну на заднем дворе. ― Может быть. Он частенько заглядывает в гости. Старику одиноко, так что я не отказываю ему в компании. ― А то мне жуть как хочется поблагодарить его за то, что он вытащил тебя из уныния. Вытащил из уныния. Слишком громко сказано, тут же подумала Микаса. Она пыталась разглядеть в Эрене тягу к жизни, но никак не могла. Перед ней была лишь маска, а за ней… Чёрт его знает! Может, за ней по-прежнему был тот, кто не видит смысла в дальнейшем существовании и просто притворяется ради неё. Вернувшись обратно, Эрен собрал в таз мыло и ковш, чтобы отнести их в сауну. ― Можешь пока зайти внутрь, если хочешь, ― предложил он. ― Конечно, вместо чая у меня только ромашка да сушёные ягоды, но и капитан Леви не придёт с досмотром, так что… Отнесу это барахло и присоединюсь к тебе. Микаса отчего-то мялась у открытой двери, глядя на разлитый в прихожей солнечный свет. Совсем как тот, что привёл её в смятение прошлым августом. «Ну вот, теперь и я не могу переступить порог, словно ты мне стал чужим, ― поймала она себя на колкой мысли. ― Я не твоя и не имею права зайти в этот дом ― так похожий на тот, о котором мы мечтали… Глупо. Тебе, наверное, уже безразлично всё, кроме ненависти к себе». Вдохнула поглубже и дерзнула сделать шаг. Микаса вошла в дом Эрена, словно в древний храм, страшась потревожить даже пылинку. Она внимательно оглядела довольно скудное убранство, мысленно расставляя мелкую утварь, недостающие предметы мебели и горшки с цветами. «Уныло, пусто. И нигде, ни в чём здесь нет тебя. Нет нас». Прошла к лестнице, поднялась на четыре ступеньки и увидела пустой чердак с большим круглым окном. В косом луче мерцала крупная пыль, вокруг звенела убаюкивающая тишина. «Здесь можно было бы поставить детскую кроватку», ― деловито решила Микаса и тотчас надавала себе по губам за эту неосторожную наивность. Спустилась и с нарочитой отстранённостью толкнула дверь в единственную комнату. Скромная светлая спальня. Ветер приносил из окна пряные ароматы хвои, древесины и полевых цветов. Маленький письменный стол в углу, стул с небрежно брошенной на него рубашкой, комод, у которого был расшатан нижний ящик, и полутороспальная кровать. Его кровать. Низковата. Скорее всего, жёсткая, ужасно неудобная и доски впиваются в бока. Микаса не могла перестать смотреть на складки льняного пододеяльника, на большую мягкую подушку, и внутренности медленно связывало в болезненный узел, почти до тошноты. Безмолвная, тихая, неприметная смерть. Она никогда не ляжет на эту кровать со своим Эреном. Никогда не разденет его, не приласкает, не отдастся. Не ощутит бесценного тепла. Навечно мертвец. Он будет с ней говорить, иногда печально улыбаться, тосковать о могильном холоде. Но больше не вернётся. «Мне никогда не узнать, каково это с тобой. Чтобы сладко-пресладко. Чтобы как ты желаешь. Чтобы много и часто. Всё-всё. Как же хочу! С тобой. Пока не выбьемся из сил. Пока не собьётся дыхание. Пока ты не спросишь… не спросишь, как ещё можешь сделать мне приятно». Солнце билось о подоконник. Горько! Бессмысленно! Солнце смеялось. Солнце никогда не пустит ночь в эту спальню. Никогда, никогда, никогда! И Микаса заплакала. Вся ― открытая рана. Истекающая горечью, желанием и морем невысказанных слов. «Однажды на этой земле не станет ни тебя, ни меня. Да и от нас с тобой не останется ничего. Никого». Микаса давилась тихими всхлипами, стиснув на груди ткань платья, словно хотела добраться ногтями до скребущегося изнутри отчаяния. Она не услышала позади бесшумных шагов, зато почувствовала, как на её плечи опустились большие горячие ладони. Бух! В затылок упёрся каменный лоб. Микаса виновато притихла, испугавшись, что Эрен мог услышать её хлюпанья заложенным носом. Он молчал и на несколько секунд даже перестал шевелиться. — Позволь, я немножко тебя побеспокою: заберу рубашку и уйду, — непривычно покладистым голосом прошептал Эрен в её тёплые волосы. Микаса наспех утёрла слёзы, рвано задышав. Обернулась и уставилась в румяное от смущения лицо. Искорки-черти внутри зрачков сходили с ума, слегка влажные пряди завитками облепили Эрену лоб. Очаровательный! Её повело от вожделения. Микаса подняла безвольные руки, сплела их на крепкой шее, прильнула всем своим безвольным существом к источающему жар телу и издала неподконтрольный стон, с изумлением услышав, что Эрен тихонько простонал ей в ответ. Он с жаждой привлёк её теснее и уткнулся губами во впадинку на виске Микасы. Она захныкала от нетерпения, скользнув ладонями по обнажённой коже, и впилась мокрыми пальцами в лопатки Эрена. Умирая от неловкости, он отстранился, послушно сел на край постели, затем ухватился за подол платья Микасы и с мольбой заглянул в её лихорадочно блестящие глаза. Его лицо, казалось, горело ещё сильнее. Никогда? — Прости! — на выдохе пробормотала Микаса и зажмурилась. — Прости мне эту глупость. Я не хотела, я... Не хотела? Безыскусная, нелепая, хромая на обе ноги ложь. — Не переживай, я всё равно что угодно тебе прощу. Монстру вроде меня не положено таить дурацких обид. И ты ни в чём не виновата. Микаса отступила на пару шагов и потёрла большим пальцем запястье, словно обожглась. Отвернулась и спешно покинула спальню. Эрен резко выдохнул и накрыл ладонью пылающее лицо. Сердце клокотало так, что, казалось, подпрыгнет до горла. По всем конечностям разлилась тёплая леность. Когда с ним последний раз было подобное? Должно быть, в какой-то другой, уже далёкой жизни. Что-то внутри него совершенно точно знало ― они не поговорят о том, что сейчас произошло. Это был их привычный шаблон на любой неудобный случай. И удобный тоже. Откровение ― подкроватный монстр, которого оба боялись до такой степени, что не собирались и палец ноги высовывать из-под одеяла. Неужели так будет всегда? Для начала нужно подняться. Эрен через силу заставил себя пошевелиться. Добрёл до стула, надел рубашку и вышел наружу. По какой-то неведомой причине Микаса всё ещё была здесь, и это озадачило его. Сидела на скамье, нервно теребя подол белого хлопкового платья. Раньше она не носила такие: слегка приталенные, с коротким рукавом. Ей очень шло. Услышав шаги, Микаса замерла. Вскинула голову ― на лице восхитительное бессовестное спокойствие: дескать, смотри, я ещё помню столь «незначительную» деталь, как моё замужество. Эрен невольно представил, как собственнически целует её драгоценное лживое лицо, ласкается об него щеками. Сумасшествие. Зачем он вообще думает об этих мальчишеских глупостях? Словно пятнадцатилетний заносчивый дурень. ― Пожалуйста, прекрати называть себя монстром, ― печально произнесла вдруг Микаса. «Нашла из-за чего тревожиться! Подумаешь, называю вещи своими именами», ― упрямился он про себя. ― Не вижу проблемы. ― Эрен нахмурился в сторону. ― Лишь монстр способен на ту жестокость, на которую был способен я, принеся в жертву миллионы ни в чём неповинных людей, чтобы спасти клочок земли, на который плевать всему остальному свету. Мне не нужны жалость или снисхождение. И я до сих пор не понимаю, чем заслужил возможность снова дышать. — Я знаю, что ты способен на жестокость. Далеко не каждый ребёнок возьмёт в руки нож, чтобы прирезать двух здоровых мужиков, ― не пытаясь смягчить действительность, ответила Микаса. ― Хотя я ни за что не поверю, что ты способен причинить зло без всякой причины. Ни за что не поверю, что спасший меня мальчик взял в руки нож просто так. Я не считаю тебя монстром и не ненавижу. Мне лишь бесконечно грустно и больно. Больно, что эти руки, которые подарили мне тепло, которые привели меня домой... эти руки теперь по локоть в крови. — Она бережно обхватила его кисти и прижала к лицу. — Но я никогда не отмахнусь от них. Несколько упоительных безмолвных мгновений. Её сострадание и любовь срезали плоть с его костей — и мучили, и дарили покой. — Я должна идти. Не хотела — должна. Микаса встала со скамьи и обступила Эрена. — Прости за доставленные неудобства. — «Неудобства»? Так мы это назовём? — бросил он сквозь рваную усмешку. В нём закипал невесть откуда взявшийся азарт. — Что ж, звучит очень... очень в нашем духе. Микаса разомкнула губы, неподвижно уставившись на Эрена. Он был крайне смущён, но вместе с тем взбудоражен. И непривычно прямолинеен. — Ага. Так и назовём ― в нашем духе… Высунув головы из привычной плотной скорлупы, оба смотрели друг на друга словно впервые. Эрен и Микаса не умели говорить открыто. Но отчего-то до смерти захотели порвать в клочья излюбленный убогий сценарий и действовать решительно, страстно, уязвимо, забавляясь и наслаждаясь. Наслаждаясь друг другом. Через ручей, вдоль тропинки ― всё дальше от его дома. Прочь от сомнений. Она должна вернуться в свою настоящую жизнь. Двухэтажный современный дом, красивая мебель, сытный ужин, просторная спальня с широкой удобной кроватью, заботливый нелюбимый муж и его холодные стопы под одеялом. Неужели это её настоящая жизнь? Маттео осторожно привлёк Микасу к себе и принялся медленно целовать. Он всегда такой деликатный, каждое его прикосновение будто спрашивает разрешения. Любая женщина была бы счастлива обрести столь чуткого, доброго мужа. «Я неблагодарная, непорядочная. И гореть мне в аду», ― стиснув зубы, думала Микаса, пока ласковые руки Маттео раздевали её. Он опустился вниз и развёл её ноги. Боязливый выдох. Микаса накрыла предплечьем глаза и повернула голову вбок. Сквозь разноцветные пузырьки на внутренней стороне век проступили очертания родных зелёных глаз, полных вожделенной мольбы. Эрен говорит невпопад, раздражается по пустякам. Эрен до ужаса ревнив, нетерпелив и горячен. Эрен не умеет флиртовать, бестолковый и неуклюжий. Не то что рассудительный и остроумный Маттео, обладающий вкусом и манерами. Микасе до боли хотелось Эрена. ― Извини, я не могу, ― прошептала она и застенчиво свела ноги. ― Устала, наверное, ― с пониманием предположил Маттео. ― Отдыхай тогда. Горячая слеза обогнула висок и укатилась в ворох чёрных волос. Микаса подавила нахлынувшие эмоции. Поднялась и притянула мужа к себе, заключив в объятия. Она гладила его по волосам, отрывисто целовала в скулу. Она бы продала и его, и этот дом, и эту жизнь, лишь бы до конца своих дней смотреть в полные вожделенной мольбы зелёные глаза. Этой ночью ей снились далёкие дни. Суета экспедиционных сборов в казарме. Мельтешащие ноги и руки, сальные шутки, пустая болтовня, запах кожаных ремней да звон клинков. Райнер бросил что-то ободряющее Жану и похлопал его по плечу. Саша помогала Конни со снаряжением. У мутного продолговатого зеркала Армин надевал форменную куртку. Привычно. На странность спокойно, невзирая на призрак тревоги из-за предстоящих возможных потерь. Нужно поторапливаться. Микаса наспех обернула шею красным шарфом и взглянула на Эрена, натянувшего портупею. Устало проведя по шее рукой, он плюхнулся на ящик, от которого крепко пахло нагретой солнцем древесиной, и убрал под рубашку отцовский ключ. Он собирался закрепить ремни на ногах, но отвлёкся на шуточки Райнера и, казалось, совсем не спешил. Балбес. ― Давай помогу, ― предложила Микаса. И не дожидаясь ответа, опустилась перед ним на колени. Протянула ремни через крепления, вокруг напряжённого бедра и на совесть застегнула. ― Спасибо, ― тихо и нежно раздалось над ней. Микаса кивнула в ответ. Зафиксировала ремни на второй ноге и легонько сжала тугие мышцы. Она робко заглянула Эрену в лицо: он смотрел на Микасу ласково и покорно. Затем перехватил её руку и стал гладить по запястью большим пальцем. Бархатистая тень выхватила его броские черты, из-за спины Эрена лился умиротворяющий свет. Сон безжалостно покинул её. Микаса пробежалась взглядом по серебристой дорожке лунного света на ковре, вяло цокнув, после чего лениво скользнула ладонью вниз и неосознанно надавила между ног ― где было влажно и вязко тянуло. ― Пожалуйста, вернись! ― чуть слышно молила она в пустоту. ― Вернись…

***

У него ведь всего три рубашки, почти одинакового фасона, только цвета разные. Неужели не всё равно, какую надеть? Неужели не всё равно, насколько он чист? Эрен намылся в сауне до скрипа, старательно причесался и отправился на городской рынок. Нет-нет, разумеется, он не надеялся кое-кого там встретить, что за глупость? Пожалуй, ещё бóльшая глупость, что у него сегодня прекрасное настроение и за это утро он ни разу не напомнил себе, что не достоин жизни. Эрен шёл через площадь, никем не узнанный и полный предвкушения. Он улыбался дворовой ребятне и глубоко вдыхал пыльный воздух родных улочек. Мысли об Армине сковывали сердце тоской, возвращали по осколкам памяти в беззаботное детство. Эрен испытывал немыслимую вину перед друзьями и не хотел, чтоб они знали о его возвращении. Но это значило, что нужно отказаться и от Армина. Он стряхнул с себя уныние и повернул к торговым рядам. Сосредоточенно обводя взглядом розовые, зелёные и бордовые фрукты, Эрен вдруг упёрся в красный огонёк, горящий на белоснежной блузке с пышными рукавами. «Твой шарф!» ― мысленно воскликнул он, и сладость внезапной встречи отдалась щекоткой под языком. Микаса щупала яблоки с золотистой кожурой и терпеливо слушала трёп пышнотелой лавочницы. Расправив плечи и молодцевато вздёрнув подбородок, Эрен подкрался к ней, набрал в здоровенные ручищи самые спелые и крепкие плоды, положил их в корзинку удивлённой Микасы, после чего мило улыбнулся лавочнице, рассыпав перед ней монеты. ― Это за яблоки для госпожи, ― заявил он, довольный собой. Затем обратился к Микасе, не переставая улыбаться: ― Мои любимые. Попробуй обязательно. ― Ладно… Спасибо. ― Она оторопело хлопала ресницами, ощущая, как в груди расползается обволакивающее тепло. ― Ты здесь одна? ― Не совсем. Муж отправился билеты в театр купить, через час идём на спектакль. ― Ты ходишь в театры? ― скривив брови, поинтересовался он. ― Как ни странно, да. Но я не то чтобы большой любитель: Маттео очень нравится, я просто составляю ему компанию. Попрощавшись с лавочницей, они вместе двинулись через площадь. От радости и волнения обоим становилось труднее дышать с каждым шагом. С их последней встречи минули почти две недели, и они были сродни пытке. Эрен и Микаса понимали, что снова будут говорить о чём угодно, кроме своих чувств, не будут до конца откровенны. Плевать! Они жадно упивались наслаждением, что дарила эта нелепая игра, похожая на флирт. Она была их самым что ни на есть подлинным первым разом. ― Мне сегодня приснился кошмар, ну просто жуть! ― с наигранным беспокойством в голосе начал Эрен. ― Будто лежу я на голом матрасе в своём доме, где выбиты окна и выломаны двери. Тут раздаётся зловещий скрип, тошнотворно пахнет чистотой. Я оборачиваюсь, и прямо на меня, сверкая прищуром, едет капитан Леви в инвалидной коляске, а из-под колёс устрашающе бурлит мыльная пена! ― Он сдерживал придурковатый хохот и шире распахивал весёлые глаза. ― Остановившись подле матраса, капитан вдруг поднимается с коляски и начинает дубасить меня ею по роже! Я аж в холодном поту проснулся. — Большой и страшный титан, который боится маленького злобного старика в инвалидном кресле? Какой позор! — смеясь, резюмировала Микаса. — В этом и штука — никакой я больше не титан. Если схлопочу по морде, заживать будет долго. — Не драматизируй. — Кстати, о капитане: как он там поживает в Марли? — Ему некогда скучать. Ребята говорят, он постоянно занят возделыванием земель после... — Она замялась и прикусила изнутри щёку. — А ещё открыл чайную. Дела у него идут неплохо. С ногой полегче стало, обещал приплыть этой осенью в гости. Даже не знаю, как в глаза ему буду смотреть и врать о тебе. — Мне жаль, что я втянул тебя во всё это. Клянусь, я не хотел. «Ещё раз скажет, что жить не хотел, точно стукну!» — Эрен! Хватит. — Извини, я заткнулся! Честно-пречестно. Он остановился у палатки с овощами, и хорошенькая черноглазая торговка принялась что-то радостно щебетать про скидку на морковь и лук — стандартный набор для супа, который Эрен постоянно у неё брал. Пока он отвлекался на рассматривание картофеля, Микаса невольно услышала, как девушка, хихикая, обратилась к своей помощнице: — До чего милый. Люблю, когда он застенчиво улыбается, если не может определиться с выбором. — Угу, а глазища-то какие! И руки большие. Аккерман состроила брезгливую мину и хмыкнула. Ей было странно. Эрен никогда не пользовался популярностью в кадетке. Несмотря на смазливую внешность, он вызывал у девчонок в основном недоумение и желание отойти подальше, особенно, когда открывал рот и заходился бурными речами о свободе и истреблении титанов. Но какого-то дьявола теперь на него глазели отовсюду, становились услужливыми и любезными. Отвратительно! — Какие всё-таки добрые люди в нашем городе. За полцены отдаёт! — простодушно сказал Эрен, сияя глуповатой улыбкой. — Ну да, конечно... — процедила Микаса и зыркнула грозой на тотчас побледневшую от страха торговку. ― О, гляди-ка! Там у табачной лавки Рудольф! Ты хотела познакомиться ― так пойдём скорее! И по детской привычке схватил её за руку, уводя за собой сквозь толпу. Обернулся ― растрёпанный и лучезарный ― словно с ним не случалось пережитых кошмаров, войны и самоотречения. Они бежали в безвременье, в ином измерении. Фигура старика становилась всё ближе. Он улыбнулся во все жёлтые зубы и, высоко подняв руку, помахал бегущим. ― Какая приятная встреча, молодые люди. ― Микаса, знакомься, это Рудольф! ― Здравствуйте, ― ласково поздоровалась Микаса, ― мне так хотелось поблагодарить вас за помощь Эрену. Рудольф сделал изящный кивок и в старомодной манере поцеловал её руку. Затем самым простецким движением сунул в зубы цигарку и закурил. ― Парень, да твоей физиономией можно ночные улицы освещать! ― обратился он к Эрену. ― Хотя рядом с такой красой неудивительно… И скрипуче гоготнул. Рудольф говорил ладным, дымным голосом с хрипотцой, будто перекатывал на кончике языка не слова, а бренди, настоянный в горелой бочке. Эрен успел привыкнуть к прямолинейности своего нового знакомого, но ему всё равно сделалось неловко, когда тот в излюбленной бескомпромиссной манере подчеркнул его чувства к Микасе. ― Как дела в пекарне? ― мгновенно перевёл стрелки Эрен. ― Да поставщики муки, уроды, уже как три дня задерживают привоз, скоро готовить не из чего будет. Вчера с приятелем писали им гневное письмецо. Вот и все дела. ― Рудольф выпустил струйку серого дыма и оглядел Микасу. ― Лапонька, не жарко тебе на такой погоде в шарф кутаться? ― Это чтоб душа не замерзала, ― с улыбкой ответила она и прикоснулась к мягкой вязке. Микаса посмотрела на Эрена. Эрен смотрел на неё с любовью. ― И то верно ― душа обязана быть в тепле. ― Рудольф кивнул и невольно залюбовался ими двоими. После он рассказывал Микасе о подработках на стройках, вспоминал забавные происшествия во время ремонта хижины Эрена и лихо пародировал коллегу-пьяницу из пекарни, заставляя своих собеседников безудержно хохотать. ― Ну чистейший Ханнес во время запоев, согласись, Мика? ― надрываясь, пробормотал Эрен. ― Мика? ― переспросила она. ― Э-м… Твой муж тебя так называет, верно? Я тоже решил попробовать. Тебе не нравится? ― Не знаю... Просто ты никогда так меня не называл. — Она призадумалась, стиснула ручки корзины, затем взглянула на Рудольфа. — Рада была познакомиться с вами, но мне нужно идти. Муж, наверно, обыскался уже. Всего доброго и берегите себя. — Обязательно, лапонька. — Я забегу на днях, Эрен, ты не против? — Она прикоснулась к рукаву его рубашки. — Ты ведь знаешь, что не против. Микаса затерялась призраком в толпе, будто они вовсе не встречались сегодня. Эрену сделалось тоскливо. Он пригласил к себе Рудольфа и в глубине души был рад, что старик прикупил по дороге две бутылочки пива. Вечером они лениво наблюдали за мазками закатных лучей, лёжа на склоне у леса, и каждый думал о своём. — Бывают дни, когда мне особенно не хватает моей женуси, — со вздохом сказал Рудольф и зажал в зубах травинку. — Сегодня именно такой день. Смотрел на тебя с твоей красой и думал: это не та ситуация, в которой всё потеряно. Дураки вы! Лучше вцепитесь покрепче в своё счастье и ни за что не отпускайте. Никто из вас не сошёл в могилу, не нажил детей в разлуке... — Хах, можно сказать, что я и сошёл в могилу. В каком-то смысле. Я сам виноват в нашем расставании, виноват в том, что появился другой мужчина. — Эрен приподнялся и обхватил подтянутые к груди колени. — Нет, я знаю, что она не любит его. Знаю, что хочет быть со мной. Наверное... Но пытаться вернуть её — нечестно. Да и не заслужил я такую девушку. Дурень дурнем! Глаз от неё сегодня отвести не мог и всё думал, до чего она стала хороша в браке — куда более живая и весёлая, чем прежде. И это вовсе не моя заслуга. — А что тогда честно? — Рудольф издал хриплую усмешку. — Знаешь, когда женульки моей не стало я совсем оскотинился и хотел помереть вслед за ней, ни в чём не видел смысла. Пока однажды не понял, что так нельзя, что я оскорбляю её память. Решил попробовать жить дальше. Нашёл работу, вернулся к науке, хоть и бросил преподавание. С женщинами иногда спал... Вот здесь, правда, осечка вышла: я по-настоящему желал человека, которого уже нет. И вот как-то пыхтел я над одной роскошной девицей, она извивалась от удовольствия, как змеюка, а я вдруг совершенно выпал из процесса, представляешь? Эрен не представлял. Его и без того залитое хмельным румянцем лицо сделалось пунцовым. Рудольф смущал его разговорами о плотском, но Йегер никогда не менял тему и заворожённо слушал. В глубине души ему было до невозможности интересно. — И вот дёргался я внутри той девицы и думал, какая же это всё бесполезная маета! Я хочу другую. Хочу помнить вкус её кожи и мягкость губ. Я стану священным хранителем её жизни после её смерти. Кто если не я? Не потому что не могу без неё. Потому что не хочу. — Он поднялся вслед за Эреном и участливо посмотрел ему в глаза. — А теперь спроси-ка себя, парень, раз твоя Микаса любит не мужа, а тебя, не умирает ли она под ним каждую ночь? Не изводит ли себя фантазиями о том, что всю эту жизнь она лучше разделила бы с тобой? Неужели она не нужна тебе? Да у тебя девчонка — самый сок! Будь я тобой, забрал бы её себе и всю ночь целовал между ног! Эрен нырнул носом в колени и закрыл голову обеими руками. Его уши пылали, сердце занялось, как сумасшедшее. — Я бы... я бы до смерти хотел! — отчаянно проскулил он, схватившись за пряди на макушке и с силой оттянул их. — Какой же я идиот! Рудольф по-отечески трепал Эрена по плечу и молчал, не осуждал за излишнюю эмоциональность. В его груди теплились сострадание и желание помочь. — Мы с ней никогда не общались так, как ты с женой, — чтобы душа нараспашку. Уже привыкли к бесконечным недомолвкам. Просто двое калек на язык какие-то! — Ну, у нас, людей, почти все проблемы от того, что говорить не умеем друг с другом. Научились речи, а тратим её на какие-то бессмысленные блеянья. — Рудольф закурил и уставился вдаль. — Ты только при девчонке своей не прячься так, как сейчас. Коли хочешь её, так говори смело и действуй решительно. Эрен поднял голову и обратил к старику сверкающие влагой глаза, пока тот продолжал: — Я в юности не понимал, но разговаривать прямо дюже интересно: вот ты что-то думаешь там себе о человеке или додумываешь, если боишься спросить откровенно, зато когда всё-таки спрашиваешь, то можешь узнать столько всего любопытного, о чём даже не догадывался. Подлинная радость познания чужой души! А то ну что вот мы с жёнкой моей: дураки дураками были на первом году брака, лежали молча голые под одеялом и не шевелились, боясь, что каждый осудит другого, сочтёт развратным. Да только, малыш, в этом весь фокус — быть друг с другом развратными и нараспашку. А иначе зачем тогда постель эта нужна? Рудольф закурил ещё одну сигарету и сомкнул отяжелевшие морщинистые веки, мысленно уносясь прочь по тёплым волнам памяти в такую уже далёкую счастливую молодость. — Зато как-то пьяненькие вернулись домой из кабачка одним весенним деньком, да что-то охота пооткровенничать в обоих проснулась. Сначала про детство горькое, а там и до интима дошли. Выложили друг другу всё как на духу, и клянусь, это была наша лучшая ночь! — Выложить как на духу... Такое? Я бы под землю провалился от стыда. — Поначалу не без этого, малыш. Потом во вкус войдёшь и заткнуться не сможешь. — Рудольф тихонько посмеивался. — Обязательно спроси у своей женщины, что ей нравится и не нравится, хотя бы намёками. Да, неловко, но лучше уж так, чем скрытые обиды или чего похуже. — Похуже? Я бы никогда не причинил Микасе вред... таким образом, — поморщившись, произнёс Эрен. — Пусть я трижды неуклюжий придурок, но это... Никогда! — Так замечательно же. Толк знаешь, значит, точно «не заблудишься». С бабьим телом обращаться — это не сваи заколачивать, всегда медленно надо начинать. А там глядишь, может, она и сама подскажет, как надо. Эрен наконец выпрямился, резко выдохнул и храбро посмотрел вперёд, на тлеющее у горизонта солнце. — Я вот о чём всё думаю: что-то мне под эти твои разговоры маловато одной бутылки пива, — с лёгкостью в груди произнёс он и засмеялся.