Вдоль тропинки, через ручей — прямо к нашему дому

― Микаса… Незнакомо. Иначе. ― Микаса!.. Трепетно целуя горячими губами в висок. ― Давай ещё разок? Пожалуйста. И мазнул кончиком носа по её подбородку. Голодный до нежных утех мальчишка. Ну как ему отказать? Руки Микасы вновь опустились, вновь заласкали любимого Эрена. Она слишком долго отказывала себе в нём. Слишком долго отказывалась от подлинного блаженства. Так зачем эти игры в благопристойность? К чему нелепый стыд? Успокоить совесть? Всё уже случилось. Микаса знала, зачем сюда шла. Эрен не мог отпустить её и после. Вцепился, как в последний раз, прильнул щекой к разрумянившейся от поцелуев груди и громко дышал. Микаса перебирала взмокшие волосы на его макушке и не торопилась размыкать объятия. Она знала, как важно дать Эрену время осознать случившееся и насладиться им. Когда горизонт проглотил усталое рыжее солнце, Микаса сидела на траве в рубашке Эрена и пила ягодно-травяной чай. Её дорогой друг со смущённой полуулыбкой стирал в жестяном тазу их вещи. ― Повисит на ветру около часика, и я пойду домой: досохнет на теле, ― сказала Микаса, кивая на своё платье. ― Извини, что я… был так неосторожен. ― Нашёл за что извиняться. ― Она тихонько прыснула. ― Вот будем полностью голые и на постели, тогда всё будет иначе. Будем. Будем ― значит «непременно». «Она сейчас имела в виду, что остаётся со мной?» — Эрен, насчёт сна, который мы оба видели... Он как-то связан с Путями? Его создал ты? — Мне такое неподвластно. Честно говоря, я и сам не понимаю его природу, как и то, каким образом продолжают работать Пути, ведь они были плодом воображения Имир. Хотя, мне кажется, наш Армин всё-таки связал бы это с силой, вернувшей меня к жизни. — Он пожал плечами. — Не знаю... Может быть, не так уж важно, как это случилось? В конце концов значение имеет лишь то, что наш общий сон привел тебя сюда. Микаса призадумалась и сделала последний глоток чая. ― До чего домой неохота, ― на выдохе произнесла она и помрачнела. ― Я ведь не смогу делать вид, что ничего не произошло, и сразу во всём признаюсь Маттео. Как представлю, что сегодня полночи придётся выяснять отношения, так на меня будто каменная плита падает. Но я должна. Маттео не заслужил моей лжи. «Как же мне хочется, чтобы ты солгала ему и провела здесь всю ночь! ― мучительно пронеслась в голове Эрена преступная, совершенно безответственная мысль. ― Чтобы тебя… с тобой… в тебе… Проклятье!» Он открыл было рот, но по привычке стиснул зубы и спрятал раскрасневшееся лицо. ― Скажи то, что хотел сказать, ― мягко попросила Микаса и дотронулась до его предплечья, забрызганного мыльной водой. ― Такое не станет произносить порядочный человек или заботливый любовник. — Возможно. Но я хочу услышать, что произнёс бы именно ты. — Она обхватила его запястье обеими руками и с мольбой посмотрела в глаза. — Ну же, давай попробуем быть друг с другом откровенными. Просто попробуем. Эрен нервно сглотнул, выжал как следует платье и ушёл, чтобы повесить его сушиться на заднем дворе. Микаса поднялась с земли и села на лавку, склонила голову и смиренно выдохнула. «Я хотя бы попыталась, — утешила она себя. — Эрен нескоро научится, впереди ещё много работы. Но ничего, мы как-нибудь справимся». Едва она закончила эту мысль, как увидела подле себя опустившегося на траву Эрена: он уткнулся лицом в её колени, скользнул вдоль бёдер крепко впившимися в кожу тёплыми пальцами и чуть слышно проскулил. — Хочу, чтобы ты осталась, — изнывая от желания проговорил он. — Хочу тебя всю-всю!.. Смущённо вцепился в полы рубашки и чуть ссутулился. Ему было сладко и стыдно. Эрен глубоко дышал, надеясь успокоить нервы, упивался терпким ароматом сонных трав и мягкостью кожи Микасы. — Я понимаю, что так нельзя, — добавил он ради приличия, — мы и так слишком далеко зашли. Но ты спросила, что я хотел сказать. А хотел — именно это. И не только сказать... Микаса гладила Эрена по волосам и ощущала благодарность: за его честность, за готовность что-то изменить к лучшему между ними. — Я тоже хочу остаться. Очень. Больше всего на свете. Но нужно избавиться от обязательств перед другими людьми, быть честной с теми, кто заботился обо мне. Я причиню много боли и хочу пройти через это как можно скорее, чтобы облегчить груз вины за то, что решила жить так, как по-настоящему желаю. И с кем желаю. Эрен поднял голову с её колен, и Микаса заключила в ладонях его лицо. — А после, клянусь, ты получишь меня всю-всю. Будем делать здесь что захотим и как часто захотим. Она потянулась и поцеловала его — глубоко и нежно, обещая и отдаваясь без остатка. Спустя час непринуждённых бесед, неловких взглядов, объятий и ласк Микаса ушла. Эрен долго наблюдал, как во тьме таял её силуэт. Усыпанное звёздами небо над холмами будто утягивало всё сущее в водоворот своей холодной величественной бездны. И его самого тоже. Крошечный и ничего не значащий. Монстр. Сломанный ребёнок. И почему-то столь сильно кем-то любимый. Поля и горы вдруг смазались, оплыли, словно свеча. Эрен притронулся к мокрой щеке и почувствовал, как грудь сдавили рыдания. Он вошёл в дом, захлопнул дверь и, прижавшись к ней, опустился на пол, обхватил себя за плечи. Он вспоминал заплаканное лицо Микасы, сердечно благодарящей его за то, что научил её жить. Вспоминал, как не мог ответить на её чувства. Потому что был не в силах дать ей идеальную жизнь из девичьей мечты. Эрен тогда ясно понимал: мир слишком уродлив и жесток, в нём нет места любви, нет никакого счастливого конца, а он станет чудовищем и оттолкнёт самого дорогого человека. Он смирился с тем, что нужно отказаться от Микасы. Принял свою страшную судьбу. Что же тогда было сегодня? Что было все эти странные полтора года? Хорошо как никогда! Спокойно, несмотря на вожделенный трепет. Скомкав ткань рукавов, Эрен захлёбывался слезами. И призывал к себе призрак пахнущих речной горечью мокрых волос драгоценной Микасы.

***

Она не знала, где сейчас был Маттео. В баре ли, у друзей, в лабиринте пустых тёмных улиц, у подножия ли гор. Не знала, что он делал и с кем. Микаса никогда раньше не видела его настолько разбитым. Маттео не устроил сцен, не кричал: лишь в пугающем безмолвии разнёс свой рабочий кабинет и ушёл в ночь бог знает куда. Гадкое чувство. Ведь это она виновница, она всё разрушила, она предала. Не на кого переложить ответственность, не о ком сказать «мы оба виноваты, что брак дал трещину». Монотонные щелчки стрелок настенных часов раздражали Микасу. Капитан Леви — безмолвный соучастник её преступления — непроницаемым взглядом изучал розовеющую в рассветных всполохах улицу. На его губах застыла странная полуулыбка — полутон, получувство, полуигра. «Удовлетворение», — догадалась Микаса, и ей сделалось неловко, но вместе с тем пришло облегчение: капитан был рад тому, как всё складывается. Скандалы и перемены не пугали его, словно он только и стремился очутиться в водовороте подлинной жизни, пусть эта жизнь происходила лишь вокруг него, а не принадлежала самому Леви. В этом было нечто печальное. Микасе вдруг захотелось дотронуться до плеча капитана. — Будь готова к тому, что найдёшь муженька либо под забором у пивнушки, либо под неосторожными кулачищами нашего балбеса, — разумно предположил Леви, развернув свою коляску. — И ещё: реши всё здесь и сейчас, чтоб не пришлось потом... — Я уже всё решила, — оборвала его Микаса твердым голосом. — Единственное, чего я сейчас хочу, это как можно скорее уладить ситуацию с Маттео и мирно разойтись. — Надеюсь, ты понимаешь, что тебе не избежать осуждения и сплетен? И я не о Маттео, а о его уязвлённых родственничках, которые захотят отомстить, если вдруг узнают причину вашего развода. — Мне хочется верить, что у Маттео достаточно милосердия, чтобы сохранить всё в тайне, но уповать на это я не собираюсь, потому что знаю, как люди способны удивлять. А от человека с разбитым сердцем можно ожидать чего угодно. Я виновата перед ним, тут уж ничего не поделаешь. Как ничего не поделаешь с тем, что я должна быть жестокой с ним во имя себя. ― Тц! Твоя юная бескомпромиссность порой мешала в бою, даже раздражала, но сейчас я не перестаю ею восхищаться. ― В голосе Леви проступили отеческие нотки. — Простите. Мне неловко, что я вас втянула в эту историю. — Шутишь? Я сам себя втянул. И уже давно. Пусть вам всем и стукнула четверть века, для меня вы всё такие же сопляки. Мои сопляки. Микаса нежно улыбнулась, и её улыбка показалась капитану детской. — Да уж, вроде и считаю так, а сам в ужасе от того, как быстро время летит. Взять хоть Габи и Фалько: вроде ну дети детьми, а как резво они съехали от родителей и решили жить вместе. До сих пор, правда, не пойму, зачем им в качестве компаньона понадобился калека-ворчун... — Им не отделаться от чувства вины и долга перед островитянами. Думаю, вы и сами испытываете к ним то же самое. Наш общий грех. Едва она успела договорить, как в прихожей раздался шум, скрипнула, а затем вновь захлопнулась входная дверь. Микаса вышла на веранду и обнаружила там Маттео, сидящего на ступенях: одежда мятая, рубашка наполовину расстёгнута, волосы всклокочены, да и весь он — сгорбленный, сломленный, незнакомый — имел непривычно жалкий вид. Вместе с хлынувшим под ноги рассветом в сердце опять закопошился гадкий стыд. — Я сначала немного побуянил в баре... Микаса слегка вздрогнула, не ожидая, что муж услышал её шаги. — Никогда не дрался пьяным вдрызг, представляешь! — Он горько усмехнулся. — Когда меня выставили оттуда, хотел набить морду твоему «братику». Но потом проблевался у ворот какого-то роскошного особняка и меня, идиота, осенило: а за что я собираюсь бороться? И не глупо ли называть Эрена твоим братом? Это ведь убогое самоуспокоение. Я всегда знал, кем ты считала этого мальчишку, но убедил себя, что у наших отношений есть преимущество в виде постели... Просто отказывался верить, что хромая и трухлявая постель «на двух гвоздях», на которой спит любовь всей твоей жизни, окажется куда более притягательной. — Это было подло с моей стороны. Прости, если сможешь. Следовало сначала оформить развод, а не опускаться до измены... — Я неплохо узнал тебя за проведённые вместе годы, Мика. Ты не такой человек, ты предана тем, кого любишь. И, как ни больно признавать, наверное, тебя уже тошнило от того, что приходится изменять своему живому Эрену со мной. Маттео рассмеялся, накрыв глаза ладонью, и из-под неё заструились слёзы. Микаса не могла этого вынести и заплакала вместе с ним. — Это не оправдывает мой поступок, — прогнусавила она и утёрла нос подрагивающими пальцами. — Я не знаю, оправдываю ли тебя. Хочу понять. Наверное, я не понимал тебя с самых первых дней, что полюбил. Придумал удобную версию правды и прикрывался ею до самого конца, лишь бы не допустить, как мне казалось, пустых тревог. Решил, будто если скажу тебе и ему в лицо, что ваша любовь бесплодна и лишена страсти, вы обязательно послушаетесь «рассудительного и мудрого дядю Маттео». Что за недоумок! Внушил себе, что мальчик с девочкой не способны повзрослеть и возжелать друг друга. Нет ничего банальнее, ничего естественнее, чем это.

***

Прошло больше двух недель с тех пор, как Эрену удалось последний раз мельком увидеться с Микасой. Тогда он явился через три дня после их сладкого примирения, надеясь узнать, как обстоят дела с Маттео. Они стояли на веранде, не заходили в дом, дабы избежать неудобных столкновений. — Придётся потерпеть, пока мы соберём необходимые документы и дождёмся нашей очереди на расторжение брака. Потом ещё нужно вещи перевезти... — объясняла Микаса, держась на расстоянии и обхватив себя за плечи. Эрена раздражало её негласное правило отложить интимные прикосновения до развода. Микаса не говорила прямо, но в её жестах и позах легко было уловить вынужденную отстранённость, вызванную чувством вины. «Ты же всё решила, ты больше ничего ему не должна! — безмолвно изнывал Эрен. — Ну зачем так бессмысленно наказывать себя? И меня заодно. Могли бы уже вовсю заниматься любовью в моей лачуге! Мы столького ещё не успели попробовать... Неужели и на прощание не поцелуешь? Хотя бы в щёку! Я был бы счастлив и спокоен». Призвав на помощь остатки благоразумия, он молчал, не клянчил у Микасы ласку. «Жадный, наглый — совсем перестал видеть меру. Когда-то готовый отказаться от Микасы, я теперь избалован удовольствием, которого не знал. Неужели не потерплю какие-то жалкие дни? Или недели?..» Сегодняшний вечер он снова проведёт в одиночестве. «Пустяк, — врал себе Эрен, — небольшая плата за то, что присвоил чужое счастье». Любопытство — единственный спутник и единственная радость. Он был благодарен Микасе за него. Теперь Эрен ласкал себя почти каждую ночь: не робко и стыдливо, как в юности, а так, как это делала она. Прислушиваясь к ощущениям и изучая собственные желания, Эрен всё сильнее удивлялся тому, как любопытен стал до плоти. Смерть и истязание себя чувством вины больше не занимали почти все его мысли. Уже на следующий день после разговора с Микасой треклятая хлипкая кровать была разломана в щепки топором и отправлена на растопку сауны. От скуки Эрен заменил в доме почти всю мебель, расставил на подоконниках цветочные горшки, а на самодельной полке немногочисленные книги и сувениры. «Разве могу я привести свою женщину в эту унылую берлогу?» — размышлял он, вспоминая недовольство Микасы из-за того, что ей всё здесь казалось безжизненным и неуютным. Правда, порой в процессе внутренних монологов Эрен доходил до того, что начинал переживать, будто Микаса передумала, решив остаться с мужем, который её уговорил: Маттео умеет убеждать, умеет держаться достойно и мудро. Не то что поспешный и неотёсанный он. Через две недели Рудольф помог ему завершить обустройство сада. Старик, как и всегда, занимал своего приятеля оживлённой беседой, много курил и потягивал тёмное пиво, блаженно выдыхая после каждого глотка. Рудольф заметил, что Эрен был в смятении, несмотря на очевидное воодушевление. Стащив намокшую от пота рубашку, Эрен расселся на лавке и устало вытянул ноги. — Ты какой-то встревоженный, малыш. Что случилось? — поинтересовался Рудольф, протягивая ему холодную и всю в каплях бутылку пива. — Я? Встревоженный? Что за ерунда! — Любишь же стрепыхнуться с откровения, как рыбка с крючка. Понимаю, ты не обязан распахивать душу перед всеми подряд. Только тебя невысказанное обычно сгрызает потом будь здоров. — Я по жизни нытик, пора бы уже и мужчиной стать... — Подобную браваду перед красой своей можешь устраивать (сомневаюсь, правда, что она на это покупается), а я тебе вот что скажу: настоящего мужчину определяет не минимальное количество выплаканных слёз или высказанных жалоб, а способность брать на себя ответственность и противостоять накапливающемуся день ото дня отчаянию. Так что пореветь на плече друга или любимой иногда очень даже нужно. Поревел, вытер сопли и двигаешься дальше, сбросив с души лишний груз. Не пренебрегай столь полезными мелочами. — Микаса мне примерно что-то такое недавно тоже говорила. — Микасу твою дурой не назовёшь, — с самодовольной ухмылкой резюмировал Рудольф и потрепал седую взмокшую макушку. — Просто... — Эрен нервно выдохнул и наконец-то сделал глоток предложенного пива. — Через месяц с континента прибудут мои старые друзья, а я до сих пор не знаю, как в глаза им буду смотреть. Эрен умолк и заметил на лице Рудольфа совершенно нечитаемое выражение. Старик выглядел сосредоточенным и участливым, но вместе с тем будто пытался что-то просчитать в своём собеседнике. — Не знаю, как это объяснить. Я очень виноват перед всеми... перед всеми ними — перед друзьями, в смысле. — Эрен шлёпнул себя по лбу ладонью и сокрушённо выдохнул. — Совершенно без понятия, как объяснить причины моих плохих поступков, хотя в некотором смысле я уже говорил с каждым из них, но всё равно... — Вряд ли друзья плывут сюда славной компанией, чтобы хорошенько навалять тебе. По крайней мере, исходя из твоих слов. Если ты виноват и раскаиваешься, значит, им есть что обсудить с тобой. Как минимум. — Им совершенно точно есть что высказать мне прямо в глаза! Смогу ли я вынести это? Или я и вправду всего лишь нытик и слабак? — Эрен уставился себе под ноги. — Иногда я думаю, что узнай ты, кто я такой на самом деле, плюнул бы мне в рожу и никогда больше не заговорил бы при встрече. И правильно сделал бы. В повисшей тишине было что-то угнетающее. Солнце припекало каштановую макушку всё сильнее, липло на кончики опущенных ресниц. — Можно я спрошу прямо, малыш? Плевать, насколько это безумно прозвучит. — Рудольф глубоко вдохнул, будто собирался с силами. — Скажи, тебя ведь зовут Эрен Йегер, верно? Под подошвой хрустнула веточка. Эрен вскинул голову и растерянно поглядел в лицо старика. — Почему? Почему ты так решил? В горле застрял комок. — Я понимаю, звучит как бред. Но, так уж вышло, что живу я теперь в Сигансине и однажды подобрал странного патлатого паренька с громким именем и похожего на «островного мессию» с этих убогих изваяний да росписей. Тогда я не думал, что он — это ты, просто находил совпадения забавными. Но иногда ты любопытные вещи говоришь, сынок, особенно о свободе. Я всё думал, на что они похожи, а потом дошло: это что-то на языке йегеристов, только не извращённое политическим идеалогизмом — без топорных призывов и упрощений. Всего лишь мечты обыкновенного человека. Рудольф заметил, что Эрен не перебивал его и ничего не отрицал. Словно только и ждал, что кто-нибудь раскроет его и хорошенько пристыдит за все чудовищные грехи. Пристыдит или чего похуже. Желательно похуже. — Я не склонен верить в чепуху про чудесное воскрешение или вроде того. И всё-таки успел повидать достаточно такого, что попросту в голове не укладывается. Особенно у человека, отдавшего лучшие годы научному познанию. — Рудольф задумчиво погладил щетинистый подбородок, погружаясь в воспоминания. — В тот вечер, после того, как я познакомился с твоей красой, ты выдал мне что-то вроде «можно сказать, что я и сошёл в могилу», а после... после был злополучный визит ко мне в пекарню. Никогда не забуду твои полные слёз огромные глазища с запертым внутри немым страданием, пока ты копошился в стопке старых газетёнок со статьями о Дрожи земли. Мрачный такой ходил после, бормотал всё что-то про «непростительную вину», а потом свалил на материк чёрт-те знает зачем. И мои дурацкие мысли о забавных совпадениях стали посещать меня всё чаще. Знаешь, на днях в газетах была новость о том, что через месяц вновь прибывает делегация из Марли, в прежнем составе, а она не что иное как бывшие сослуживцы Эрена Йегера, которые убили его, и сейчас ты вдруг заговорил о... Не знал, что они близкие друзья. Тогда понятно, отчего такие муки. Эрен утёр запястьем треклятые слёзы и изо всех сил пытался выровнять дыхание. Ему было страшно и горько от мысли, что он может лишиться доверия и дружбы Рудольфа. — Ты один из умнейших и проницательнейших людей, которых я знал, — только и смог выговорить Эрен. — Пф, я не напрашивался на похвалу, парень! — И всё же. — Я вижу, что тебе страшно и стыдно. Это греет старику сердце, но не потому, что я садист. Как ведь я раньше считал: тот мальчишка жесток и безумен, раз ради защиты острова готов целый свет перебить. Да и культ вокруг его личности не может не раздражать тех, у кого хоть сколько-нибудь мозгов внутри черепушки осталось. Но в действительности ты вовсе не тот, кем я тебя считал. Я увидел потерянного ребёнка, который ради своих обыкновенных желаний пошёл на всё и едва ли испытал хоть каплю удовольствия. Скорее, отвращение к себе и только. — Если я целиком начну рассказывать, как дошёл до этого, у тебя мозги сварятся. Но всё связано с прародительницей Имир, тайной титанов и теми днями, что были после отвоевания стены Мария. — Если тебе есть что поведать, расскажи лишь то, что считаешь нужным. Честное слово, услышать даже малую часть из первых уст... Да я удачливейший сукин сын на этом проклятом острове! — Рудольф хрипло загоготал, покачал головой и закурил самокрутку. — Пожалуй, самое неутешительное во всём, что мне открылось с обретением силы титана, это осознание, что никакой свободы нет в самой основе мироздания. Весь путь человечества определён с его зарождения и просто идёт своим чередом. Мы не в силах ни на что повлиять. Свобода — иллюзия. А потом я увидел будущее... Наверное, смешно звучит, да? Но это тоже связано с силой титанов. И вот я увидел в том числе и то, что совершу ради спасения Парадиза. Попытки хоть что-то сделать иначе это будущее никак не меняли, сколько я ни пробовал. Выходит, лишь потому что я тот, кем был с рождения, я сотворю немыслимое зло ради свободы моих близких и своего народа. — Ты не веришь в переговоры? — Я их плохо понимаю. — Не удивительно: ты и со своей девчонкой не умеешь толком разговаривать! — со смешком подметил Рудольф. — Не поспоришь.... Я вообще не верю и никогда не верил, что людей способен объединить великий враг, общее благо и всё в таком духе. Вернее, может, но едва ли надолго и надёжно. Я надеялся выиграть лет сто для моих близких, прежде чем весь мир окрепнет и захочет посягнуть на свободу островитян. Устроить геноцид было не только моим желанием, гораздо сильнее этого желала прародительница Имир, а мой разум и её были неразрывно связаны, и потому я не до конца понимал, почему именно хотел узреть картину уничтоженного мира... Это тяжело объяснить, особенно неподготовленному слушателю, но ничего другого у меня нет, прости. Рудольф надул щёки и поглядел на уже клонящееся к закату солнце, на вымоченные в золоте верхушки елей и гор. На сердце было и сладко, и тошно. — Хорошо, что я взял достаточно пива, малыш, ну честное слово, тыквой можно поехать от такого! — Ты мне нужен в добром здравии, Рудольф. Хватит и моей поехавшей тыквы. — А как ты, паршивец, выжил? — Никак. Я действительно умер. А вот почему вернулся, это хороший вопрос, на который у меня уже полтора года как нет ответа. — Тяжело тебе снова жить — в неизвестности и с чувством вины. — Если бы не Микаса и лучший друг, давно нашёл бы способ похоронить себя обратно. — По логике вещей у всего этого должна быть причина, раз будущее предопределено. Ну, должна быть причина... Я хочу в это верить. Хотя и сомневаюсь, что у целого света есть хоть причина, хоть смысл. — Но кто-то же его всё-таки находит, — заметил Эрен, после чего сделал большой глоток и поморщился от пряной горчинки, опутавшей язык. — М-да, я не такой уж ценитель алкоголя, надо сказать... — Оно и видно! — Рудольф гулко захохотал. — Вон какую рожу состроил. — Раньше я свято верил, что свобода для меня — единственный смысл, то, ради чего я двигаюсь вперёд. Но чем старше становлюсь, тем больше... — Спрашиваешь себя, что это в действительности такое лично для тебя? — Иногда мне кажется, что я начал забывать. Или врать себе. Или совершенно запутался. — Эрен почесал макушку и скривил рот. — Вот что ты имеешь, малыш: стены давно перестали существовать, так? Но разве пошёл ты глядеть на мир, как когда-то мальчишкой грезил на пару с лучшим другом? Ты снова сидишь в пределах ненавистных стен, тешась тем, что физически их больше нет. И едва ли тебя волнует целый мир, потому что ты хочешь быть здесь — среди родного и любимого тобой. Поправь, если преувеличиваю, но, думается мне, что обыкновенной жизни в этой лачуге со своей девочкой тебе более чем достаточно. Это и есть та подлинная свобода, которая тебе нужна, но в юности ты притворялся, что хочешь совсем не её, а какую-то другую — пшик, подделку. Потому что эта другая свобода и звучит посолиднее, и разнести ради неё целый свет вроде как не так уж позорно. — Во загнул, старый негодник! — жалобно проголосил Эрен, утирая пот со лба. — Будет тебе, малец, я только начал! Дай старику поворчать да поумничать вдоволь.

***

Микаса заметила, что он нервничал: молчал полдороги, только за руку её всё сильнее сжимал. Она видела, как Эрена измотала разлука — по небрежным, расторопным движениям — и была благодарна ему за терпение. — Эрик тут на днях Милли поцеловал, — попыталась разбавить тишину Микаса. — Прибежал после случившегося ко мне: трясся весь, как в лихорадке, запинался на каждом слове... Но видно было, что счастливый, — добавила она с улыбкой. — Давно пора! Мне кажется, этот балбес хотел поцеловать её ещё зимой. — Так бывает: балбесы иногда не целуют девушек в самый удобный момент... — Чего?! — надуто протянул Эрен. Он остановился и развернулся. — Я целую вообще-то! Смело шагнул и припал к губам Микасы жарким поцелуем. Он не спешил прерываться и не сбивался с ритма, разнузданно наглаживал её плечи — явно красовался, дескать, погляди, я давно не пятнадцатилетний дурень, не замечавший твоей любви. — Ты теперь понимаешь намёки? — отшутилась она привычным ровным тоном. — Так и быть, почти лишился звания юного балбеса. — Уж этого звания я вряд ли когда-нибудь лишусь. Но, думаю, почти дослужился до старшего обалдуя! Он захохотал и вновь потянул её за собой, торопясь скорее сойти с городской дороги. Стоило им оказаться в полях, у лесной кромки, как Эрен успокоился и оживился. Отпустив ладошку Микасы, распростёр руки встречному тёплому ветру и посмотрел в лазурную высь. Растрёпанный, умиротворённый и счастливый — Эрен, о котором она грезила с тех пор, как впервые встретила его. Эрен, о котором грезить было нельзя. Он улыбался ей шаловливо и нежно, крича всем своим существом «гляди же, я твой!», и задыхался от радости. Затем примчался обратно с охапкой колокольчиков и с самым покорным видом вручил их Микасе. Она наградила его поцелуем в нос. После сорвала немного ромашек и клевера, соединила цветы в букет. И когда они шли через лес, Микаса старательно плела венок, погружаясь в детские воспоминания. «Вдоль тропинки, через ручей — прямо к нашему дому», — произнесла она шёпотом и ощутила, как слёзы облегчения скатились по щекам, собрались на подбородке. Микаса наспех утёрла их, не желая напрасно тревожить без умолку болтающего Эрена; он был увлечён рассказами о работе и лесе. — ...Хотя, по правде говоря, я до сих пор не знаю, чем хочу зарабатывать. Не жалуюсь, но из меня такой себе разнорабочий на стройке. В смысле, не потому что у меня ничего не выходит или тяжело — просто это не моё. Когда был солдатом, чувствовал, что я на своём месте, а в мирной жизни как-то совсем потерялся... У меня и талантов-то нет! Вот Армин с мозгами — он где угодно своё место найдёт, а мне, видимо, придётся искать свой новый путь, учиться чему-то с нуля. — Не страшно, времени теперь предостаточно. Если для учёбы понадобятся деньги, будем откладывать. Я, например, подумываю открыть небольшую лавку, где буду продавать готовое шитьё и вязание да брать заказы. Опыт за годы в мебельном Маттео у меня есть, постоянные клиенты тоже. При должном упорстве и ответственности всё получится. — Микаса призадумалась, вспоминая годы обретения навыков. — Поначалу было тяжело, конечно. Я не общительный человек, да и лицо уж больно суровое. На первых порах с клиентами контактировал исключительно Маттео. Но однажды он сильно заболел и слёг с температурой — пришлось учиться в ускоренном темпе: от неловких расшаркиваний до более-менее уверенных предложений. Потом даже втянулась. — Вот видишь, даже у тебя с этим попроще, — сказал Эрен и тотчас шлёпнул себя по губам. — Придурок! Лучше бы сказал, что я горжусь тобой, а не завистливо хныкал, как делал всё детство и всю юность. — Это действительно тяжело, можешь хныкать, я не стану осуждать. — Но я и правда горжусь! Ещё с самого нашего воссоединения заметил, что ты стала гораздо взрослее — смелее, веселее. Пожила настоящей жизнью... Не горю желанием говорить о твоём бывшем муже, но немалая заслуга здесь и у него. — «Настоящая жизнь» — верно сказано. Пусть никто больше не пытался убить или сожрать меня, но заговорить с покупателями как будто было даже сложнее. Наверное, в армии казалось проще, потому что мы просто исполняли приказы и подчинялись уставу. Там можно было «консервироваться» хоть целую вечность. Наконец лес кончился, впереди показалась хижина. Ещё позавчера Эрен перевёз вещи Микасы на повозке Рудольфа, чтобы к её приходу успеть всё разобрать. С утра растопил печь в сауне и съездил на городской рынок. Он жутко нервничал, ещё сильнее — предвкушал. И сокрушался из-за необходимости пройти унылый церемониал, на котором они с Микасой будут благопристойно себя вести и делать вид, будто уборка и совместный ужин — главное событие дня, а вовсе не... — Я приготовлю что-нибудь, — заботливо предложила Микаса, когда они переступили порог дома. — Ладно, я пока приберусь и схожу в сауну, — смиренно ответил Эрен. — Я после тебя. «Могли бы и вместе», — не стал говорить вслух он и отправился подметать в гостиной. Свечерело. В сауне начало остывать, посуда после ужина была отмыта до блеска, а непринуждённые разговоры исчерпали сами себя. Микаса зашла в спальню и удивилась тому, что вся мебель в ней была новой и удобной. В стенку упиралась крепкая двуспальная кровать. По спине Микасы пробежали кусачие мурашки. Она расстелила бельё, которое сшила от скуки, пока разводилась с Маттео, и удовлетворённо выдохнула. После целиком разделась и накинула лишь просторную ночную рубашку. Ей всё казалось, что ничего и вовсе не случится, что так хорошо просто не может быть. Ведь это они — Эрен и Микаса, между ними никогда ничего не может произойти. Эрен считал в точности так же. Даже когда молча вошёл в спальню и наблюдал за устраивающейся у стены Микасой. Из глубокого выреза рубашки виднелась её пышная грудь, изрисованная узорчатыми тенями тюля. По белой коже маняще скользили догорающие закатные лучи, и Эрен неосознанно высунул язык, вообразив, как касается им затвердевшего соска. Шлёпнул себя ладонью по губам и смутился. Какой он, должно быть, жалкий дурак на фоне этой вечерней красоты, объятой леностью! Жалкий — с крохотными развратными желаниями. Эрен трепетно вдохнул пряный аромат засыпающих цветов и свежих досок новой кровати. Мысли путались, жалили и пьянили. Он столько раз представлял этот миг... И вдруг его разозлило то, как Микаса делала вид, словно ничего не происходит и не должно произойти: она столько сражалась за их честность друг перед другом и свободу быть откровенными, но грёбаное чувство вины перед бывшим мужем похоронило её пыл. «Успокойся, болван. К чему эта неказистая мальчишеская злость? Теперь твоя очередь делать первые шаги, — рассудительно сказал себе Эрен. — До чего наивно думать, что это нужно тебе одному. Микаса здесь, в твоей постели — потому что точно знает чего хочет. Она хочет быть с тобой. Она хочет тебя». И вдруг Эрен почувствовал, будто властен над целым миром. Он же столько раз представлял этот миг! Неужели не может просто забрать своё? Разомлевший от вседозволенности Эрен полностью обнажился и сел на постель. Микаса приоткрыла рот и с робким восхищением оглядела его. Бесцеремонно оттянув вырез ночной рубашки, Эрен залюбовался мягкими округлостями, собственнически мял их под тихие стоны Микасы. Она сомкнула веки, склонила голову набок и одной рукой податливо оголила грудь. Вся его! Как он и мечтал одинокими ночами. Эрен развёл ноги Микасы и, обхватив за лодыжки, рывком придвинул её к себе. Она вздрогнула, и меж розовых складок нижних губ густо проступила липкая влага. Микаса подалась вперёд, жаждая ласки. Эрен увлечённо погладил мокрую кожу, чуть введя палец внутрь, и плавно приблизился. — Да. Пожалуйста, — закивав, тихонько попросила Микаса. — Вот здесь, где ты... гладил в тот день... Сверху. Просто держи ритм и постепенно ускоряйся. Ничего, если с первого раза не получится. Мало у кого получается, — с пониманием добавила она. Хрипло простонав, Эрен принялся вылизывать её — самозабвенно и настойчиво. Он сбивался с ритма, иногда просто шаловливо оттягивал губами плоть вокруг клитора, но в конечном счёте проявил усердие и сделал как положено, несмотря на то, что язык и челюсти сводило от интенсивности движений. Микаса наградила его сладкими всхлипами, нежно зарываясь пальцами в волосы на макушке. «Неужели это мы с тобой? Вот такие — голые и жадные до утех. Неужели наши тела так изменились? Так нуждаются в том, чтобы скорее слиться?» — спрашивал себя Эрен. Ему было непривычно и любопытно. Он не стеснялся распробовать Микасу на вкус, игриво посмеивался, когда язык путался в жестковатых волосках и без смущения тёрся пахом о простынь, изнывая от желания ощутить прикосновение. — Закончи пальцами, если устал, — отрывисто бросила она, когда поняла что вот-вот подошла к разрядке. Эрен послушно исполнил её просьбу: он уже знал, как сделать это хорошо. Он ласкал её изнутри и снаружи — основательно и энергично. Микаса резко содрогнулась несколько раз, шумно задышав, и обмякла. Такая трогательная в тусклом золоте заката, такая счастливая. Её ресницы хрупко подрагивали, отбрасывая тонкие тени. Эрен считал поцелуями родинки и царапинки на её животе и ногах. Затем подтянулся, заглянул в её умиротворённое лицо и сгрёб Микасу в тесные горячие объятия. Как же хотелось в неё войти! Присвоить. Уберечь. Любить. Принадлежать. — Можно я?.. — прошептал он в её висок, но не успел договорить. — Можно. «Не сваи заколачивать, начинать всегда медленно», — словно молитву, повторял про себя Эрен слова Рудольфа. Но от нетерпения сводило пальцы ног и трясло так, что того гляди душа выпрыгнет из тела. Он бережно погрузился в тесную глубину её тела. Несколько раз медленно вошёл и вышел, давая распробовать себя. — Ну как? Всё в порядке? — поинтересовался Эрен на всякий случай. — Ты... ты несколько больше, чем я привыкла, — честно ответила Микаса. — Но мне нравится, — добавила она с улыбкой. Эрен вырос над ней, как туча — грозная, но вместе с тем большая и уютная, обставил Микасу руками и плавно задвигался в ней. Поначалу распирающее, растяжение становилось всё приятнее. Внутри наливалось и сладко тянуло. Микасе хотелось быстрее и глубже. Сцепив ладони за мускулистой смугловатой спиной, она всё шире разводила ноги, всё развязнее подмахивала бёдрами навстречу толчкам. Чёрные ресницы мягко щекотали ей кожу, когда Эрен без разбора целовал Микасу в губы, нос или скулы. Он разгонялся быстрее и быстрее, пока резко не вышел наружу, сдавленно вскрикнув, и кончил на её живот. Он всю её залил. Микасе казалось это непристойным и оттого невыносимо желанным. Пока Эрен отдыхал подле неё, она мысленно молилась хотя бы о ещё одном оргазме. Её смутили собственные мысли, окрасили щёки румянцем. Солнце скрылось за горизонтом, и в комнате воцарился пасмурный полумрак. Из окна доносился стрекот ночных насекомых и плотный запах луговых трав. «Совсем как в моих давних снах», — подумала Микаса и наконец стащила с себя рубашку. Отойдя от полудрёмы, Эрен нащупал её и аккуратно вытер семя с себя и Микасы. Затем оба умылись в эмалированном тазу, что стоял на комоде, наскоро обтёрли друг друга водой и вернулись на кровать. Снаружи становилось темнее, свежее, в воздухе всё отчётливее ощущался запах нагретого за день леса. — Хочу ещё разок! — игриво сказал Эрен и чмокнул Микасу в щёку. Они принялись целоваться и интенсивно ласкать друг друга руками, каждым движением стирая годы запретов, предрассудков и недосказанностей. Издав задорный смешок, Эрен уселся поудобнее на краю постели и призывно развёл в стороны ноги, приглашая Микасу расположиться на нём сверху. По слегка подрагивающему члену стекала смазка, пальцы ног были поджаты от нетерпения, и несмотря на то, что улыбка Эрена казалась почти невинной, глаза его блестели точно как у беса. Лохматый, неугомонный, неискушённый — хочет всего и сразу. «Позабыл всякий стыд», — пронеслось в голове разрумянившейся Микасы. Сама не зная почему, она вообразила, будто они делают это детьми — в их сгинувшем доме, в спаленке на верхнем этаже. Странное и неловкое чувство. Словно их юные годы с изумлением взирали на то, чем они занимались друг с другом теперь — голые, возбуждённые до предела. Сплетя руки вокруг сильной шеи, Микаса скакала на любимом Эрене и стонала так громко, как не стонала прежде. Ей было не страшно рядом с ним чувствовать себя ненасытной, податливой, участливой. И до дрожи нравилось, как он беззастенчиво скулил от удовольствия, вобрав в рот её сосок. Горячий и обволакивающий спазм внизу живота. Разноцветные вспышки под прикрытыми веками. Микаса опустила голову на плечо Эрена, чтобы немножко отдышаться. После прилежно помогла ему дойти до пика. Наконец-то одни. Наконец-то свободны. Наконец-то обнажены. Засыпать вдвоём, слушая ночную тишину и дыхание друг друга, было лучше всего, что с ними случилось за последнее время.

***

Им приходилось привыкать. Привыкать к тому, что снова живут в одном доме как семья. Привыкать, что не стало запретов и недомолвок. Что отныне они друг другу опора и важные решения принимают вместе. Приходилось привыкать к удовольствию и счастью. А ещё к возне с документами. После падения стен систему учёта населения модернизировали, и Эрен не мог даже заключить брак с Микасой без удостоверения личности. С подделкой документов ему вновь помог Армин. Но кое-что пришлось принести в жертву: ради отсутствия ненужного внимания Эрен взял себе фамилию Крюгер. За тот далёкий год пребывания в Марли он успел немножко срастись с ней, поэтому счёл такой выбор символичным. Теперь можно было вновь спокойно ощутить себя полноправным гражданином родных мест. Свадьбу запланировали на конец лета, как раз к прибытию друзей, да и капитан Леви должен был покинуть Парадиз лишь осенью — всё складывалось идеально. Почти. Эрен сходил с ума от волнения. А накануне визита друзей вовсе потерял аппетит и плохо спал. Он понятия не имел, насколько хорошо Армин подготовил всех ко встрече и насколько глубоко они успели осознать то, что им предстоит. «Я поговорил в Путях с каждым из них перед своей смертью, но едва ли это хоть сколько-нибудь гарант того, что они смогут простить меня... Да и смею ли я вообще рассчитывать на прощение? Хотя бы просто увидеть их живыми и здоровыми — одно лишь это принесёт мне немного покоя», — мучился Эрен с самого утра. Стол ломился от еды, дом сиял чистотой, а Микаса всё переживала, что купила неудобную переносную кроватку для сына Арлертов и недостаточно выпивки для Жана. Переживала — лишь бы не переживать за Эрена. Она видела, как ему было тяжело, и пыталась хоть немного отвлечь его от мрачных мыслей. Шум на тропе снаружи, звон родных голосов. Ад в голове. Во рту пересохло. Сердце взяло разбег. — Всё будет хорошо. И Эрен ощутил в своей ладони прохладную ладонь Микасы. — Не заперто, входите, ребята! — крикнула Аккерман в сторону двери, когда звук шагов раздался у самых стен дома. Треск колёс, неуклюжие ойканья. — Полегче, здоровяк, не дрова везёшь, — попросил капитан ворчливым тоном, когда Райнер вкатил его коляску за порог. Следом входили остальные, неся в подарочных пакетах и усталых руках истлевшие годы юности — полные и горечи, и смеха. В лице каждого вновь увиденного друга Эрен воскрешал частичку прошлого себя и напополам с чувством вины ощущал тягучее, как сахарный сироп, воодушевление. — Пик, хорош копаться, все уже зашли! — крикнул в открытую дверь Жан, держась за модную шляпу горчичного цвета. — Там белка на ограде сидела! Хорошенькая такая. Я давно белок не видела, в городе ведь живу. Не бубни. Пик подошла к нему вплотную и флегматично отвесила щелбан. — Это он трезвый такой занудный. Сейчас вот хлебнёт кружечку-другую — и сразу станет добряком каких поискать, — гогоча, подметил Конни. Возня, возня, шутки, перешёптывания — словно они всё те же дети, не изуродованные войной. В окна лился торжественный свет, целовал дорогие лица. Их должно было быть больше. Это его вина. Эрен стиснул руку в кулак. Ребята выстроились в тесной прихожей, как на плацу, и неловко уставились на хозяина дома. Над их головами висел тяжёлый острый топор тишины. И каждый безмолвно спрашивал себя, отчего видит именно этого Эрена — такого, каким запомнил его в юности, не жестокого разбитого незнакомца. В чьих-то глазах дрожала печаль, в других — то ли укор, то ли настойчивый вопрос. — Как же... — Слова царапали Эрену горло. — Как я рад всех вас видеть. Спасибо, что решились прийти. В ответ снова молчание. «Ничего. Порядок. Они имеют право злиться и не говорить со мной», — успокаивал себя Эрен, но был готов разрыдаться от боли. Он поймал на себе полный сочувствия взгляд Армина и грустно улыбнулся ему. В тишине раздалось приглушённое шмыганье носом, после чего на Эрена двинулся Конни — весь в слезах и с широко расставленными руками. Стиснул друга в крепких объятиях и захныкал ему в плечо. — Наконец-то ты вернулся, — прогнусавил он полушёпотом. Эрен понял, что Конни имел в виду совсем не то, что он воскрес. Гости понемногу зашевелились и начали выходить из ступора. Вслед за Спрингером подошёл Кирштейн, но ограничился тем, что хлопнул Эрена по плечу, боясь показаться чересчур разнеженным. — Ну и натворил ты делов, балбесина, — дрожащим голосом проговорил он. — Уж кто здесь из нас двоих балбесина! — Чего это ты вдруг «в мягких лапках» Конни такой дерзкий стал, а? — Парни, ну что опять как маленькие? — засокрушался Конни и разомкнул объятия. — Да ладно тебе! Их петушиные бои — здоровый показатель ситуации, — успокоил его подошедший к ним Райнер. — К тому же Эрен теперь без силы титана: глядишь, интересное зрелище может получиться, если они по привычной дурости задумают морды друг другу чистить. — Очень по-взрослому с твоей стороны, совсем не пахнет идиотизмом, как всегда, — тотчас вклинилась Энни. — А что такого? Вдруг развлечений кроме выпивки не будет, — капризно пробубнил Райнер. — Хах, как будто и выпивка для тебя такое уж развлечение... Ты если накидаешься, начинаешь либо мрачный бред нести, либо занимаешься самобичеваниями. — Да не всегда же! В прошлый вот раз хорошо посидели у вас с Армином. — Это когда я пожалела, что кормлю грудью и не могу выпить, поэтому приходится слушать твои дебильные шутки на трезвую голову? — Но мы тогда и правда хорошо провели время, — защищал Райнера Армин. И всё же не забыл дипломатично погладить жену по руке. Эрен глядел на всех и едва сдерживал слёзы, втайне завидуя Конни, который не стеснялся эмоций. — Расшумелись, малявки, — сказал Леви и облегчённо вздохнул. Затем развернул коляску в сторону Микасы. — Ладно, наверное, можно и к столу? А то я с самого утра голодный, как бездомная собака. — Конечно. Давайте помогу вам, капитан, — ответила Микаса и положила ему угощение в тарелку во главе стола. Прибывшие расселись и дружно загремели столовыми приборами, изредка переговариваясь. Они всё ещё поглядывали на Эрена как на призрака и до конца не могли побороть смущение и переизбыток чувств. Спокойнее всех себя ощущала Пик, которая в основном переживала за остальных, ведь её с Эреном не связывало общее прошлое. После обеда говорили в основном о пустяках, боясь ворошить больные темы. Расселись в разных местах гостиной и щебетали, словно воробьи. Но как только в ход пошло спиртное, а на улицу опустился вечер, в душе каждого неизбежно назрел букет неудобных вопросов, избегать их не осталось сил. Сперва по большей части говорил Эрен: он был готов слушать и объясняться. Недавняя беседа с Рудольфом неплохо подготовила его, несмотря на то, что друзьям приходилось повторять то же самое. И чем дальше, тем становилось всё более шумно и откровенно. — ... Погоди, я до сих пор не врубаюсь, каким это образом «всё во Вселенной предрешено»? — заплетающимся языком спрашивал Жан, размахивая полупустой бутылкой вина. — Вот он я, у меня есть своя голова на плечах, собственная воля. Если бы лично я захотел, никакого бы геноцида не случилось. — Это трудно объяснить. К тому же моя воля была не совсем моей, хоть я и пытался убедить себя и других, что полностью свободен в собственных поступках. Но я всё понимал, всё осознавал, хоть и шёл по вытоптанному заранее пути... И это тоже невозможно объяснить! — Эрен взмахнул руками от бессилия и шлёпнул себя по коленям. — По этой же причине я допустил смерти тех, кто был мне дорог, хоть и распинался о том, как вы все важны. — Его голос сделался печальнее: — Мне не за что гладить себя по головке. Я не вижу дальше собственного носа, поэтому всё получилось именно так. Не должна столь огромная сила попадать в руки простаков вроде меня, которые ничего разумнее бойни предпринять не способны. — Ты был убеждён, что не имеешь выбора. Ты видел будущее. И будущее не становилось радужнее, что бы ты ни делал. Ты просто... защищал то, что важнее всего. Это я могу понять. Как и многое другое, что ты натворил, — присоединился к ним Райнер. — В этой комнате никто не святой, если уж на то пошло. Кроме спиногрыза Арлертов, разумеется! — Да уж, хах!.. Рад, что наше с тобой взаимопонимание осталось неизменным. Как рад и тому, что вы сумели меня остановить. Эрен вновь окинул взглядом присутствующих. На сердце стало тяжело и тоскливо. — Знаете, я весь вечер силился попросить прощения за то, что принёс вам столько горя, но... Как вообще можно меня простить? И потом, «просить прощения»: разве могу я о чём-то вас просить, вымаливать снисхождение? Поэтому правильнее будет сказать, что я раскаиваюсь и глубоко сожалею о том, что втянул вас в этот кошмар. — Вот придурок, будто мы куклы на веревочках и не сами в него втянулись, — заметил Жан. — Это был наш долг! — Я вынудил вас. Поставил перед ужасным выбором. Который и выбором назвать нельзя, учитывая то, что ваше потенциальное участие было неоспоримым. — Мы знали, чем жертвуем, — подытожил Армин. — И знаем, чем пожертвовал ты. — Пф, давайте ещё зарыдаем и обнимемся, — с напускной холодностью промямлил Жан. — Так тебе никто не мешает обнять Эрена, — осадил его Конни. — Сам небось весь вечер этого хотел, но погундеть, естественно, дороже. — Отстань. — Жан махнул рукой и вышел наружу. Пик вышла за ним, оставив входную приоткрытой. С улицы стали залетать серые прозрачные змейки сигаретного дыма. Эрен помог Микасе убрать лишнюю посуду, построил рожи засыпающему сыну Армина и Энни, немного поговорил с капитаном Леви и Райнером, после чего отправился проверить, как дела у вышедших. Пик курила уже вторую сигарету и ласково взъерошивала пряди на затылке Жана, припавшего головой к её плечу. Едва ли они придавали своей взаимной нежности серьёзное значение, но что-то между ними точно зрело, или готово было вот-вот созреть, Эрен не сомневался. — Какой-то знакомый запах... — Он начал вопросительно принюхиваться. — Зик такие курил, — без колебаний ответила Пик. — Я частенько покуривала с ним, когда было одиноко, а он оказывался рядом. «Оказывался рядом. Звучит так, будто они спали. И вот ведь штука: пока сам не начал заниматься любовью с Микасой, едва ли обращал внимание на такие тонкости чужой речи. Хотя, может, я дурак и всего-навсего преувеличиваю», — подумал между делом Эрен. — Скучаешь по нему? — Сложно сказать. — Она пожала плечами. — Но я совершенно точно скучаю по ушедшим товарищам. Особенно по Галлиардам. Эрен одарил её взглядом сочувствия, затем опустился на лавку подле Жана и уставился вдаль. — Спасибо, что пришёл. — Так позвали ведь. И на свадьбах давно не гуляли, так что неплохой повод. — Я правда очень рад всем вам. Тебе рад. Жан резко выдохнул, покраснел, но всё-таки взглянул на Эрена. — Береги Микасу, пожалуйста. Изо всех сил береги. И не будь говнюком, когда она заботится о тебе. Ты раньше ни хрена не ценил это, так что сейчас самое время... Она всегда выбирала и будет выбирать тебя. Мало кому в этом мире посчастливилось найти человека, способного любить так, как Микаса любит тебя... Я всегда знал, что никогда у тебя не выиграю. Даже у мёртвого. Чёрт!.. — Кирштейн накрыл ладонью лицо. — Понесло так понесло идиота на пьяную голову. — Вообще-то такая речь заслуживает восхищения! — Иди ты со своим сраным восхищением! — Жан отвернулся, чтобы снова спрятаться от неловкости в своей скорлупе. Настал черёд Эрена похлопать друга по плечу, и он сделал это со всем теплом и благодарностью. На небе высыпало серебро мерцающих звёзд, из леса принесло ночную прохладу. — Долго вы тут, — заявил показавшийся из-за входной двери Армин. — Ага, милуются всё, — отшутилась Пик и издала ленивый смешок. Вслед за Армином вышла Микаса с парой пледов под мышкой: отдала один гостям, а второй набросила на Эрена и забралась к нему, тесно прижавшись. — Как хорошо всё-таки дома, согласитесь? — мечтательно произнесла она. Никто с ней, разумеется, не спорил, но домом представил что-то своё.