Вдоль тропинки, через ручей — прямо к нашему дому

Шорохи в прихожей звучали интимно, сокровенно, дескать, это только между ними двоими, а ты не мешай. Маттео вышел к жене и гостю, после чего любезно пожал последнему руку. Демонстрировать даже толику ревности не хотелось, жалкое было бы зрелище: тридцатидвухлетний лоб испугался мальчишки, что должен был остаться в прошлом. Да и подозревать Микасу попросту неправильно. Маттео проглотил сомнения, но они застряли поперёк глотки. — Не замёрзла там раздетая и в тапочках? — заботливо поинтересовался он, затем поцеловал жену в макушку. Переусердствовал. Должно быть, и этот безобидный поцелуй походил на вопль отчаяния. — Всё хорошо, — успокоила она его, — плевать мне на холод. Голос, переполненный трепетом и обожанием. Плевать на холод — потому что он пришёл. Потому что эта сладостная улыбка, это страстное нетерпение — из-за него. Микаса не была такой с Маттео даже в минуты предвкушения бурной ночи. Чёртовому мальчишке и делать ничего не нужно! Просто существовать. Это нечестно. — Останешься на ужин? — спросил Маттео, не теряя достоинства. — Не думаю, это лишнее. — Вообще-то я сказала, что не отпущ... — Микаса, — прервал её Эрен, — не стоит. Вдруг родня начнёт закидывать неудобными вопросами, а у меня сейчас нет настроения врать и изворачиваться. — Да умоляю! — со смешком протянул Маттео. — Мои старики, как и большинство, ничего не знают о тех же Аккерманах и других значимых фигурах элдийской истории. Они в принципе не интересуются политикой. Даже на рассказы Мики о том, что её брата зовут Эрен, не запричитали что-нибудь вроде «прямо как нашего всесильного спасителя». Так что можешь расслабиться. «Эрен — милый братик Микасы, который с радостью бы с ней... Дьявол! Что за пошлятина? Ты бы меня ещё сынком обозвал, недоумок», — мысленно проворчал Эрен, скривив брови и поджав губы. — Спасибо, но я не останусь. Отогрею ноги и пойду. «Упрямый баран», — пробурчала себе под нос Микаса, зашагав в сторону кухни, но Эрен расслышал её недовольство. — Я соберу тебе еды! — крикнула она через плечо ощутимо мягче. Эрен закивал, будто она могла увидеть. Маттео отправился обратно к родне и на все расспросы «а кто там пришёл?» деликатно пояснял, что это «быстренько к Микасе поздравить, сейчас уже уйдут». Положив мокрое от снега пальто на комод, Эрен прислонился к стене и стал вслушиваться в звон посуды на кухне, перемешанный со старушечьим говором и детским смехом. Ему казалось, будто все эти звуки доносились из иного измерения, а он стоял на краю мира. В дверном проёме гостиной показались мальчик и девочка лет двенадцати: они заговорщически перешёптывались и заходились лучистым хохотом. В промежутках между пустой болтовнёй и разглядыванием интерьера мальчик постоянно что-нибудь отдавал девочке ― милую безделицу или конфету, которую она не успела попробовать. «Они тоже где-то не здесь. Вряд ли им нужен этот праздник. Вообще хоть что-то, кроме друг друга. Я их понимаю, ― пришло Эрену на ум. ― Должно быть, это Эрик и Милли ― те самые, про которых "всем известно, что у них любовь, кроме них самих"…» На пороге его мыслей неуверенно затоптались босые воспоминания о первой ночи, что маленькая Микаса провела в доме Йегеров. Напуганная, молчаливая, с пустым и разбитым сердцем, она сидела на его кровати, всё ещё закутанная в отцовский пиджак и красный шарф, ― одни только мокрые глазёнки торчали. Красивые. Эрен никогда прежде не видел такой чудно́й формы. Родители внизу бурно обсуждали, как им теперь поднимать двоих детей, на чём сэкономить в этом месяце и у кого можно подешевле заказать вторую детскую кровать. «Мелочи, ― с гордостью спасителя думал Эрен, ― зато теперь ты в безопасности». На деревянной подставке таяла свеча, обрисовывая во мраке хрупкую понурую фигуру девочки. Тени в складках розового платья казались почти зловещими, похожими на зубастых монстров, что вот-вот съедят ни о чём не подозревающую Микасу. Молчать было неловко и почему-то совестно. Закусив внутреннюю сторону щеки, Эрен огляделся, затем схватил из ящика у изножья кровати деревянный меч и всучил его Микасе. ― Этот меч волшебный, ― объяснил он, ― Армин придумал много заклинаний, чтобы можно было атаковать таким врага на расстоянии. «Глупость какая! Она, наверное, уже меня дураком считает». ― Волшебный? ― Микаса оглядела меч от треснутой рукоятки, по узорчатому долу, до надломанного острия. ― Нам бы сегодня пригодился. ― Угу. Наверное. Эрен почесал затылок и поправил задравшийся уголок ковра. После энергично распахнул створки высокой тумбы, выгреб оттуда все свои игрушки и принялся по одной давать их удивлённой Микасе. ― Это господин Ульрих, ― представил он ей одноглазого, перештопанного зайца, ― я раньше любил с ним спать. А это Храбрый Лисёнок: мама пела мне про него песенку, когда я ещё был малышом. У него одна лапка с горелым пятном, потому что в пять лет я из любопытства поднёс его к печи, где похлёбка варилась. Глупо вышло, и мама ой как ругалась… Микаса молча разглядывала игрушки, с интересом ощупывая каждую из них. Выражение её лица не менялось, но Эрену нет-нет да мерещилась благодарная полуулыбка. Он и сам улыбнулся, не выдержав переполнивших сердце сострадания и нежности. ― А это… ты только не смейся… это капитан Леви из Разведкорпуса. ― Он вложил в её закоченевшую ладошку оловянного солдатика с плащом из зелёной ткани. ― Знаю, причёска совсем не похожа, но мы с Армином перекрасим ему голову, когда я накоплю карманных денег на чёрную краску. ― Я не знаю, кто это такой. ― Ну да, ты ведь в горах жила… Он крутой! Убил, наверное, сотню титанов. Капитан Леви ― сильнейший боец человечества! ― с мальчишеским жаром пояснил Эрен. Ослабевшие девичьи пальчики покрутили плащ солдата, обвели на нём крылатую эмблему. Микаса прижала к себе охапку игрушек, зевнула и склонила голову набок. ― Они теперь и твои тоже. Можешь играть с ними когда захочешь. Микаса не ответила. Под её ресницами робко заблестела влага. Эрену сделалось до того невыносимо, что хотелось вскрыть себе грудную клетку и отдать собственное сердце, лишь бы хоть немного утолить её горе, заполнить саднящую полость, которую оставил этот день. ― Ты на одеяле сейчас уснёшь. Надо вытащить, а то спать холодно будет, ― недовольно пробубнил он, подавив в себе неподконтрольный приступ боли. Когда в доме погасли все свечи, а из звуков остались лишь стрекот кузнечиков да мерное дыхание напротив, Эрен принялся застенчиво изучать лицо Микасы, подсеребрённое мутным отсветом луны. Тонкие необычные черты завораживали его до неистового биения маленького сердца. Тук-тук, тук-тук. Теперь всё будет иначе. Одна нога Эрена свисала с края кровати, но ему было наплевать на свой комфорт: он чувствовал ответственность за спасённую сегодня жизнь и хотел, чтобы Микасе было удобно и спокойно в этой проклятой тесноте. Тук-тук, тук-тук. Почему одновременно так страшно и хорошо? Тук-тук, тук-тук, тук-тук… Из забытья его вернули сделавшиеся громче детские голоса: Эрик уже о чём-то спорил с Милли и не на шутку заводился из-за каждой её реплики. Она же деликатно обхватила его руки и пыталась говорить по существу, не повышая тона, но в итоге произнесла то, что запрещено произносить в подобных ситуациях: ― Успокойся, пожалуйста. Лицо Эрика моментально почернело от злости, он высвободил руки из плена её ладошек и вытаращил синие глазища. ― Я спокоен! ― завопил он. ― Вечно ты лезешь, когда тебя не просят… ― У вас всё хорошо, ребята? ― сам не зная почему, вмешался Эрен. Дети мгновенно замолчали и уставились на незнакомца в прихожей. Милли смутилась, неловко поздоровалась и вернулась в гостиную. «Наверное, это мой моральный долг ― перед всеми Милли на свете. Этого дурня должен кто-то заткнуть, иначе он наговорит того, чего никогда не хотел наговорить, и будет сожалеть до конца своих дней», ― решил сам с собою Йегер. — И зачем было так вредничать? ― мягко поинтересовался он у мальчика. ― А вам что за дело? Вы всё равно ничего не знаете. ― Прости, если влез, но вы довольно громко спорили. Понимаю, это и вправду не моё дело, но показалось, что ты в шаге от того, чтобы наговорить ей того, чего на самом деле не хочешь. Эрик недоверчиво свёл к переносице брови и сделал несколько шагов вперёд. Очевидно, его зацепило сказанное, но он по привычке выказывал неприязнь из-за того, что боялся обнажать истинные чувства. Несмотря на страх, он приблизился к незнакомцу, приготовившись слушать, и сложил руки на груди ― возвёл оборону на всякий случай. ― Меня зовут Эрен, я друг Микасы. ― Ого, тот самый, значит… ― Тот самый? ― Ну, который «любитель надрать кому-нибудь зад по любому поводу». Тётя Мика так сказала про вас. ― Не поспоришь, ― выдохнув, согласился Эрен. ― Так чего раскричался? Вряд ли в твои планы входило «надрать зад» своей девчонке. ― Да Милли сама кому хочешь надерёт зад! Но в этом-то и проблемка ― она всё время считает себя правой. А я не могу найти внятных слов и выгляжу дураком. Она, небось, считает меня жалким. ― Эрик забавно смял губы, надув при этом щёки. ― Значит, дело в этом? В том, что не хочешь быть жалким в её глазах? Можешь не отвечать. Я понимаю, стыдно признаться в такой ерунде. И она неслабо отравляет всё моё… твоё, в смысле, существование. На самом деле, все ваши споры сводятся к твоей скрытой борьбе с чувством собственной ничтожности, а ничтожный человек не достоин быть с умницей вроде Милли… Так тебе кажется, верно? Мальчонка повёл головой в сторону, обхватил себя за плечи и теперь выглядел уязвимым. ― Милли во всём лучше меня, это правда. Но до чего унизительно, когда она делает вид, что это не так, да ещё и лезет со своей помощью. ― Парень, да тебе повезло! ― Эрен издал добрый смешок. ― Твоей девчонке нужен ты, а не наивные фантазии о тебе. И знаешь, в конечном счёте твоё упрямство не имеет смысла, оно того не стоит. — Так Милли упрямее в сто раз! — Милли всего-то не наплевать на тебя, постарайся её понять. Это потребует усилий и терпения, но обязательно принесёт плоды. К несчастью, вариантов у тебя всего два: либо остаться один на один со своей дурной головой, либо побороть упрямство, чтобы стать лучшей версией себя и решиться на нечто очень важное. — Да откуда вам знать? — Откуда мне знать? Я всю чёртову жизнь так прожил: остался со своей дурной башкой, а моя «Милли» вышла замуж за твоего дядю... Эрен стиснул зубы и крепко сомкнул веки, осознав, что ляпнул то, что, наверное, не должен был. Зачем так упираться ради этих детей? Зачем открываться? «Я и сам до сих пор прохожу через то же, что и этот мальчуган. Может, чуть менее упёрто, но всё-таки прохожу. Когда-нибудь я научусь приносить Микасе не только переживания и слёзы. Обещаю». ― Во дела-а-а… ― шёпотом проговорил Эрик, удивлённо хлопая глазами. ― Я не помешала? ― спросила вернувшаяся из кухни Микаса. ― Не-а, мы уже всё. Это был короткий мужской разговор, ― деловито и серьёзно пояснил Эрик. ― Я знала, что найдёте общий язык. ― Вроде того, ― тихо ответил Эрик, явно о чём-то призадумавшись. ― До свидания, господин Эрен. И утопал к празднующим. Микаса проводила его тёплой улыбкой, после чего вручила Эрену корзинку с аккуратно завёрнутыми в текстильные салфетки угощениями. Вздохнув, она ласково прикоснулась к его чёлке и скользнула пальцами вниз по скуле. ― Я знала одного мальчика, которому очень пригодились бы твои мудрые советы. ― Этот мальчик вечно где-то трусливо прячется, но я обязательно передам их ему. А ещё предупрежу, что ты, оказывается, умеешь уши греть. ― Уголок рта Эрена игриво дёрнулся вверх. ― Ага, предупреди обязательно: нечего ему расслабляться. Микаса скользнула обеими руками по предплечьям Эрена, ухватилась за его локти, привстав на носочки, и вновь посмотрела ему в глаза так, как смотрела полчаса назад на улице. Мольба и порок, невинное бесстыдство. Когда? Где она успела отравиться этим ядом? Микаса не умела соблазнять, да никогда и не пыталась, но что тогда дрожит внутри её зрачков? Эрену сделалось не по себе от того, как сознание начинало медленно мутиться. Веки невольно сомкнулись, и он издал длинный выдох. «В какой момент та молчаливая, замкнутая девочка стала тобой?» ― Полагаю, в собственный день рождения ты будешь невесть где, я права? ― Скорее всего, ― тихо ответил он. ― Но к лету я вернусь и на какое-то время оставлю скитания. Мне уже легче, это правда, хотя поначалу действительно хотелось сунуться в петлю. Но хандра на удивление быстро прошла: я был так занят, что на неё почти не оставалось времени. К тому же компания Армина здорово ободряла меня. Эрен отстранился и надел пальто. Он заметил, как Микаса мгновенно помрачнела, но всё же отдалась во власть смирению. Да, она всё решила ещё перед его отъездом, он понимал это, как и то, что унесёт с собой её незнакомый будоражащий взгляд и будет упиваться им в минуты тоски.

***

К исходу весны на Парадиз вернулся не только странствовавший по миру Эрен. Осенний визит Леви был недолгим, но капитан пообещал Микасе, что летом задержится в гостях подольше, поэтому приплыл сразу, как разобрался с делами в чайной лавке и в волонтёрском центре. Несмотря на усталый вид, он был заметно бодрее, чем в прошлый раз: на смену всепоглощающей боли пришли заботы о будущем, потеснившие страдания. ― Свадьбу они играть намылились, ты представляешь? ― радостно бубнил Леви, пока Микаса везла его коляску к своему дому через рыночную площадь. ― Молокососы. Куда несутся? ― Думаю, сердцами Габи и Фалько взрослее, чем кажутся. Жить торопятся ― это правильно, не то что когда-то мы с Эр… Микаса замолчала, мысленно отругав себя за ненужные сантименты. Ни к чему вешать на капитана её с Эреном старые проблемы, у него и своих хватает. Но вместе с тем разум больно жалила мысль: он до сих пор ничего не знает. Как Леви отреагирует на новость о возвращении Эрена? Микаса была уверена, что совсем не так, как Армин. По вине Эрена капитан лишился всего и, вероятно, спит и видит, как прописать «сопляку» сотню смачных ударов ногой. ― Остановись, ― внезапно попросил он её после недолгого молчания. ― Хочу… хочу навестить нашего засранца, ты не против? ― А как же обед? Вы говорили, что голодны. ― Подождёт. Мне свидания с мёртвыми давно милее свиданий с обеденным столом. — Леви вскинул голову, встретившись с Микасой взглядом — потускневшим за годы и печальным, пронзительным, всё понимающим. Леви не заслуживает этого глупого спектакля. На плечи Микасы легла тяжесть непрестанной лжи всем вокруг. Она так устала! Жгучий стыд пронзил всё её существо, и она зарыдала ― протяжно, захлёбываясь, словно ребёнок. Капитан терпеливо ждал, когда Микаса закончит, решив, что её просто накрыло из-за упоминания об Эрене. — Простите, но мы не пойдём на могилу, — прогнусавила она, утирая мокрый нос, — мне нужно кое в чём вам признаться. Признаться — словно в преступлении. Может, так оно и есть. Оставшийся путь до дома пропитался тревогой, монотонный стук колёс инвалидной коляски на мостовой казался зловещим, а городская пыль противно оседала на липкой от пота коже. Надо отдать Леви должное: он никогда не лезет в душу и не гонит события; до самого порога капитан ни разу не поторопил Микасу, не вынудил выложить карты на стол манипуляциями и требованиями — понимал, что ей нужно наскоро состряпать план спонтанного откровения. Её рассказ был сбивчивым и долгим, Микаса постоянно извинялась, словно испытывала вину за то, что любила человека, погубившего мир, да ещё и укрывала его от «заслуженного воздаяния». Изумлённое лицо капитана, полное горечи, окончательно добило её, но Леви долго не мог подобрать слов, ясно описывающих его состояние. Зато когда он наконец заговорил, у Микасы отлегло: Леви выдал именно ту реакцию, на которую она рассчитывала. — По башке тупой настучать ему мало, — сварливо процедил капитан. — Наворотил херни и живёт здесь как ни в чём не бывало. Мог бы рожу друзьям показать хоть разок, так нет — трусливо прячется за твоей юбкой. Сопляк! Микаса не отговаривала, не спорила. Разве имеет она право возразить ветерану, потерявшему всё? Пусть ворчит, хуже не станет, да и она давно не пятнадцатилетняя девчонка, изобретавшая перед сном способы расправы над «зазнавшимся коротышкой». — Если вы не хотите его видеть, я не буду наст... — А я разве сказал, что не хочу? О нет, я ещё как хочу его видеть! Уж поверь, мне есть что сказать этому оболтусу... Оболтусу...— грустно повторил Леви. — Оболтусом он был очень давно. Кем он стал потом, я не знаю. Охваченный яростью Леви позабыл, как ещё пару часов назад был готов ехать голодным на могилу Эрена. Ведь жизнь не имеет значения — только смерть. И пока не придёт конец, злиться можно сколько угодно. Леви злился. Теперь он мог «столько ему наговорить», как и хотел. И он обязательно наговорит. Грёбаный мальчишка! Извратил все советы и наставления, что Леви когда-то ему давал, пустил в топку своего отчаяния и поспешности столько невинных жизней, чтобы что? Чтобы сделать из друзей героев войны, а самому преспокойно сдохнуть как мессия? Хорошая взбучка ― лучшее лекарство для Эрена. Леви злился. За обеденным столом, где не съел ни кусочка. Злился, пока Маттео рассказывал о хороших продажах в мебельном магазине. Злился, когда умывался перед сном. Но заснуть так и не смог. Ему начало казаться, что он Эрена и видеть больше не желает, но запланированную Микасой на послезавтра встречу отменить не решился: неудобно, она так старалась ради него. Ладно, вырвет сопляку с корнем длинные патлы и успокоится. Утром в спальне игриво плескалось солнце, бросая робкие лучи на белоснежный воротничок рубашки Леви. Из окна открывался дивный городской пейзаж. Снаружи доносились детский смех и гомон прохожих, убаюкивающий цокот копыт, шум колёс ― песнь отвергнувшей его родины. Отныне он лишь её гость, а не любимый сын. Сморгнув дрёму, Леви зевнул, проклиная бессонную ночь. Сегодняшний день вдруг почудился ему крохотной иллюзией, запертой в замочке детских ладоней; сквозь щель между выпачканными пальцами просачивался тот же свет, что расплескался по комнате. Покой. Печаль. Возня на первом этаже, в прихожей. Голос Микасы, голос Маттео и голос… Нет, наверное, послышалось. Не может это быть тот голос. Леви ворчливо откашлялся, перебирая в голове вереницы заготовленных фраз. Наконец-то он выскажет в лицо этому недотёпе всё, что думает. Шаги на лестнице. Неуверенные. Замерли. Вновь раздались. Скрип двери. ― Да не бойся, не прибьёт он тебя, ― увещевала гостя Микаса. На пороге замялся смущённый дылда ― лицо до боли знакомое. Хитросплетение неуклюжести и стати: такую странную очаровывающую мешанину редко в ком сыщешь. Разве что… ― Доброе утро, капитан Леви. Безыскусно и искренне. Совсем как тогда. Совсем как мальчишка — невинно, с застенчивой дрожью. «Капитан, простите, я сделал неправильный выбор…» Три пальца правой руки вцепились в подлокотник. Леви сощурился, напрягая мышцы лица, чтобы… Нет, вовсе нет! Он и не собирался. ― Давно не виделись… Эрен. ― Язык Леви безвольно вытолкнул наружу слова, будто корки горелого хлеба, что он воровал ребёнком в Подземном городе. Он всё ещё искал по закоулкам разума приготовленные обвинения. Искал по стенам взглядом. Искал по внутренним карманам, но их там не было ― лишь чистый платок, который он не жалея отдал бы этому балбесу, чтобы вытер под носом кровь. «Капитан Леви, мы с Ханджи сегодня допоздна!» «Капитан Леви, я убрался в гостиной». «Капитан Леви, вы сегодня долго с рапортом. Может, чаю?» Капитан Леви ― сшитый из лоскутов, словно кукла, символ войны. Печать стежков через половину лица. Тонкая сеточка трещин на сухих плотно сжатых губах. Весь целиком ― глубокий порез. По вине проклятого пацана. Но сердце, упрямое… Сердце трещало по швам и выло: «Старый кретин, ты один виноват: недоглядел, не нашёл нужных слов для него — потерянного ребёнка без родителей и опоры. Такого же, как ты сам». Эрен что-то говорил. Должно быть, сотни извинений и самоуничижительных тирад. Леви не слушал. Даже не видел его перед собой. Он видел резвого парнишку в зелёном плаще, с юношеским пафосом бьющего себя по груди кулаком, слишком буквально понимающего вычурный обет отдать своё сердце. Кружево лучей заплелось на отливающих медью волосах Эрена. «Капитан, поужинаете с нами?» «У вас усталый вид. Вы вообще спали?» Взъерошенные на макушке пряди, решительный блеск огромных глазищ, нелепая ласковая улыбка, вопль отчаяния, яростный крик. Непутёвый дурень! Но он его непутёвый дурень. Как и все те дети, которых Леви потерял. ― Лучше поговорим завтра, ― бесцветно бросил капитан, отвернувшись к окну. ― Простите. ― Эрен склонил голову. ― Наверное, вам омерзителен один мой вид и… ― Я не знаю. Не знаю, что тебе сказать. ― Приходи завтра, ― мягко сказала Микаса. ― Капитану просто нужно время, чтобы осознать. Я вывалила ему новость о тебе как снег на голову. Снова сбивчивая болтовня. Шорохи, скрипы, щелчок дверной ручки. Снова тишина. Снова одиночество. Звук секундной стрелки. Солнце клонилось к закату. Микаса несколько раз звала Леви к столу. Стемнело. На улице зажглись фонари. По коже щёк скатилась горячая влага. Столько всего навечно загублено. Ему не вернуть тех, кто был дорог, не вернуть минувшие дни. Слеза за слезой. Трепетный всхлип. «Неужели две тысячи лет история мира шла лишь к тому, чтобы во имя спасения людей девочка отрубила голову мальчику, которого любила больше всего на свете? Человеческий род настолько уродлив? Неважно. Забудь. Всё уже случилось. Ты никого не вернёшь. Но то, что будет завтра, полностью в твоих руках. Мальчик и девочка снова вместе. Так почему бы просто не помочь им сделать первые шаги навстречу друг другу? Ты же только этим и занимался ― подтирал сопли чужим брошенным детям. Ничего не изменилось, выполняй свой долг, капитан».       — Мне жаль, что вчера так нелепо получилось, капитан. Я расстроил вас своим присутствием. — Меня расстроило, что я не высказал заранее приготовленных долгих обвинений и не врезал тебе по роже. Этим утром Микаса позвала Эрена на прогулку с Леви. Они по очереди катили инвалидную коляску вдоль набережной и делились всем, что с ними происходило последние полтора года. ― Рад, что вы передумали, ― с пониманием ответил Эрен, ― я очень тоскую по друзьям. Но мне до сих пор стыдно посмотреть им в глаза, потому и не решился никого навестить, пока был в Марли. ― Я именно поэтому и передумал: решил, что мои упрёки больше не имеют смысла. Думаю, ты и без меня построил в своей башке идеальную тюрьму с пытками и унижениями, не хочу быть в ней надсмотрщиком. Леви неотрывно глядел на их отражение в глянцевой воде канала, переливающейся золотистыми солнечными бликами. Сегодня он чувствовал себя разомлевшим и спокойным, возвращаться мыслями к вчерашним тревогам вовсе не хотелось. ― И хорошо, что сальные патлы состриг, ― добавил капитан после некоторых размышлений, ― терпеть не мог этот твой убогий видок пройдохи из наркопритона Подземного города. Эрен с Микасой переглянулись и звонко рассмеялись. Леви чутко вслушивался в эту переливчатую мелодию счастья своих детей и позволил теплу проникнуть в уязвимое сердце. ― Разверещались-то… Голова сейчас лопнет. Леви посмотрел через плечо и заострил внимание на том, как Эрен бережно убрал за ухо Микасы выбившуюся из хвоста прядь. Одобрительно хмыкнув, он едва заметно улыбнулся. ― Я слышал, Фалько сделал предложение Габи. ― Голос Эрена сделался веселее и легче. ― Ага, с ума меня свести решили. Но это ладно, я больше за потенциальные траты переживаю: Габи если губу раскатает, весь следующий месяц будем землю жрать на обед и ужин. Хорошо хоть в чайной доход надёжный, выплывем как-нибудь. ― Глядите, лавка мороженщика! ― с детской радостью воскликнула Микаса. ― До сих пор не могу привыкнуть, что на Парадизе мороженое стало таким популярным… Пойду быстренько возьму на троих, пока всё не раскупили, а то там такая толпа. Она взвесила в ладони кошелёк, после чего поспешила к торговцу, стоящему под зонтиком в окружении горстки покупателей. Самостоятельно покрутив колёса, Леви развернул коляску и посмотрел на заворожённо глядящего вслед Микасе Эрена. ― И что ты намерен со всем этим делать? ― загадочно спросил капитан. ― Будешь до конца своих дней стоять и пялиться на неё как осёл? ― Чего? ― Эрен растерянно выпучил глаза и приложил к шее ладонь. ― Тц! Что точно стабильно в этом мире ― ваш один на двоих кретинизм в любовных делах. Но готов дать на отсечение оставшиеся пальцы правой руки, ты не станешь сидеть сложа руки, пока твоя девчонка строит новую жизнь с другим мужиком, я прав? Слова Леви смутили Эрена. Ему впервые за полтора года стало как будто совестно за то, что на самом деле он и не пытался вернуть Микасу. Он не сомневался в правильности своего выбора, так почему былая уверенность треснула именно сейчас? Дело в постановке вопроса? В эффекте схваченного матерью за холку котёнка? Чёрт его разберёт! Хотя Эрену всегда казалось, что быть никчёмным слабаком при капитане как-то непочётно: достоин ли он тогда быть в Отряде Леви? ― Мы с ней… я… Всё слишком сложно. ― Может быть. А может, всё столь же просто, как дышать или гадить. Прости, что говорю в лоб о столь личном. Наверное, я просто ищу способ справиться с одним из бессчётных ночных кошмаров, доставшимся мне в подарок после войны. ― О чём это вы? ― Когда в разгар битвы Микаса решилась убить тебя, я был рядом — пробил зубы твоего Колосса «громовым копьём». В образовавшейся дыре я увидел, как она отрубила тебе голову, а потом… ― Я понял, ― оборвал капитана Эрен и крепко стиснул руки в кулаки. ― Ты ещё и помнишь это? Какая мерзость… В общем, я хотел сказать, что представившийся вам шанс невероятен. Я был бы спокоен и рад, если б вы оба правильно использовали его, став наконец-то счастливыми, и всё такое. ― Леви повернул голову и увидел возвращавшуюся к ним с угощением Микасу. ― О, несётся обратно: улыбка от уха до уха. Не вздумай только всё просрать, не то пальцы отдавлю коляской. ― А… так точно! ― на автомате буркнул Эрен. Растрёпанная и лучезарная, Микаса подбежала к ним и всучила одно мороженное Леви, а второе протянула Эрену. ― У торговца вафельные рожки закончились, пришлось купить всего две штуки. Но мы можем съесть с тобой одно напополам. ― Микаса с нежностью поглядела Эрену в глаза, и её вытянутая рука дрогнула от волнения. ― Ой! Она заметила, что подтаявшее молоко бесформенной жижей начало стекать с рожка по её кисти. Откашлявшись, она высунула язык и потянулась к испачканной коже. В этот миг, сам не понимая, откуда ему в голову залетели решимость и бесстыдство, Эрен дёрнулся с места и припал к сладкой молочной дорожке одновременно с Микасой. Его напряжённый язык сцепился с её языком. Горячо, мокро. Страшно. Безумие. Он на это рассчитывал. Микаса испуганно простонала, отстранилась, вытаращив блестящие глаза, и накрыла ладонью рот, после чего издала неловкий смешок, пытаясь разрядить повисшее в воздухе электричество. В зрачках Эрена мерцали те же искорки-черти, что и год назад, когда он ел землянику с её рук, на губах играла та же фальшиво невинная улыбка. Он взял мороженое, несколько раз облизнул и вернул назад. Микаса сделала то же самое, после чего заботливо поднесла рожок к губам Эрена. Они делали это снова и снова в бессильной попытке утолить голод по прикосновению, случившемуся несколькими минутами ранее. Леви же созерцал развернувшееся представление с некоторым скепсисом и явным одобрением: «Хитрая морда, послушался-таки. Молодец, сопляк». ― Ребятня, ― монотонно протянул он. ― Надеюсь, вы в курсе, что это не романтично, а мерзко? Они лишь снова по-детски хихикнули на его замечание. Капитан видел, что Эрен и Микаса на пределе, в шаге от того, чтобы их долгожданное общее счастье родилось из катастрофы. Если они не будут осторожны, то начнут винить себя за несдержанность или даже хуже ― пожалеют о содеянном. За ужином Леви много думал, пока наблюдал за Микасой и её мужем да ковырял вилкой мясное рагу с картофелем. Не слишком ли много он на себя взял? Правильно ли, что он хочет помочь Эрену и Микасе? Что если они решили идти разными путями, несмотря на сильные чувства? «Я как наивный сентиментальный старик стал. Вдруг только всё испорчу своими недосоветами? У Микасы крепкий брак, а этот парень заботливый муж. Но мне рядом с ними до зевоты тоскливо. Она сегодня была другая рядом с Эреном — чуть ли не изнутри светилась. Да и балбесу страстная решительность к лицу... Нет, я, наверное, и вправду сентиментальный старик и вижу то, что хочу». Когда после трапезы Маттео собрал грязную посуду и отнёс на кухню, капитан решился заговорить: ― Он так много вещал о планах на рождение детей, что мне стало жаль его. ― Жаль? Почему? ― Микаса сделала вид, что ничего не понимает. ― Ты знаешь, ― раскусил её Леви. ― Фамилию его тоже не взяла ― стала с ним семьёй наполовину. Держу пари упрашивать тебя стать госпожой Йегер точно не пришлось бы. Микаса виновато склонила голову и натянула шарф на кончик носа. ― Не знаю, почему так получилось. Маттео дал мне семью, о которой я всегда мечтала, относился с пониманием… Но как только дело дошло до обсуждения детей, мне вдруг стало страшно. Страшно, будто я не свою жизнь живу. И с тех пор, как Эрен вернулся с того света, этот страх всё сильнее, что бы я ни делала и как бы ни старалась быть хорошей женой. Какие уж тут дети? ― Надеюсь, ты держишь это под контролем. Иначе придётся много сожалеть. ― Не переживайте за меня, капитан. Знаете, после того, как на остров из Марли завезли эти… «резинки»… всё стало гораздо проще. И удобнее. Микаса не решилась добавить, что с возвращения Эрена на Парадиз в её день рождения у них с мужем и близости практически не было. ― Да уж, какие же мы раньше были дикари… ― Леви издал добрую усмешку. ― И всё-таки я вот что хотел сказать: будь осторожна в своих желаниях, но не губи их в зародыше. Мне кажется, что происходящее сейчас слишком важно для тебя. Для тебя и этого твоего дурня. Пожалуйста, сделайте в этот раз всё правильно.

***

Всю следующую неделю Микаса не виделась с Эреном: он был слишком занят обустройством участка своего дома и на работе, хотя один вечер для прогулки с Леви по городу он всё-таки нашёл, потому как капитан настоял на встрече. Для неё же разлука была возможностью остаться наедине с новой порцией сомнений и спокойно их обдумать. Каждый раз возвращение Эрена было подобно концу света, рушившему до основания самообман, который она щепетильно возводила, дабы защитить свою новую жизнь. Слова капитана заставили Микасу сомневаться, правильно ли она поступала. Это было страшно, невыносимо, вынуждало ломать то, во что было вложено столько сил. Итог оставит кого-то с разбитым сердцем, итог разнесёт в клочья уютную сонливость дней. Но разве оно не стоит того? «Я всё решила?» ― спросила себя Микаса, прихорашиваясь перед зеркалом. Хлопковое розовое платье без рукавов: без излишеств, простого кроя, но изящно подчёркивающее талию и грудь. Микаса нравилась себе самой. Значит, ему тоже понравится. Июньский день был в самом разгаре ― бархатный, тёплый, не предвещающий дождя. Шею и руки обдавало ветерком, идти было приятно и легко. Она любила эту дорогу. Она бежала по ней во снах. К своему настоящему дому. К своему драгоценному человеку. И когда при встрече лицо Эрена озарила широкая улыбка, Микаса едва не разрыдалась от счастья. Растрёпанный, весёлый, испачканный землёй и травяным соком он показывал ей выкопанные с корнем цветы, принесённые с лесной опушки: одуванчики, незабудки и колокольчики. — А то вокруг только клевер да лютики, хоть какое-то разнообразие будет. Садовод из меня, конечно, препаршивый, но вдруг приживутся. — Эрен почесал затылок и поджал губы. Затем плюхнулся на колени и аккуратно разместил островочек с незабудками на заранее подготовленном месте. Микаса опустилась рядом, накрыла ладонями кисти Эрена и вместе с ним присыпала корни цветов рыхлой почвой. Не переставая улыбаться, он отблагодарил её ответной лаской и дотронулся до щеки Микасы, оставив грязный земельный мазок. Касаться. При любом удобном случае. Негласное правило, которое они прилежно соблюдали из-за невозможности быть до конца честными в своих желаниях. Касаться ― неважно, мимолётно или в открытую. Чтобы хоть немножко, хоть на миг… Эрен всё ещё не сводил с неё взгляда. Аккуратно вытащив за стебелёк одну из только что посаженных незабудок, он вплёл её в волосы за ухом Микасы. «Влюблённый дурак и даже не скрывает этого. Как странно, как незнакомо! Вот бы ещё прикоснулся. Вот бы ещё прикоснуться. Только как-нибудь так, чтобы хватило, но как? Есть ли такое прикосновение к Эрену, которого мне будет достаточно?.. Ноги немеют. Как глупо. Я хочу его...» Она посмотрела наверх и глубоко вдохнула. По небу лениво ползли облака. До чего скучно! До чего обычно! Чёртовы скучные облака понятия не имеют, что разгоралось в её душе. Бесстыдство! Безрассудство! Поспешность и пылкость! Ну кто бы по ней догадался? По ней ― тихой, мрачной Микасе, у которой из основных задач только рубить шеи титанам да защищать спесивого мальчишку. Разве с таким лицом можно быть способной на нежность, на вожделение? Так её боевые товарищи, должно быть, думали. Микаса и сама считала себя такой бо́льшую часть жизни. Теперь почти позабыла, каково это. К своему потрясению, она осознала, что изменилась без Эрена ― не для него и не из-за него. Но эта новая, взрослая Микаса словно полюбила его сильнее, чем прежде. Возможно, мрачная девочка из прошлого осудила бы свою переменившуюся любовь, не поняла, не приняла бы её. «Та мрачная девочка ни черта не понимала», ― подумала Микаса и вспомнила неудобный разговор с капитаном Леви, состоявшийся неделю назад. В тот вечер они ещё долго беседовали на веранде. ― Знаете, я раньше не понимала, что значит «отпускать любимых». В юности мне казалось это идиотским противоречием, абсурдом. Ну как это отпустить? Бросить? Забыть? Я не понимала, пока не отпустила… Отпустить ― оказывается, позволить быть собой, можете себе представить? ― Она нервически усмехнулась. ― Несправедливая ловушка. Но ведь это правда: любить ― значит принять таким, какой есть. А если держишь в неволе, видимо, любишь собственную выдумку, а не человека. ― О чём ты думаешь? ― вывел её из забытья голос Эрена. ― О чём я думаю? ― отстранённо пробормотала Микаса, вглядываясь в зелень беспокойных глаз напротив. ― Ни о чём важном… Посмотрев вдаль, она увидела медленно надвигающиеся тучи. Эрен поднялся с земли и стал собирать в кучу садовый инвентарь рядом с небольшим булыжником. ― Приволок вчера этот камень с реки, ― пояснил он деловым тоном, ― хочу положить несколько штук таких рядом с кустами роз, которые недавно высадил с задней стороны дома. Мне кажется, будет красиво. ― Обязательно потом взгляну. Выдохнув, Эрен схватил под мышку инструменты, а на плечо с противоположной стороны водрузил булыжник. «Зараза!» ― выругался он себе под нос, округлив глаза от тяжести. ― Помочь? ― ненавязчиво спросила Микаса. ― Не-не-не! Всё в порядке! Мне не тяжело, ― процедил Эрен, выдавив глупую улыбку. ― Положи хотя бы инструменты, потом перенесёшь, иначе надорвёшься. ― Сказал же, мне не тяжело! Он упрямо двинулся к дому, стараясь не пошатываться. ― Эрен, у тебя больше нет регенерации или силы титана: если ты тут растянешься у меня на глазах, потом до гроба будешь «смывать свой позор» и лечить грыжу. Тебе это нужно? ― Да сколько можно нянчиться со мной?! ― гаркнул он и, споткнувшись, полетел вперёд. Его имя застряло у Микасы в горле. Она не дёрнулась с места, хватаясь за сердце, не испугалась до дрожи в ногах. Просто глядела на Эрена с ничего не выражающим лицом и благодарила удачу, из-за которой её горе-любовь не накрыл себе голову проклятым булыжником и ничего не сломал. Кажется. «Проклятье! Больно…» ― тихо скулил Эрен, хватаясь за ушибленные места. Микаса спокойно подошла к нему и склонилась, упёршись ладонями в колени. ― Милли всего-то не наплевать на тебя, постарайся её понять, ― воспроизвела она то, что подслушала в свой день рождения. ― Ага, вот сейчас самое время смеяться и передразнивать, ― капризно прошипел он. ― И я вообще-то Эрику это говорил, а не тебе, нечего тут… ― А лучше б себе сказал… ― Лицо Микасы потемнело от гнева. Она покачала головой и издала приглушённую отчаянную усмешку. ― Зачем ты опять это делаешь? Сколько можно уже упрямого ребячества? Даже боюсь представить, сколько раз ты говорил мне гадости или молчал о самом важном по этой тупой причине… Ну как ещё я должна объяснить, что бравады и геройства нужны тебе одному, а мне не нужны были никогда?! Мне просто нужен был ты. Таким, какой есть. Грозовая туча подкралась к крыше дома Эрена. Прохладный ветер закачал стебельки свежевысаженных цветов и трав. По плечам Микасы опустился каскад мурашек. В тишине раздавались десятки жужжаний насекомых, шелестела листва у кромки леса. Но Эрен не мог произнести и слова. Нужен. Ей. До чего упоительно! И странно. Ему не открылась великая тайна, не прозвучало ничего, о чём он и сам не знал. Но это прозвучало. Сладко. Страшно. Слишком страшно. Он должен открыться в ответ? И ради чего? Что дальше? Она уйдёт от мужа, а он забудет свои грехи? Нет... Спрятаться. Уйти с головой в песок. Так хотя бы понятно, хотя бы привычно. Эрен запер смущение в сыром подвале своего разума, отвернулся и принялся собирать разбросанный инвентарь, давясь обидой и злостью. Он несколько раз беззвучно открывал рот, но тотчас сжимал челюсти, заглушая всякий порыв начать взрослый разговор. — Ну давай, говори уже, что ты там хочешь сказать… ― проворчала Микаса, заметив его нескладные попытки. ― Я ничего не хочу сказать. «Мы никогда не научимся», ― в отчаянии решила Микаса. С мужем всегда было проще. Маттео не вёл себя как ребёнок и первым выходил на диалог. Чувство вины захлестнуло её с ужасающей силой: она думала о том, как разрушить свой брак, но ради чего? Ради угловатых, полных неизвестности и недосказанности отношений из прошлого? Глубокий вдох. Долгий выдох. «Нет, это не всё, что определяет нас с Эреном. Я ещё поборюсь за нашу неуклюжую, осиротевшую и временами зубоскалую, пропитавшую меня до костей любовь». — Не хочешь сказать? Или не можешь? ― не сдаваясь, продолжила Микаса. ― Это не так уж страшно вообще-то. Мой муж однажды произнёс мудрейшую вещь: за слова не нужно платить — бери да пользуйся на здоровье! Грёбаный «её муж»! Грёбаная «её жизнь», в которой ему нет места! Эрена словно толкнули с обрыва. Ярость впрыснула в подсознание жгучий яд, и он разнёсся по венам, уничтожая все прочие чувства. Эрен сверкнул на Микасу глазищами, поднялся и поглядел в упор. — Да что ты, в самом деле? — Он не слышал, как едко и отвратительно зазвучал его голос. Эрену чудилось, что он стоит на марлийском холме, у лагеря беженцев, и вновь задаёт ей роковой вопрос, на который Микаса не смогла найти честных, расставляющих всё по местам «бесплатных слов». — Что ж, наверное, стоило помереть, чтобы ты это поняла! Её лицо сделалось бледным как полотно. Микаса зажмурилась и подавила бесполезную ярость. Впервые за долгие годы она не слушала грубые слова Эрена ― они не говорили ровным счётом ничего ― зато слушала дрожь его обиженного голоса. Сделав над собой усилие, Микаса приложила ладонь к груди Эрена и снова посмотрела ему в глаза, чтобы поймать в них изумление. Бешеные удары сердца тоже были красноречивее жалких слов. — Вот оно что. Я догадываюсь, что ты сейчас делаешь. Упёртый баран! Вечно ляпнешь что-нибудь, а потом рыдаешь в углу, мечтая изничтожить себя... Я понимаю, проще отвергнуть дорогих людей, чтобы «причинить меньше боли», хотя это обычный эгоизм. ― Её глаза заблестели от влаги, но Микаса запретила себе слёзы. ― Хочу, чтобы ты знал, мне было гадко и горько, когда ты назвал меня рабыней и сказал, что ненавидишь. Я почти поверила в этот бред, но Армин с Жаном вовремя отрезвили меня. Готова поклясться, от стыда ты хотел выдрать с корнем свои чёртовы длинные волосёнки. Манипулировала. Играла тем же оружием, которым он когда-то надеялся оттолкнуть её и Армина. Пожалуй, это даже честно, решил Эрен. Но её стойкость лишь распалила его безрассудную злость. Он завидовал её здравомыслию и с ещё большей силой чувствовал, что по-прежнему не достоин Микасы. ― Интересно, в нашем случае по уровню оскорбления «рабыня» выше или ниже, чем «семья»? ― съязвил Эрен. — У тебя плохо с воображением. Вообще-то семья — это не только братья, сёстры и родители, но и, не знаю, муж, например! Прогремело. На их разгорячённые головы пролился дождь. Эрен и Микаса в растерянности изучали друг друга, прощупывали границы дозволенного. Они впервые вышли из тени уютных ракушек и пытались говорить о своих чувствах прямо, словами ― делали то, что у них получалось хуже всего. — Кажется, у нас проблема, — обессиленно резюмировала Микаса. — Кажется, да. ― Эрен потупил взгляд и устремился обратно вглубь своей личной тюрьмы. ― Наверное, тебе не стоит больше сюда приходить, я причиняю слишком много неудобств и разочарований. Да и вряд ли это по душе твоему мужу. Ей бы впору отплатить той же монетой: сказать, что забудет его имя и станет счастливой с другим мужчиной. Но Микаса никогда не играла по правилам Эрена. Она желала не уйти, а говорить, и это было сродни падению в пропасть под тяжестью сломанного УПМ: она никак не могла выпустить трос, чтобы зацепиться хоть за что-нибудь, и пальцы продолжали бесконтрольно жать на спусковые крючки рукояти. ― Не смей… ― Её губы задрожали от обиды. ― Не смей опять это начинать… Я тебе не собака на привязи, которую дворовый хулиган может погладить, ударить, а затем снова погладить. Ты то позволяешь приблизиться, то отталкиваешь меня по каким-то надуманным причинам, даже не потому, что тебе этого правда хочется. Как же достало! Ответь, кто я ― собака на привязи? Рабыня, чёрт побери?! Кто я для тебя? Эрен, казалось, не дышал. Он был восхищён её силой. И этой же силой был раздавлен. Им завладели оторопь и пронизывающий насквозь стыд. Так было заведено: Микаса сохраняла хладнокровие, чтобы сдержать напор Эрена, иначе их отношения рухнули бы к чертям. Но она растоптала даже эту хрупкую условность, на которой, как думал Йегер, держалось всё. ― Ну что ты молчишь? ― не унималась она. ― Неужели дошло? Дошло, как подло переложить ответственность на одного из двоих, как сложно ответить, что «ты ― всё-всё на свете». «Любовь всей жизни»? «Семья»? Это просто не уместить ни в одно существующее слово! ― Микаса прижала к груди сжатые в кулаки руки. По её лицу стекала дождевая вода. ― Ты, конечно, можешь прятаться здесь в самоуничижительном одиночестве хоть до смерти, если это в самом деле твоё желание. Если тебе в самом деле всё равно, что я замужем за ним, а не за тобой… Она накрыла ладонью рот, испугавшись себя самой. Микаса не могла остановиться и выливала из переполненного до краёв сердца то, что держала в себе целую бесконечность. Но вместе с лихорадкой в ней удивительным образом теплилось спокойствие: она сделала всё, что было в её силах. Она сражалась с Эреном и не убежала, поджав хвост. Она любит его ― пусть услышит! И пусть он делает с этим что хочет. Задрав подбородок и гордо расправив плечи, Микаса молча обступила Эрена и направилась к дому. Пусть делает что хочет! Дурной, упрямый мальчишка. ― Микаса! ― робко раздалось за её спиной. ― Куда ты в такой дождь?! Она не обернулась и ускорила шаг. Пусть делает что хочет! Маттео встретил её дома мягким пледом и чашкой горячего чая, после чего долго причитал, что стоило хотя бы зонт взять. Ей было всё равно и в то же время совестно перед ним. Микаса выходила из дома с мыслью, что их браку осталось недолго, что она готова поставить всё на то, чтобы вернуть себе свободу жить своей настоящей жизнью. В ночной тиши она обливалась слезами, продолжала обвинять Эрена в бесхребетности и нерешительности. «Полчища тараканов в его голове подобны Дрожи земли: губят всякий здравый порыв», ― с насмешкой думала Микаса, глуша в себе боль, и стиснула ткань наволочки. Её разбудили неугомонный щебет птиц и яркий солнечный луч. Проснувшись посреди бескрайних полей, она обнаружила на себе солдатскую форму с крылатыми нашивками. Испугалась и провела рукой по волосам ― короткие, как в первые годы службы. Кругом ни души. Лишь бабочки да шмели резвились в траве, перелетая с цветка на цветок. Невозможно. «Это всего лишь сон, сейчас я открою глаза», ― сказала себе Микаса. И вдруг увидела впереди своего Эрена ― такого же юного, как она: он мечтательно созерцал дивный летний пейзаж, его волосы и полы форменной куртки колыхал тёплый ветерок. Привычный. Родной. Обнять бы его крепко-крепко и никогда не отпускать! Словно ощутив чужое присутствие, Эрен развернулся и направился к Микасе, опустился подле неё на колени и повесил голову. ― Прости меня! ― трепетно выговорил он. ― Я трус и дурак. Сколько бы ни ломал башку, никак не могу понять, за что ты меня любишь. И вместо того, чтобы быть нежным, добрым, я опять наплёл кучу гадостей… Опять отравляю себя завистью. Ты во всём лучше меня! Всегда была. Ну почему? На кой чёрт я тебе такой придурок сдался? И вцепился обеими пятернями в волосы на макушке, завыл, как зверёныш. «Это точно происходит лишь в моей голове?» ― спросила себя Микаса. Она не могла смотреть на то, как он мучает себя. Подавшись вперёд, обняла и позволила лить слёзы на её плече. Если б он только мог понять, что ей никогда это не было в тягость, что она не считала его слабаком, рыдай он хоть в три, хоть в десять ручьёв. ― Помнишь, что я однажды сказала тебе? Ты научил меня жить, показал борьбу и смысл всего. Слабые люди просто не способны на подобное. И я шла за тобой, потому что хотела. Потому что это был мой выбор. Шла ради себя. Для меня ты всегда оставался сильным и мужественным, неважно нёс ли здоровенный валун на своих плечах титана или вопил во всё горло из-за неудач. Микаса гладила Эрена по спине, тёрлась щекой о его лоб. И тут он вырвался из её объятий, бросил затуманенный взгляд заплаканных глаз и повалил Микасу на спину, припал горячим ртом к её губам и стал целовать ― жадно, неумело и пылко. Всхлипывая, пускал в ход и язык, и зубы. Дурень. До чего с ним хорошо! Микаса не пыталась унять его жар, осторожно направляя в удобный ритм неказистые движения алчущих губ. Пусть остаётся собой, пусть любит её так, как хочет. Долго-предолго. Чувствовать на себе тяжесть его тела было приятно. Трава щекотала их раскрасневшиеся щёки. Прервавшись и тяжело задышав, Эрен рассмеялся. ― Это было отвратительно, да? ― Настолько, что я хочу этого отвратительного до конца наших дней. — Она смутилась и спрятала румянец щёк за складками шарфа. — Чушь какая!.. ― с улыбкой проговорил он в заложенный нос. Затем выдохнул и коснулся лбом её лба. ― Решил вернуть тебе наш первый поцелуй. Наверное, ты хотела, чтобы он случился, когда мы были такими, как сейчас. И снова поцеловал. Очнувшись, Микаса вытянула вверх руку, ловя зыбкий, ускользающий мираж. Не похоже на сон. Ей хотелось верить, что это было взаправду, хотелось что-то изменить. Она взяла с полки настенного шкафчика набор для стрижки, закрылась в ванной и срезала волосы до той длины, которую носила в пятнадцать. Необдуманный сиюминутный порыв. Она наконец-то что-то изменила! ― Куда шевелюру дела? ― поинтересовался пьющий чай в гостиной Леви. ― Так лето же, жарко с такой копной ходить, ― налету соврала Микаса, взяв из хрустальной миски капитана рассыпчатое печенье. Маттео похвалил её стрижку, когда проснулся, хотя новый вид жены был для него непривычен. Он нутром ощущал закрытость в её жестах, безразличие в словах. Вчера с ней что-то случилось, но возможные причины не шли на ум. Он уходил в мебельный с неспокойным сердцем и скверным предчувствием. Остаток дня Микаса занималась домашними хлопотами в нездоровом оживлении, ловя на себе вопросительный взгляд Леви. Когда солнце начало клониться к закату, он подкатил к ней свою коляску и заговорил со всей серьёзностью: ― Кажется, у тебя сегодня важный день, малявка. Так почему ты до сих пор здесь? Микаса не отмахнулась, не стала делать вид, что ничего не происходит. Переодевшись в выстиранное вчерашнее платье, она спешно отправилась по вызубренному маршруту. Вечернее марево неприятно облепило кожу, мошкара так и лезла в лицо. Сбросив обувь, Микаса нырнула в лесной пруд, не снимая одежды. Стало чуточку легче. В воздухе повис дурман нагретой еловой хвои. У раскисшего берега квакала лягушка, Микаса по-детски ткнула её в брюшко указательным пальцем. «Дурёха, теперь под платьем куча ила и речного сора, а в волосах застряла тина!» ― пожурила она себя, вылезая из воды. Рассудок плавился, едва не покинул её. Как только под ногами оказалась сухая почва, Аккерман немного пришла в себя и двинулась вперёд. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и на пригорке покажется хижина. Эрен сажал красные розы у фасада дома. Заметив вдалеке Микасу, он бросил своё занятие, вымыл лицо и руки до локтей с мылом, затем наспех переоделся в свежую рубашку. Собрав по дороге из спальни все тумбы и углы, он вылетел обратно на улицу, встав у порога как вкопанный, и нервно задышал полной грудью. Микаса всё приближалась. С милой короткой стрижкой, облепленная мокрым платьем, она была очаровательна. Сердце так и ныло, так и стремилось к ней. ― Я не отвлекла? ― давясь подступившими слезами, спросила Микаса, когда оказалась в нескольких сантиметрах от Эрена. ― Ничуть. ― Он махнул рукой на кусты. ― Завтра доделаю. Смутился. Сглотнул и виновато посмотрел на неё. ― Мне так жаль, ― буркнул Эрен, терзаясь чувством вины. ― Прости за всё дерьмо, что вчера наговорил тебе… Я нелепый, трусливый, грубый лжец. И совсем не умею быть нежным. ― Ещё как умеешь. ― Микаса сделала шаг навстречу и заключила в ладонях его лицо. ― Это мне стоило быть мягче и не требовать от тебя всего и сразу. ― Прекрати, ты не виновата. Эрен потянулся вперёд и невесомо поцеловал Микасу в висок, в бровь, в горячую скулу. Затем втянул ноздрями запах сырости её слепившихся волос, тяжёлый и густой аромат диких трав. На поле легла тень высоких елей, золотистый луч мазнул по деревянной стене хижины. Им всё это чудилось сном. ― Спасибо тебе. Спасибо, что вернул мне первый поцелуй, ― трепетно поблагодарила Эрена Микаса. И разглядела внутри его зрачков то, чего так желала: он понимал, о чём она говорила. ― Иди сюда, ― ласково прошептал он, опустившись на лавку и увлекая Микасу к себе на колени. ― Прости меня за всё, прости, прости, ― сбивчиво приговаривал Эрен, покрывая лёгкими поцелуями её лицо, губы, шею. Отбросив страхи и неуверенность, он наконец-то был с ней смелым. Микаса скинула туфли и стала потирать друг о друга пальцы ног, сжала покрепче бёдра, чувствуя, как ткань белья пропитывалась липкой влагой. Голова шла кругом. Забывшись, Эрен поцеловал Микасу глубоко, медленно — совсем не так, как целовал неуклюжим юнцом. Её трогательный незнакомец, её драгоценный! Она нетерпеливо захныкала и обвила обеими руками его шею. Эрен ответил ей тем же нетерпением и наспех стянул лиф платья Микасы, обнажив высокую пышную грудь. Мягкая, прохладная, покрытая бархатистым илом и песком, Эрен мял и гладил её тёплой широченной ладонью, хрипло постанывая в губы Микасы. Ей сделалось странно: она не узнавала в этом охваченном простым земным вожделением дьяволёнке своего Эрена. Неужели вот так просто? Как любой из мужчин? С самозабвенной похотливой радостью дорвавшегося мальчишки. Склонился, начертил языком влажную линию на молочно-белой коже, пахнущей терпкой горечью лесного пруда, и вобрал в рот тугой сосок, принявшись энергично посасывать и дразнить его. Пальцы Микасы зарылись в волосы на затылке Эрена. Он бормотал что-то невнятное сквозь ласки: «Моя, моя… Люблю… Хочу…» Может, ей это только слышалось? Его лицо поглотила зловещая тень, а шелковистые пряди на макушке отливали медью в торжественном обрамлении закатных лучей. Микаса хотела взять Эрена, отдаться Эрену, раздеться целиком и всю себя бесстыдно выставить напоказ. Чтоб он обожал её посреди спадающей духоты и сходил с ума. — Ещё, — прошептала она, — хочу ещё... Обхватила его кисть, направила под подол своего платья и сделала несколько крепких, но плавных движений, подсказывая правила игры. Эрен одёрнул руку, вцепился пальцами в бедро Микасы, весь напрягся и задрожал, не веря, что притронулся к её влажной раскрытой плоти. — Всё хорошо? — заботливо спросила она, смяв губами его взмокшую чёлку. — Слишком хорошо. Я так не привык, — сдавленно произнёс он. Забрать себе девчонку и всю ночь целовать между ног. Из уст Рудольфа это звучало проще, чем на деле. Эрену казалось, что ещё чуть-чуть, и он просто умрёт. Микаса сползла с его колен и села рядом, развернула Эрена к себе за плечи, чуть развела в стороны его бёдра и высвободила из брюк крепко стоящий член. С интересом оглядев и ощупав, она наклонилась и мокро процеловала его по всей длине. Эрен рефлекторно схватил Микасу за плечо и с благодарностью скользнул ладонью вверх, по изгибу шеи, очертил большим пальцем подбородок. — Сильнее! Пожалуйста... — умолял он её, обхватив руку Микасы и надавив крепче. Распределив выделившуюся на конце прозрачную влагу, она послушно взяла ритм и сделала так, как просил Эрен. «Её движения так умелы», — промелькнуло в его задурманенной голове. Не всё ли равно? У Микасы была своя жизнь, он — выбрал смерть. Но сегодня они выбрали друг друга, и только это имело значение. Залитый румянцем, взлохмаченный, захлёбывающийся сладостными всхлипами и частым дыханием, Эрен вызывал в Микасе всё больше покровительственного обожания. — Прости, что и я... не могу тебя... Я... — бормотал он будучи не в силах ублажить её в ответ и бухнулся затылком в стену. Что-то за гранью его понимания. Блаженство, никогда не имевшее к нему отношения. Эрен хорошо помнил свои застенчивые попытки самоудовлетвориться под одеялом в казарме, но это и близко не походило на то, что он чувствовал сейчас. В ту пору ему было стыдно заходить слишком далеко даже в собственных фантазиях. Микаса была в них самой частой гостьей, но он никогда не мог отдаться ей, не мог представить, как это происходило бы в действительности. Теперь он кричал, отбросив всякий стыд, подгоняя движениями бёдер желанную разрядку. Так открыто, незатейливо: Эрен совсем не умел играть в контроль над удовольствием и простодушно сдался ему в плен. Микасе не пришлось долго трудиться. Его тело несколько раз содрогнулось, и по её пальцам начало стекать густое семя. Если б не блаженство, Эрен рассмеялся бы над собой: у него на зубах скрипел песок из пруда, а Микаса вытирала его пах и свои руки подолом платья. Да и к чёрту! Он притянул её к себе, усадил обратно на колени и с благодарностью целовал. Микаса пообещала себе запомнить его таким. К её изумлению, Эрен не разлёгся в бессилии на лавке, а привлёк Микасу теснее и предпринял ещё одну упрямую попытку приласкать её. Ему больше не хотелось оставаться неопытным мальчишкой, хотелось быть чутким и решительным любовником. Хотелось отдать что-то взамен. — Ты никогда не сдаёшься, и вправду же... — Микаса восхищённо улыбнулась. — Скажи, как я могу сделать тебе приятно? Сон наяву. По её щеке скатилась крупная слеза, Микаса жалобно шмыгнула носом и изо всех сил сжала волосы на его затылке, тихонько проскулив. — Приятно — это когда с Эреном. Он свёл к переносице брови и невинно захлопал ресницами. — О... Я польщён... Только вряд ли этого в самом деле достаточно. — Ты даже представить себе не можешь! — Микаса печально рассмеялась. — Прости, что реву. Я, должно быть, всё порчу. — Ты ничего не испортила! Перестань, всё хорошо. Лучше поцелуй меня и покажи, что я должен делать. Она поцеловала его в шею, мысленно скрепив окровавленными стежками роковую линию клинка. Затем прижала к себе указательный и средний пальцы Эрена, надавила чуть ниже лобка и стала подбирать нужный темп. Воодушевлённый полученными знаниями он повторил незамысловатые движения, высвободив из горла Микасы долгожданные сладкие стоны. Он вновь с восторгом облизывал её грудь, азартно и бережно выводил пальцами окружности поверх пульсирующего клитора. Это были не выверенные ласки Маттео, к которым Микаса привыкла, не предвкушение искромётного экстаза, но нечто тягучее, обволакивающее с головой — то, чем как будто можно заниматься бесконечно. Эрен неплохо компенсировал отсутствие опыта прилежностью и страстным энтузиазмом. Микаса задыхалась от нетерпения. Тоненько вскрикнув, она обхватила запястье Эрена и хорошенько поддала скорости, запрокинула голову, сомкнув отяжелевшие веки. Напряжение разорвалось внутри неё и вылило в низ живота текучий жар. Ни тревог, ни сомнений, ни боли. Лишь её тёплый и родной Эрен, а кругом красота. Ей бы только избавиться от всего, что больше ничего не значило. Кто-то останется с разбитым сердцем. Кому-то придётся разнести в клочья уютную сонливость дней.