Больничная койка

К огромному сожалению юноши, Пыха долго церемониться не стал: после того, как он опять попытался удрать, лишь бы не делать укол и не попасть под горячую руку, его уложили на диван, а на поясницу поставили колено мужчины. Сейчас он лежал, почти голый; спущенные до колен боксеры, футболка, которая была поднята до лопаток и носки. Это, конечно, все хорошо и прекрасно, но Сева теперь не в том положении, чтобы перечить и отнекиваться. — Гриш, а может, не надо? Ну, я не про укол, всмысле... — Надо, Федя, надо. Ты сам напросился, да и вполне этого заслуживаешь. Будешь папке жаловаться — не поможет, он скажет, что так с тобой и надо. На своей шкуре знаю. Пашин сглотнул. Ну и что теперь будет? Чего ожидать? Судя потому, как Малинин подозревал его в нетрадиционной ориентации, постоянно шутя и подкалывая, да ещё и постоянно находя себе новую бабу, он мастер в сексе и всём, что с ним связанно. Это и пугает. — Ну Пых, будь человеком! — Du bist jetzt nicht in der Lage, um Gnade zu betteln, mein Schatz! — Ответил Гриша. Парень ненавидел мужчину за его музыкальный вкус: он лютый меломан. То про рок начнет затирать, то про шансон. Казалось бы, две несовместимые вещи. Но вот, они скопились в одном человеке. А ещё он очень хорошо знал немецкий, поэтому на любую немецкую песню, которую в машине включал Пашин, Малинин косо на него поглядывал, пытаясь не заржать. Конечно, он знал перевод, а Сева нет, и в наглую этим пользовался! Это, тоже, кстати, подбешивает. — Севчик, выбирай, сначала укол или розги? — Сева опять онемел. — Всмысле розги? Т-ты серьезн-но?.. — Заикаясь, пролепетал Пашин. — Шучу. Хлыст для лошадей. — Он игриво дёрнул бровями вверх, а потом взял в руки что-то на подобии хлыста. — ГРИША! — юноша уже готов был зарыдать, только если бы не смех его напарника, который опять пошутил. — ТЫ ЗАЕБАЛ УЖЕ СО СВОИМИ ДУРАЦКИМИ ШУТКАМИ! — Значит, всё-таки хлыст. Я думал, пожалею тебя, ремень возьму, а ты... — Он пытался скрыть улыбку. Сева ударил кулаком по спинке дивана и уткнулся носом в его обивку, хоть бы не видеть это чудо. Ему хотелось сейчас сбежать, куда угодно, лишь бы не лежать здесь, с голым задом и под угрозой быть выпоротым. — Ну, раз ты не хочешь, я сам выберу. — Ремень, сложенный вдвое, резко и со свистом ложиться на напряжённые ягодицы. Юноша вздрогнул всем телом и вскрикнул, не ожидая удара. Сева обернулся назад. Рука Гриши отведена назад, он замахивается и ещё один удар, во время которого Пашин зажмуривается, чтобы не видеть этого. — Больно! Прекрати! — Воет он на пятом ударе. Вроде бы, так мало, но Малинин бьёт с такой силой, что след останется ещё надолго. — Хватит! — Юноша уткнулся лицом в обивку дивана, всхлипывая. Ещё удар. Ремень опять прорезает воздух, опускаясь на исполосованные, красные ягодицы, что были до всего этого нежно-молочными. Пятнадцать. Несколько прилетают сразу, без остановки, заставляя вскрикнуть. Сева виляет бедрами, пытается уйти от продолжения этой пытки, но все четно. Он уже попытался прикрыть ягодицы руками, в итоге, получил и по ним. Больше пробовать не стал. — Сева, терпи, ещё немного, — Опять удар, но на этот раз уже ладонью. Ремень лежит в стороне. Ладонь у Гриши тяжёлая, натренированная. Пашин измывается, как может. По щекам, без остановки, текут слезы. Глаза опухли и болят, все тело ужасно ломит. — Гриша-а-а! — Завывает он, так глухо, как будто из-под воды. На задницу опять ложится ладонь, ударяя, несколько раз подряд. Это приносит меньше боли, чем ремень, но все так же ощутимо. — Хватит! П-пожалуйст-та! — Хрипит, видимо, голос пропадает, а может, он просто надорвался, так орать. — Последние пять! — В руке опять ремень. Первый удар ложиться прямо на середину ягодиц, заставляя юношу взвыть. Слезы текут по холодным щекам непроизвольно. — Ещё четыре. — Теперь он порет с оттяжкой, что тоже не особо приятно, даже больнее. Наконец, он заканчивае эту пытку. — Все, закончили. — Сева попытался встать, но его тут же перехватили. — Да куда ты, укол ещё не сделан! — Теперь он всей душой ненавидит Малинина.