Больничная койка

Ещё одних воплей Пашина Юля не стерпела, вручила Грише список, что, когда, зачем принимать, поставила амулу с шприцом (с несколькими шприцами, на всякий случай) и чинно удалилась из палаты. Мужчины последовали за ней. — Так, Севчик, я не понял, что это было? — Сева пожал плечами и, на всякий случай, натянул одеяло до носа. — Буду сам тебя лечить, раз тут не хочешь. — Глаза юноши резко округлились, как будто Малинин ему наконец-то признался, что именно он его отец, а не какой-то там генерал-майор.

***

Уже к вечеру Пашин осмелел (ну, как осмелел... Обстоятельства) и стал носиться по всему дому, как Сайгак. — Сева, блять, остановись! — Кричал запыхавшийся Гриша, пытаясь догнать неугомонное существо. — Сева! — Наконец, ухватив его за бедра, Пыха смог отдышаться. Парень брыкался, кричал, пытался вырваться, но руки мужчины оказались в два раза сильнее, поэтому ничего не получилось. — Не трогай меня! Пусти! — Орал он, в попытках выбраться из мертвой хватки. Но судьба решила иначе: теперь он висит, как полотенце, на чужом плече и ничего не может сделать. — Я тебе говорил, что все равно придется делать! — Вскрикнул Гриша, шлепая ладонью по чужой ягодице. Пашин сразу же покраснел, насупился, но орать перестал. — Будешь выёбываться — выпорю. — Тут-то юноша дар речи и потерял. — Пых, ты... — Не успел он договорить, как по заднице прилетел ещё один шлепо́к. — Ай! — Я сказал. — Они уже были на втором этаже, где стоял диван. Пыха сразу же опустил парня на диван, но он тут же вскочил, соображая куда сбежать. В итоге, просто спрятался за диван. — Севчик, ты же знаешь, что я не шучу. Вылезай, иначе я тебя сначала отхожу, а потом два укола сделаю. Хватит трепать мне нервы. — Тоесть, в любом случае выпоришь? — Подал голос юноша. — Без этого никак? — Детский страх, враг народа — ремень. Пашина не особо и наказывали, крайним был выговор и отключение интернета — там все. Но один раз юноша натворил что-то такое, из-за чего отец сильно рассердился. Это был первый опыт общения с ремнем, как с орудием пыток. Было больно, это Сева точно помнит. Отцовская рука, увы и ах, тяжёлая. Задница болела ещё несколько дней. Но винить отца он не мог — знал, за что получил. А сейчас Пыха лезет к нему с такой новостью! Он уже не маленький, двадцать пять лет, как никак, а наказывают его, как ребенка, честное слово! Он бы, конечно, мог предъявить Грише все претензии, но знает — будет только хуже, это он понял даже по двум, незначительным шлепка́м, да и по тону голоса тоже. Видно, сильно он мужчину взбесил. — Сев, вылезай. Не вылезешь — хуже будет. — Не хочу. — Там пауки. — Пашин взвизгнул и пулей вылетел из-под прикрытия. Теперь его ждёт две участи — укол и порка.