Аракх

Вода — это жизнь. Священное вещество, неизменно связанное с зарождением и эволюцией живых организмов. Из жидкостей состоим мы сами. Без них мы пустая оболочка.

Завет

      С самого своего рождения я знал, что свободен.       С того момента, как атомы соединились в беззвучном танце, создавая моё тело. С момента, как в тело вселилась душа, совсем ещё невинная, непорочная, первородная.       Среди белых песков и палящего Аракхского второго солнца я появился на этот свет, как новая звезда, заполняющая созвездие человечества. Как ещё один пазл к цельной картине.       Картине, в которой окружающая среда не была дружелюбной или благоприятной для жизни. Существование на песчаной планете не могло не быть враждебным. Начиная от почвы, на которой ничего не росло, до большой голубой звезды, именуемой Вторым солнцем. Даже люди, окружающие меня всю жизнь, не отличались великим добродушием. Поэтому приходилось выживать.       Как там говорится, естественный отбор?       Да, здесь нельзя было быть слабым, наивным или глупым, иначе стал бы добычей для своих же. Всё, что было ценно для человека на этой планете, — вода, что течёт в твоих венах. Слабый, не способен выжить — поделись своей кровью с другими, ни одна капля священной жидкости не должна быть утрачена — так говорит Завет.       Исходя из этого всего, вам наверняка уже ясно, что моё детство выдалось не из тех, где вокруг только счастье, радуга и пони. Оно из тех, где приходится быстро взрослеть и учиться защищаться. А это, как известно, совсем не лёгкий и безболезненный путь. С того самого момента, как я впервые встал на ноги и сделал свои первые шаги, началось моё обучение по выживанию в мире. Поначалу меня маленького обучали на специальных игрушках, играли со мной в игры, улучшающие выносливость и повышающие физические возможности, но с шести лет все игрушки резко заменились на мечи, кинжалы или серпы, а игры превратились в настоящие сражения и испытания. Для каждого ребёнка, которому не посчастливилось родиться на этой планете, детство было сплошным испытанием на прочность духа, тела, терпения и выдержки. Мне повезло много меньше, ведь с рождения я не подавал никаких надежд на то, что смогу выдержать всё, что предстоит ещё пройти, обладая слабым здоровьем. Но оказалось, что с взрослением я стал тем, кто вынимает из себя все возможные силы, остаётся в живых и проходит этот искусственно созданный естественный отбор.       В нашем мире и в наше время это правильная тактика. Тактика, чтобы стать сильнее того, кто посягает на твою свободу, жизнь и счастье.       Насилие и жестокость, прививаемые мне с детства, выстругали мой неизменный скелет, сделав его стальным и острым, с шипами по краям. Выстругали мой характер, наверное, самый скверный из всех существующих, но мне грех жаловаться: это я, это моё «я» и от него никуда не сбежишь.       Моё «я» было рождено среди свободных людей. Среди бескрайних песков, омытых Вторым солнцем.       И если бы не здесь, то где?       Всегда размышлял на этот счёт.       Вдруг я должен был быть не здесь, не в этом месте, не с этими людьми, а где-то совсем далеко, на другой планете.       Мне, конечно же, с трудом это представляется, даже мысленно ухмыляюсь. Быстро отвлекаюсь на мысли поинтереснее, но всё ещё слежу за тем, как перед моим носом закрывается стальная дверь, и платформа подо мной начинает своё движение вверх.       Чем ближе я к поверхности, тем теплее становится спёртый воздух внутри железной коробки, в которой я нахожусь. Через защитный костюм мне контраста почти не ощущается, разве что на единственном открытом участке кожи — лице. Привычно морщусь, уже предполагая температуру в открытой местности, что, естественно, ни чуточку меня не радует. Рука тянется к вороту, прилегающему к коже под кадыком, водосохраняющего костюма и оттягивает его немного в сторону, чтобы проверить плотность прилегания. Мне просто нельзя, чтобы крепление имело хоть малейшую щель, иначе костюм не сможет нормально функционировать и сохранять стабильную температуру тела во время того, как я буду находиться под лучами яркой голубой звезды.       Ах, да, поподробнее об этом.       Её называют в народе Вторым солнцем, хотя похожими характеристиками эта звезда не обладает. Ультрафиолетовые лучи, излучаемые ею в непомерных количествах, прямо воздействуют на планету и всё живое на ней, иногда пагубно, иногда исцеляюще. Такая себе лотерея. Защитного озонового шара, как на Земле, у Аракха нет, поэтому ничто не мешает Второму солнцу показывать себя во всей красоте.       Наверное, я совсем забыл сказать о том, что сейчас мы с вами находимся в совершенно другой галактике, на совершенно другом конце Вселенной, на другой планете, зовущейся Аракх. И сейчас мы на моём доме, самом жарком из ныне существующих. Если, конечно, не считать планеты, где жизнь даже и не предусматривается из-за невыносимых температур.       А что же с Землёй?       Как бы прискорбно это ни звучало, но жизнь на планете Земля стала невозможной. Последствия природных катаклизмов, ядерных войн и разрушения озонового шара были непоправимы. Всё, что осталось от этой планеты, — выжженные и затопленные растаявшими ледниками земли. Скорее всего, вы уже решили, что я какой-то инопланетный самаритянин, но спешу вас разубедить: человечество спаслось, и я такой же, как и все вокруг, потомок людей, живших ещё на планете Земля.       Так получилось, что люди — существа живучие и смогли выбраться из того ужаса, что сами создали. Расселились в разных галактиках, на разных планетах, возможных для жизни, и наплодили потомство превыше того, что было на Земле. С врождёнными способностями и изменённой ДНК.       Думаете произошло это не так давно?       О, нет, прошло уже две тысячи сорок шесть лет. Собственно, это и есть теперешний год. Всё, что было на Земле, — до нашей эры. Всё, что началось после её разрушения, — наша эра. Не так уж и сложно, правда?       Я, кажется, начал превращаться в ходячую энциклопедию, поэтому пора с этим заканчивать.       Платформа подо мной резко останавливается, громко ударившись об удерживающие её железные балки и коротко завибрировав. Стальные пластины прямо перед моим носом расходятся в стороны, и раскалённый воздух незамедлительно врывается внутрь железной коробки, обдавая моё открытое лицо жаром. Глаза у меня рефлекторно сужаются, защищаясь от яркости Второго солнца. Привыкнуть к такому сложно, даже когда сталкиваешься с этим практически каждый день. Я медленно промаргиваюсь, пару секунд привыкая к режущему белому свету, и неторопливо поднимаю взгляд. Прямо передо мной растелилась безлюдная пустыня, одним своим видом внушающая восторженный трепет — не у меня, конечно же, у любого другого человека, для которого вылазки на поверхность — редкость. Бескрайние просторы усыпаны белым песком, растянувшимся на огромные дюны вперёд, а исполинская голубая звезда застыла посреди небосвода, сияя яркими белыми вспышками света.       Был бы я чуточку чувствительнее, может и ахнул бы от увиденной красоты. Но во мне чувствительности ноль целых одна сотая, и та щепотка, которую я собирался добавить, никак бы не изменила ситуацию. Проще говоря, меня уже эти соблазнительные виды не впечатляют.       Я тяну защитную маску с встроенным фильтром воздуха с подбородка на нос, закрепляя её на ушах. Дышать открыто тут возможно, но от части опасно: ветер переносит микроскопические частички песка, которые, попав внутрь организма, могут поранить лёгкие. Но стоит сказать «спасибо» генетической мутации — лёгкие самоочищаются каждый день, так что маска больше как формальность, нежели необходимость.       В этой яркости дневного света глаз у меня, наверное, уже и не видно. Радужка моих глаз почти что сливается с песками вокруг, имея светло-серый сияющий цвет. Этим славлюсь не только я. В моём поселении почти все имеют такие глаза. Это, скорее всего, можно отнести к тому, что все мы пошли от одного предка. Но, на самом деле, наши глаза так выглядят из-за приспособления видеть в темноте. Конечно, не так четко, как днём, но всё же. Не от кошки же мы пошли! Хотя откуда мне знать, если я и в глаза её не разу не видел, лишь читал об этих комках шерсти.       Прятать голову вовсе и не обязательно, но мне легче от осознания, что мои тёмные вьющиеся волосы под чёрно-белой арафаткой не выжжет голубая звезда до цвета болотной ямы. Я делаю шаг вперёд, прямо на белый мелкий песок, покидая платформу; стальные двери закрываются за моей спиной, и платформа начинает со скрежетом песка, попавшего в механизм, движение вниз.       Задержка на месте меня только больше раздражает, поэтому я сразу беру курс прямо. Под ногами хрустит песок, даже сквозь толстую подошву сапог ощущаю исходящее от него тепло. Второе солнце греет его вне зависимости от того, ночь или день, поэтому песок, находящийся на самом верху, может раскаляться до состояния настоящей сковородки на плите. Благо, мои кожаные сапоги приспособлены к таким высоким температурам и не расплавляются при первой же возможности.       Если честно, я никогда не любил выбираться на поверхность, хоть и моя работа заключается в непосредственном нахождении в горячей среде. Это что-то вроде мазохизма, не знаю. Все эти высокие барханы, холмы и дюны со своими переливающимися от голубой звезды тенями давно не впечатляют меня. По большему счету, мне всё равно на то, что я вижу, если это, конечно, не касается меня самого или людей пустыни моей крови от крови.       Спустив арафатку чуть на лоб, я обращаю свой взгляд вперёд, продолжая движение по песку. Из-за исходящего от земли жара картинка немного искажена, как будто бы смотришь поверх костра, но невдалеке приспособленные глаза видят расположившийся прямо посреди пустыни шатёр, одна из стен которого полностью открыта. Полы плотной светло-жёлтой ткани небрежно тормошит ветер, поднимающий ввысь песчаные вихри. Долго всматриваться мне не приходится, я в считанные секунды пересекаю оставшееся расстояние и опускаюсь на одно колено перед высоким мужчиной, занимающим место в главенстве стола.       Меня всегда раздражала беспечность Хосока к собственному здоровью, и, кажется, сейчас это раздражение подскакивает к самому краю внутренней шкалы пассивной агрессии, утраиваясь. Потому что, во-первых, на нём нет защитного костюма. Во-вторых, маска спущена на подбородок. В-третьих, волосы ничем не прикрыты. Они и так уже были давно выжжены солнцем, имея грязно-русый цвет. Ну, может, он решил заделаться блондином и использовать не самый безопасный способ из существующих, мне не известно, но от этого моя раздражительность никуда не уходит. И я прекрасно знаю, что Хосок замечает это в моих глазах и движениях.       — Кхас, — произношу громко, хоть и глухо из-за маски, и опускаю голову.       Язык наших свободных предков был давно утерян, но традиции всё ещё чтились. Последний человек, знавший язык досконально, умер ещё до того, как на этот свет появился я, моя мать, мой отец, и его отец тоже.       На древнем языке людей пустыни, потерявшимся сквозь столетия, это слово переводится дословно как «первый». Но часто использовалось со значением «лидер», «вождь», «предводитель».       — Елькхас, — «второй».       Я поднимаюсь с колен и отряхиваю костюм от прилипшего песка. Глаза Хосока обращены прямо на меня, лидер внимательно всматривается в моё лицо и коротко кивает, давая позволение занять место у стола. Мне стоит лишь повернуться и быстро обвести взглядом присутствующих, чтобы понять, что сегодня тут собрались все. В какой-то мере это настораживает, но я, моментально подавив в себе эмоции, всё же присаживаюсь по правую руку от Кхаса. Напротив меня глава добытчиков Намджун, сбоку от него — глава хранителей Джин.       Теперь настала очередь представиться и мне.       Имя, которое я ношу с рождения, — Тэхён.       И я тот, кто точно знает своё истинное предназначение.