С тобой или без тебя

      Солнечные блики, подобно игривым зайчикам, резвились на стеклянных поверхностях, переплетаясь с золотисто-рыжими отблесками и нежно касаясь румянца на щеках. В воздухе витал сладковатый аромат цветов, а в пространстве разливался тихий, будто шёпот, смех. За окном цвели абрикосы.       — Тихо, — весело шикнул мужчина средних лет с седыми проплешинами на эспаньолке. — Монти, ты ее сейчас разбудишь. Хватит топать, как слон!       Смех отца был настолько заразительным, что даже такая вредина, как Луиза, не могла устоять перед его обаянием. А что уж говорить о пятилетнем ребенке, который только начинает познавать мир. В руках он держал важный груз — папина видеокамера, которая была готова запечатлеть все взлеты и падения в процессе взросления. Монти же был лишь ее верным прислужником.       Они подкрались к постели девочки, которая в такое раннее утро еще видела сны. Пористые темные волосы разметались по подушке, несколько прядей спало на лицо, невинно щекоча веснушчатое личико. Девочка жмурилась то ли от света бьющего пряма в глаза, то ли от непослушных волос. Луиза даже во сне была чем-то недовольна.       Маленькая ладошка прикрыла рот, чтобы не разразиться смехом, а глумливая игра бровями папы, совсем не помогала в этом деле. Очень хотелось опустить камеру, поставить ее куда-нибудь или вообще передать в более надежные руки. Но руки папы были заняты.       Торт, покрытый обильным количеством крема и взбитых сливок, плавно опустился на, заваленную всяким девчачьим хламом, тумбочку.       — Лу-Лу, — певуче протянул мужчина. — Пора вставать, ты проспишь школу.       Девочка сладко поворочалась в постели, что-то несогласно промычала, и развернулась спиной к ним. Монти захихикал, приблизив камеру к ее лицу, даже не подозревая, что картинка будет вверх тормашками.       — Милая, автобус приедет через десять минут. Ты что, даже не позавтракаешь?       Резво вскочив старшая сестра широко распахнутыми глазами уставилась на членов своей семьи. Она выглядела так, словно и не спала крепким сном, была бодра как никогда. Только взлохмаченные волосы и след от подушки на лице говорили об обратном.       — Проспала? Нет, только не снова! — она испуганно помотала головой, но была прервана звонким смехом маленького Монтгомери.       И под этот смех кремовый торт мягко впечатался в заспанное лицо, еще ничего не понимающей девочки. Сливки комками сползали с щек прямо на воротник зеленой пижамной рубашки, а кусочки шоколадного бисквита заблудились в лесу вьющихся локонов.       — С днем рождения, милая, — папа совсем не боясь испачкаться притянул оторопевшую дочь к себе, стискивая ее в объятьях.       Наконец на ее лице расплылась довольная улыбка и она с особым энтузиазмом слизнула с губ остатки крема, отвечая на отцовскую ласку.       — Но пап, школа же!       — Сегодня воскресенье, дурында!       — Монти, не называй Луизу дурындой, — с неправдоподобной строгостью пригрозил мужчина. — Только я могу ее так называть.       — Но она же дурында, — все никак не унимался мальчишка. На его возмущения, в лицо прилетел ошметок торта, заляпав его любимую футболку с динозавром.       Лучи утренней зари, наполненные теплом и светом, проникали в комнату, украшенную плакатами из подростковых журналов и гирляндой из разноцветных флажков. Остатки торта, словно снежные снаряды, летали в воздухе, задевая стены, дверцы шкафчиков и лица, создавая ощущение снежного боя. Но это не беда, ведь вечером они испекут еще один торт. Или купят, папа ведь обещал, когда они с Монти в супермаркете выбирали подарок. А может быть, их соседка мисс Моррисси испечет его. Она обязательно заглянет к ним и принесет вкусные домашние угощения — такой уж она была, доброй и любящей старушкой. Иногда создавалось приятное впечатление, что она действительно их бабуля, готовая усадить непоседливых детей на больные колени и до глубокой ночи рассказывать истории из ее бурной молодости.       Улыбки дорогих людей навсегда запечатлелись в этом моменте, и они возвращались вновь и вновь, стоило только вставить кассету с плёнкой в проигрыватель. Это самое теплое и золотое воспоминание: все были счастливы, и никто не мог представить, какие испытания ждут их в будущем.       Даже сейчас, будучи уже взрослым, Монти осознает, что эти улыбки даются его отцу с большой болью.       Как сложно видеть в своей любимой дочери образ той, кого уже нет в этом мире, но кто продолжает жить в памяти и сердце? Как трудно осознавать, что в нужный момент ты не сможешь оказать ей ту поддержку, которую могла бы оказать мама?       Как объяснить подрастающему мальчику, что мир мужчины не ограничивается грубой силой? Только мать может это объяснить, только любовь обоих родителей может взрастить в детях самые лучшие качества.       Он старается изо всех сил, но уже почти шесть лет в их доме не хватает женской руки.       Луиза была безумно похожа на маму. Только характер у нее был совсем другой. Монти не знает, какой была мама, не мог ее вспомнить — слишком был мал, чтобы запомнить, но помнил каждое слово отца о ней. Помнит ее лицо с выцветших полароидных фотографий.       Веснушки по всему телу, из-за которых какие-то злые дети могли бы смеяться, были чем-то вроде россыпи солнечных поцелуев. Теперь уже Луиза смеялась над всеми. Не тем живым и добрым смехом, а более глухим, мрачным и ненастоящим.       Проигрыватель щелкнул, выплюнув из себя кассету. Прошло ровно десять лет с момента записи. Достаточно короткий срок в масштабах Вселенной, но для Монтгомери это целая жизнь. Его жизнь. От первого класса до выпускного, от крепкой и дружной семьи до испепеляющей ненависти, от юниорской лиги бейсбола и отличных оценок до саморазрушения и погребения собственного будущего в глубокую яму разочарования.       Монти провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы тоски, которая не имела никакого смысла. Эти чувства не должны были выйти за пределы его комнаты, где хранились все воспоминания: от фотографий до бейсбольных мячей. От тех людей, которые когда-то были частью его жизни, больше ничего не осталось. От кого-то в прямом смысле — прах отца также стоял в комнате Монтгомери, который все никак не мог найти сил развеять его над Большим Соленым озером. Там они познакомились с мамой.       Милая и добрая Лу-Лу, к сожалению, стала воплощением всего того, чего следовало бы избегать. Она связалась с дурной компанией и опустилась на самое дно. Однако ее амбиций и целеустремленности хватило, чтобы, по крайней мере, в материальном плане, не испытывать нужды.       Надолго ли это? Когда в их дом нагрянут блюстители порядка и заберут их обоих за хранение и сбыт наркотических веществ?       Сам Монти недалеко ушел. Отец бы не одобрил всего этого. Но в загробный мир Монти не верит, отрицает, что там что-то есть. За ними никто не наблюдает и не наставляет. Иначе они бы не оказались в такой лаже.       Спускаться на первый этаж желания никакого не было. У сестры там наркотический секс-марафон с очередным мудозвоном. Всего ей мало. Монти презирает ее. Только Кеннета жаль, кажется, он действительно дорожит этой потаскухой. Он умный человек, образованный, хоть и являлся полным разгильдяем. Конечно, он не заменил Монти отца, но порой он действительно нуждался в наставлениях взрослого человека. В конце концов, благодаря ему, младший Гатор все-таки решился отправить документы в колледж.       Носки кроссовок коснулись черепицы, и тут же в голове завертелся вполне логичный страх свалиться со второго этажа. Этот страх его не останавливал. На что не пойдешь, лишь бы не видеть такую Лу. Лишь бы не видеть ее вообще.       Он сам не лучше, порой и вовсе превосходит ее в неадекватности. Успокаивает себя он тем, что по крайней мере еще не сошел с ума, хотя и это дело времени.       Этот район являлся совсем неплохим, тут было довольно безопасно и даже уютно. Раньше. В любом случае, здесь прошло его беззаботное детство. Сейчас здесь частенько ошивались придурки и всякий сброд, ищущий дозу. По ночам местные запирали двери и старались лишний раз не выходить на улицу. По большей части из-за Монтгомери и его дружков-долбоебов, называющих себя панками.       Они не были настоящими панками, а скорее хулиганами, которые верили в философию анархии и безрассудства. Вряд ли кто-то из их компании хорошо разбирался в этом и вообще хоть что-то смыслил. Никто из них не стремился понять тех же «Ramones» или «Sex Pistols». Они не осознавали мрачную романтику и бунтарский дух, которые пронизывали их творчество. Для них панк-рок был просто набором агрессивных звуков и провокационных текстов, которые они использовали, чтобы выделиться из толпы, показать свою крутизну и влияние перед более слабым человеком.       Настоящие панки стремились разрушить устоявшиеся нормы и правила, бросить вызов системе и показать, что можно жить по-другому. Эти же ребята желали лишь выбить кому-нибудь зубы и пустить кровь под громкий «Ой!».       «Это же просто музыка, Мо!», — Монти не был согласен. Пусть говорят только за себя. Эта «просто музыка» не имеет никакого веса для них.       А Монти знал, он чувствовал каждое колебание воздуха, каждую эмоцию музыкантов, в каждом слове слышал столько знаков. Ему и самом хотелось творить нечто подобное. Что-то великое. Не быть позером, не повторять за ними, а сделать что-то элитарное, не всем понятное, только для высших умов, что в каком-то смысле полностью противоречило философии этого движения. В такие моменты он искренне терялся, путался и не мог оценить, кто он на самом-то деле.       Пока что он мог только дробить таблетки в порошок и раздирать им слизистые, и это было единственной схожестью с легендами панка.       — Как жизнь, брат? — по плечу похлопала худощавая ладонь с партаками. Его имени Монти так и не запомнил, продолжая называть его Беззубым, по понятным причинам — он потерял три с половиной зуба, когда какой-то лысый хуесос зарядил ему битой по лицу.       Странно, что Беззубый называет Монтгомери братом. Странно, что он продолжает с ним общаться. Нужна ли этим людям только доза или они действительно рады присутствию жутковатого типа в своей компании.       Длинные цветные иглы на голове колыхнулись. Монти хотелось закатит глаза: зачем так рвать свою жопу, делать себе подобные прически, носить цепи и куртки с нашивками, но вести себя, как последний урод. В отличие от остальных, Монтгомери больше походил скинхеда с которыми они частенько влезали в передряги, чем на панка. Невольно рука прошлась по короткому ежику. Даже забавно это, что именно его все называют позером.       — Тебе не кажется, что это уже перебор? — отросшие ногти оцарапали шею, которая беспричинно зудела. Постепенно расслабляющее действие «льда» заглушалось громким аритмичным биением сердца и ознобом.       — Как будто бы впервой, — Беззубый отхлебнул дешевого пива из банки, и со знанием дела шмыгнул, покрасневшим от порошка, носом. Оставшиеся зубы скрипели, стучали друг о друга, и он даже не замечал, когда они задевали мягкие ткани, рот наполнялся блеклой, полупрозрачной кровью.       Монти это подмечал. Под химией он становился чересчур внимательным: слух обострялся, глаза все чаще цеплялись за какие-то микроскопические детали, мозг работал на полную катушку. Так и до научных открытий недалеко.       Их времяпрепровождение было наполнено буйством и потасовками, что придавало их существованию остроту и насыщенность. Стычка становилась способом ощутить боль, ведь жизнь сама по себе — это непрерывное страдание, и кому, как не Монти, было это известно? Смешение собственной крови с грязью, чужой кровью, с одурманивающим эффектом табака, марихуаны или ЛСД — разве это не было наслаждением? Так говорил Беззубый. Своего мнения на этот счет у Монти не было, и он считал, что прав. Не обязан иметь его и вправе плыть по течению, наблюдать со стороны.       Они вломились в чужой дом. Это происходило иногда, но ничего особо серьезного не происходило. Побуянят немного, Монти сольет им по скидке немного дури, все оттащатся, да по домам разойдутся. Кто-то может себе позволить помародерствовать, кто-то, нуждающийся в этом. До этого никому не было дела. Но сейчас все шло совершенно не так, как должно было.       Монти ждал, когда на него нахлынет спокойствие и сладостное забвение, которые дарует наркотическое наслаждение. Но, казалось, что только он один оказался невосприимчивым к его воздействию. Тем не менее, в его памяти ещё сохранялись отголоски легкости и беспечности, которые обычно сопровождали это состояние. О, как же ему не хватало этого чувства! Судороги и бессонница изматывали его, он больше не мог мыслить так, как раньше. Его разум постепенно угасал. Монти боялся, что со временем станет зависимым от наркотиков и будет жить от дозы до дозы, мучаясь от ломки. Ему была необходима помощь, и как можно скорее. Но пока он не мог найти в себе сил, продолжал идти по белой дорожке, делать самокрутки и надеяться на скорый приход.       А повышать дозу страшно. Он видит, как ведет себя Луиза, и точно не хочет оказаться на ее месте. Потому что понимает очевидную вещь: рядом с ней шароебится младший брат, прикрывающий ее задницу, и жених-хиппи с задатками гиперопекающей мамки. Если Монти начнет так ширяться, как она, вряд ли ему кто-то поможет. Лу даже этого не заметит, а ее Кенни нет дела до мелкого засранца, вечно подливающего масла в огонь, лезущего не в свое дело.       «Короче говоря, я сдохну», — озвучить эту догадку было непосильной задачей. Но раз уж такие мысли появляются в голове, значит его мозг еще не совсем поплыл. В окно прилетел желтый луч. Не тот, что был на пленке, не из воспоминаний. Этот не был теплым и мягким, он был опасным и предвещал что-то нехорошее.       — Сука, кто-то приехал! — воскликнули в толпе обдолбанных анархистов.       — Валим? — обыденным скучающим тоном поинтересовался Монти у Беззубого.       — Да не ссы, разрулим сейчас все.       Молодцы, разрулили. Да так, что Монти, чуть ли не задыхаясь и путаясь в ногах, летит прочь отсюда. Все пошло по пизде. Кровь. Везде была кровь. Одно дело, когда они друг другу пускают кровь, пиздят скинов, металлистов или байкеров.       Совершенно другое, когда в голову владельца дома летит бутылка, стекло разлетается по всей прихожей, осколки впиваются в мягкие ткани лица, а где-то за спиной слышится истошный женский крик. Мало ему проблем с законом.       Бежать некуда. Монти струсил, предал придурков, которых даже не считал друзьями, и совершенно об этом не жалеет. Жалеет лишь, что теперь на него объявят охоту. Все-таки он то еще ссыкло.       Домой возвращаться было бессмысленно. Все знали, где он живет, и кто его сестра, и, скорее всего, к утру ее уже арестуют. Эти уебки только искали повод, чтобы слить их. Только они не подумали о том, что будут первыми, кто из-за ломки приползет молить прощения.       В городе больше не было места, где ему были бы рады.       Однажды он так пришел в дом мисс Моррисси. Она было той самой старушкой, что приглядывала за ними, когда папа умер. Проявляла больше заботы, чем родной брат отца, взявший опеку. Он приезжал к ним только, чтобы оплатить счета, оставляя все на самотек. А простодушная соседка любила их как родных. И это было даже взаимно. Наверное.       Но лучше бы он в тот день не приходил к ней. Первое что ударило по голове, как та бутылка — запах. Этот запах напоминал ему холодный дождливый декабрь. Голод пронизывал его с головы до пят, у Лу тогда был полный голяк. Ни денег, ни заветных граммов.       А еще у нее в то время были обколоты вены, сгиб левого локтя почернел. Она уверяла, что не так уж плотно сидит, но в доме пахло почти также, будто бы кто-то умер, будто бы умерла сама Лу. Сердце давно отказало, но тело каким-то странным образом продолжало функционировать. Сомнительная жизнедеятельность. Потом оказалось, что в подвале что-то сдохло, то ли крыса какая, то ли что-то покрупнее, это и не было важно. Это было облегчением и для Монти, который никогда бы не подумал, что его обрадуют мертвые крысы, и для Кенни, все пытавшегося вытащить возлюбленную из этой пучины.       В доме мисс Моррисси пахло смертью. Настоящей. Помехи, помехи, везде помехи, дребезжащий искаженный звук, крики негодующей толпы. Это работал телик. И его уже никто не смотрел. Было просто некому.       В ушах что-то бурлило — чайник кипит или кровь? Время вокруг то ускорялось, то вновь замедлялось, а потом… Потом все снова повторялось.       Бесконечные картинки вертелись уже даже не в треклятом телевизоре, а голове: они рисовались в каждом темном углу, на каждой стене. Бегать по кругу было приятно, лучше, чем сидеть на месте, особенно в такие моменты, когда время шло так странно. Еще страннее было осознавать, что никуда он и не бежит, а сидит неподвижно на полу, поджав ноги, руками держась за щиколотки, будто в любой момент ноги оторвутся от тела и бросятся прочь от тела.       Тогда Монти обязательно бы кинулся старушке в ноги, разревелся бы как младенец, уткнулся бы лбом в рукоять кресла. Если бы ее тело не раздулось и грозилось взорваться в любой момент. Пушистый халатик с цветочным рисунком трескается, лопается, нитки разлетаются в стороны, а тело все набухает и набухает, как воздушный шарик. Кожа растягивается, разрывается клочками, начинает напоминать желтоватое тесто для пирога. Гнилостный аромат наполняет гостиную, заливает собой любимое кресло, мягкий коврик.       Его вывернуло наизнанку. Больше и ноги его там не будет.       Тошнота не покинула его даже сейчас, когда бег плавно сменился на шаг, а голова перестала вертеться во все стороны. За ним никто не гнался. Но назад дороги нет. Только вперед.       В ушах еще какое-то время звенел вой полицейской сирены, который исчез только, когда перед невысокой фигурой возникла круглосуточная забегаловка с яркой неоновой вывеской.       Внутри было ожидаемо пусто, но довольно уютно, не смотря на обшарпанность помещения и видавшую лучшей жизни мебель. Негромко работал телевизор: шло какое-то скучное ток-шоу с безостановочным закадровым смехом.       Сонный официант похлопал глазами, будто только что проснулся, и заинтересованно уставился на Монти. Кажется, Монти выглядел не очень дружелюбно, но что он мог с этим поделать? Уж с такой рожей родился.       Или, может, дело в его прикиде? Рваные брюки из шотландки и медленно расцветающий фингал под глазом точно не внушали доверия. На удивление, растрепанный паренек не был напуган или что-то в этом роде. Возможно, он уже привык встречать всяких уродов в час или в два ночи тут.       Монти занял дальний диванчик у стены, где сквозь жалюзи его никто не заприметит. Сел лицом к входу и, не сводя с него взгляда, принялся ждать, когда же этот паренек снизойдет до него.       — Кофе. Без молока и сахара, — ради приличия Гатор всего на мгновение перевел взгляд на официанта. Он был не сильно высоким и очень худым, форма висела на нем некрасивым балахоном. Вряд ли он был многим старше самого Монти, меньше восемнадцати однозначно. Пшеничные, немного засаленные волосы спадали на лицо, из-за чего мальчишка все время их поправлял, зачесывал пятерней, и все не собирался отходить.       — Что-нибудь еще?       — Яичница с беконом, — есть особо не хотелось. Желудок неприятно сжался, посылая сигналы и просьбы даже не пытаться пихнуть в него что-то — стошнит.       — Это утреннее меню, — цокнул официант. — До утра еще далеко.       — Мне похуй. Неси кофе.       Под какое-то бурчание парень удалился на кухню, не забыв громко хлопнуть дверью, будто бы его в самом деле разозлила грубость Монти. Он даже не собирался грубить. Сил на это нет, да и желания тоже. В закусочной было довольно душно, и Монти надеялся, что его тут не развезет от принятого порошка. Как никогда прежде нужен был чистый рассудок. Нужно думать, что делать дальше. Потом на это времени не будет.       Рядом стоял музыкальный автомат и, периодически поглядывая на входную дверь, парень приблизился к нему, изучая репертуар.       — Если хочешь что-то поставить, то сначала заплати, а потом хорошенько ударь по нему, — паренек уже принес большую кружку с до краев налитым напитком. — Только, пожалуйста, не включай рок-н-ролл, уже тошнит от него.       — Рок-н-ролл? — усмехнулся Монтгомери, нащупав в кармане четвертак. — Ха, как скажешь.       Раздался тихий скрежет пластинки. Удовлетворенно кивнув самому себе, Монти вернулся на рыжий кожаный диванчик с заплаткой посередине. Качество звука оставляло желать лучшего, но это лучше тупого закадрового смеха по телеку. Играло что-то похожее на стиль «Deep Purple» — попытка какой-то неизвестной группы звучать, как неоспоримая, надоевшая всем классика.       Сделав большой глоток практически безвкусного напитка, он наконец-то позволил себе расслабиться. Официант снова мелькнул перед глазами. В руках он держал ароматную тарелку «завтрака» и еще одну кружку кофе, видимо, для себя. От запаха поджаренного бекона в животе приятно заурчало, возбуждая аппетит.       — Я думал это утреннее меню, — непроизвольно уголки губ дернулись в подобие улыбки.       — Хоть какой-то цент заработаю за смену, — парень совершенно не церемонясь уселся напротив, закрыв своим телом обзор на ставшую такой неинтересной дверь. Он ведь работает, разве так можно вообще? С другой стороны, кто он такой, чтобы судить.       — Неблагодарная работа, да?       — Ага, — парень, шумно хлюпая, отпил кофе.       Аппетит куда-то пропал после нескольких кусочков омлета, оставляя после себя только тошноту и странный гнилостный запашок. Он поковырялся еще немного в тарелке и, не решаясь, отставил ее.       — Ни за что не поверю, что ты пришел сюда в такое время, чтобы просто поесть.       — Тут настолько редко кто-то бывает? Поболтать не с кем?       — Вроде того. Просто мне не нужны проблемы. Если сюда нагрянут копы, то я останусь без работы, потому что формально я тут и не работаю, — паренек поджал губы, то и дело бросая голодный взгляд на тарелку.       — Хочешь? — его нездоровый вид вызывал необъяснимое беспокойство. Боже, он за бывшую девчонку так не переживал, как за какого-то незнакомца, которого, вероятнее всего больше никогда не встретит. Все равно Монти есть уже не может. А голодному человеку все равно что и после кого есть.       — Это уже напоминает свидание. Надеюсь, не предложишь разделить счет? Сразу говорю, я по нулям, — парень съязвил, но не выглядел недовольным. Напротив, охотно принял предложение доесть, набрасываясь на дешевую еду, как с голодного края.       — Ты сам ко мне подсел, — Монти пожал плечами. — Не волнуйся, я заплачу.       — Вот как. И чем я буду за это обязан? Минет в туалете?       Монти чуть не поперхнулся от смеха. Забавный он. Чем-то он цеплял, но чем именно не понятно. Он был не очередным картонным персонажем в его буднях.       — Я не по мужикам.       «Я за такие слова морду бы тебе набил», — на самом деле он хотел сказать это, но прикусил язык. Отчего-то ему показалось это важным. Не всегда же вести себя, как ублюдок, в самом деле.       Может, это и есть возможность найти общий язык с кем-то новым, с кем-то, кто не связан с его прошлым. Как там говорится? Когда закрывается одна дверь, открывается окно?       — Я тоже. Но на что не пойдешь ради куска хлеба. — Хитрец. Сузив глаза он внимательно наблюдал за реакцией Монти, который до сих пор продолжал улыбаться, почти смеяться от тупой шутки.       — Настолько все плохо? — глухо поинтересовался Монти, склонив голову немного вбок.       — А сам не видишь будто.       — Как тебя зовут хоть?       Парень весело закатил глаза, сделав им какой-то полукруг, и указал ладошкой на бейджик на груди. Тупица. Как он его не заметил?       «Ти-Джей», — вслух прочитал Монтгомери.       — Монти, — он протянул руку.       — Будем знакомы, — ответил Ти-Джей, но не торопился ответить на рукопожатие. Смерил грязную ладонь брезгливым взглядом, но позволил себе кивнуть. Ни больше ни меньше.

***

Июнь 2003 года.

      — Очуметь! — расслабленно протянул Ти-Джей, растекаясь на новенькой, еще пахнущей лаком, скамье у входа в бар. — Никогда бы не подумал, что серотонин вырабатывается не только от шоколада и травки! Монти, это было так круто! Сначала Вилли такой «бадам-туц», «трата-бах», потом тарелки, а затем бас затих, Патч там еще пытается немного «трынь-трынь», но твое соло просто… «вжиу», «заз-ум» и «там-ла-ла», и я такой завываю «оу, е-е, dirtbag»…       Монти практически не помнит, что было перед этим, только руки ноют немного, пальцы подрагивают, а еще он видит под ногтями запекшуюся ржавую кровь, видимо порезался о струны.       Состояние было странное. Не то что бы весело, но и злиться не на что. Однако, в отличие от размякшего, как бумага в воде Тимоти, Монтгомери был бодр, полон сил, и дело даже не в колесах. Энергией его питали прожитые эмоции. Казалось, что на сцене он был всего-то пару минут, да и можно ли назвать этот шаткий, грозящий превратиться в щепки от неосторожного шага подиум сценой?       Перед глазами все еще мелькали расплывчатые пятна, а неудачно направленный прожектор постоянно слепил его. Отойти в сторону было страшно. Все взгляды были устремлены на него, словно острые иглы, вонзаясь в его тело с каждым ударом сердца. Они разрастались по всему телу, поднимались к шее, выкрикивая бессвязные фразы, упреки и требования. Голова раскачивалась из стороны в сторону, и казалось, что шея вот-вот хрустнет и сломается.       Монти чувствовал, что может провалиться под пол. Скользкая субстанция растекалась по всему подиуму, видимо, кто-то разлил пиво, и теперь его обувь крепко сцеплялась с дешевым покрытием пола.       Цепенея от ужаса, он мог лишь хаотично перебирать струны электрогитары, цепляясь за нее, как за последнюю соломинку, которая могла бы помочь выбраться из разрастающегося болота, которое несомненно затянуло бы его. Накосячит и обязательно сдохнет.       Смея надеяться, что таблетки помогут ему раскрепоститься и не нервничать, парень даже не отмерил дозировку. Так, на глаз сыпанул в руку, лишь бы тревога отпустила, и стук сердца перестал перебивать остальные звуки. Но лучше не становилось. Страх публики скрутил все органы в плотный узел где-то в брюшной полости. Этот узел дергался в такт ударов по барабанам, дребезжал от визга тарелок, и лишь иногда, когда Ти-Джей начинал тихонечко, дрожащим голосом завывать очередную слезливую песню, начинал расслабляться. До сих пор он так и не развязался. Казалось, что это еще не конец, что дальше только хуже и страшнее, хотя беды ничего не предвещает.       Ти-Джей элегантно закурил тоненькую сигарету, держа ее между большим и указательным пальцами. Изящно. Слишком по-женски. Точно, дама из старого голливудского фильма, где все позолочено, везде кожаная мебель, а с фарфоровых плеч струится дымчатое боа. Перед узким, еще розоватым после душного бара лицом серебристой винной змейкой закручивался дымок. Пахло чем-то сладким, а чем, Монтгомери понять не мог. Воображение окончательно разыгралось, воодушевившись образами некогда просочившихся в память обрывков красивых, но скучных фильмов, накидывая на шею петлю из обонятельных галлюцинаций. Его окружили тяжелые ароматы сандала и кедра, с легкими приторно-фруктовыми нотками: то ли груши, то ли черт пойми чего.       — Им понравилось, представляешь? Я до последнего не верил, что все получится, — Тимо потянулся, подняв руки вверх, прогнулся в спине, как худющая, но довольная своей нелегкой жизнью кошка.       Спрашивать, кому «им», Монти не стал. Да и не успел. Он мыслил довольно заторможено, ему требовалось секунд на сорок больше времени, чтобы переварить поступающую информацию, а поступала она без остановки. Тимо, кажется, решил утопить его в своей болтовне. Его слова растекались мягкой негой по телу, как дорогой виски. Янтарь горячил язык, а вместе с ним пылали и щеки. Да, ему определенно понравилось выступление. Это кривое, не самое удачно спланированное мероприятие даже рядом не стояло с их гаражным звуковым безобразием. Здесь хотя бы аппаратура была получше, не так резала уши, почти не фонила.       В голову лезли самые странные слова, которые он и в трезвом состоянии не вспомнил бы. Слова никак не вязались друг с другом, но именно это и нужно было. Эдакая несуразица, многозначность — тот, кто ищет смысл, его найдет, а простой обыватель, как Монти, лишь посмеется.       «Эгоцентричный. Центробежная сила. Хайрофобия», — нужно что-то еще, однозначно не хватает чего-то. Как из этого бреда слепить какой-то дельный текст?       — Как думаешь, надолго ли это все? — вдруг выстрелил Ти-Джей, оставляя после себя глухое эхо. Его голос был ясен и чист, будто бы все это время лепетал не он, а какая-то потусторонняя сущность, с нарастающим, доходящим до пика своих возможностей гулом.       — Что? — а вот себя Монти вообще не слышал, не чувствовал, как его губы и язык шевелятся, как плотно затем сжал челюсти, что они, казалось уже заходили в стороны. Уверенности в своих действиях не было. Появилось тягучее чувство, что вопрос был задан столетие назад, а не секунды.       — Везение.       — Его нет и никогда не было, — изо рта начала вывалится всякая несуразица. — Все что происходит — обычная стохастичность.       — Я не знаю такого слова. Ты только что его выдумал? — светлые, почти невидимые брови удивленно приподнялись, его лицо вытянулось, Тимоти стал похож на маленького любопытного мальчика, случайно наткнувшегося на интересную научно-популярную статью в детском журнале.       — Непредсказуемость. Действия в прошлом, случайным образом влияющие на настоящее и будущее. Русская рулетка или бросок монетки. Достаточного одного незначительного телодвижения и «бум». У тебя в башке теперь зияет дыра.       — Ты чем закинулся-то? — осторожно поинтересовался Санрайз, подступая ближе, побрякивая обилием самодельных безделушек на запястьях и шее.       Когда и как они оказались дома, Монти не понял. Они ведь только что сидели у бара? Обалденно, они научились телепортироваться. Жаль по утрам так не получается, когда тебя разрывает между желанием поспать еще пару часиков или подняться и поехать в колледж.       — Да хер его знает. Че осталось, то и схавал.       — А, понятно… — промямлил парень. Тон вышел многозначительным, в какой-то мере претендующим на звание «понимающий», однако все равно далекий от этого. — Тебе же нормально будет, да? Это не что-то серьезное?       — Не парься. Это для смелости, — Монти прислонился лбом к холодной стене. Со стороны он выглядел нелепо. Пугающе бледная худая фигура, почти как Тимоти, но его лицо никогда не покидал живой румянец, а худоба оправдывалась лишь определенной конституцией тела и многолетними тренировками в балетной академии. Монтгомери же превращался в иссохшую мумию. Шмотки висели на нем холщевым мешком, брюки вообще не держались на костях без ремня. — Я не торчок, знаешь ли. Захочу — выброшу все, мне не сложно.       Кожа покрылась серебристо-холодной испариной, стало зябко, а во рту скопилась густая горьковатая слюна. Сплюнуть бы, да только он же не на улице. Если развезти хоть маломальский беспорядок в квартире, у Ти-Джея начнется истерика. Кажется, у него проблемы с этим. Так и психом, помешанным на чистоте можно стать. Хотя, если речь заходит о Тимо, то избегать слово «псих» практически невозможно. Ти-Джей обычно старается не упрекать Монти в том, чему сам уподобляется. Нет, даже не так. Пока Монти стабильно угощает его травой, он и слово против не скажет — сам знает, нервишки шалят, а расслабиться и хотя бы недолго чувствовать себя лучше все хотят. Это не лечение и не избавление от проблемы, но уж лучше так, чем гнить в болоте депрессии.       По одному растерянному, будто упускающему что-то важное, взгляду становилось ясно, что Санрайз не одобряет происходящего. Кажется, он и не видел никогда Монти трезвым. Кто бы мог подумать, что светлый и добрый мальчик, яркий и мечтательный, окажется в столь скверной компании, да еще и будет рад этому? Точно не Монти, но жизнь, кажется, не оставляет попыток его удивить, сводя с совершенно неподходящими для него людьми.       — А вообще знаешь, что? — Тимоти бодро юркнул в пространство грязной кухни, выуживая из раковины немытые кружки. Он скептически смерил чайный налет на стенках керамики и тут же принялся чистить посуду до блеска каким-то ядреным химикатом. — Я уже представляю, как мы сейчас попрем дальше. Пустим нашу музыку в ротацию на радио, потихоньку будем набирать популярность и потом, наконец, выкатим наш первый полноценный студийный альбом. Круто же?       Монотонно водя губкой по самодельной кружке, Тимо покачивался на месте, будто бы в такт одному ему известной и звучащей в голове мелодии. Эйфория после их успешного выступления все не сходила.       — Звучит, как утопия какая-то, — Монти от стены так и не отлип, продолжая буравить ее взглядом, точно это она должна взять и отойти от него. — Не наш формат. Не с этим коллективом.       — Да ну ладно тебе, они же классные.       — Мы скорее поубиваем друг друга в процессе, чем выйдем на радио.       — Серьезно, бро. Все обязательно получится, я уверен. А потом, наконец, контракты, гастроли по всему миру, миллионы фанатов и, возможно, даже свой лейбл, — смеется он и вытирает полотенцем кружки. Когда Тимо успел поставить чайник, Монти не знал, но вот, он уже протяжно свистит, заставляя тело невольно вздрагивать от неприятного звука. —Только представь, как это будет охренительно, черт возьми. Мы наконец-то сделаем что-то стоящее в своей жалкой жизни.       — Ты так говоришь, будто бы все это делается только для фанатов. Сам же всегда говорил, что творчество, в первую очередь для себя. Нужно делать музыку не для массы… — слова парили вокруг его головы, самостоятельно, без помощи Монти соединялись, строились в предложения и долетали до Ти-Джея. Гатору лишь приходилось открывать рот, чтобы изрыгнуть на свет еще немного бреда.       — Да, конечно-конечно, творчество — это в первую очередь для себя, — тут же опомнился Ти-Джей, вяло соглашаясь. — Но я считаю, что в любом деле должна быть цель. Может, это звучит наивно, но я хочу, чтобы наша музыка звучала по всему миру! Хочу, чтобы люди услышали нас, как когда-то «Led Zeppelin» и «Pink Floyd». Мы наконец-то сделаем что-то крутое! Мы… наша музыка может расползтись в пространстве и времени… Да, я думаю, что мы делаем что-то серьезное и надолго. Может быть, даже навсегда.       — В пространстве и времени? — непроизвольно расхохотался Монти.       Капли пота ожили, прошли все ступени эволюции, и вот мерзкий холодный жучок зашевелился в волосах, колючими лапками вцепляясь в эпидермис, быстро спускаясь по шее за ворот.       — Даже не так! Во времени!       — Странный ты, конечно.       — Ты тоже. Разве это плохо? — Монти услышал, как приятель начал разливать чай. Он порядком замерз и точно не отказался от чего-то согревающего и совсем необязательно, чтобы это был «Эрл Грей».       — Понятие «плохо» и «хорошо» на самом деле очень размыто, — рот открылся сам собой, слова лились так быстро, складывались в бессвязные реплики, которые сам Монти не понимал. Он чувствовал себя безвольной куклой в руках обезумевшего чревовещателя.       — Ой, не начинай. Ты когда угашенный, хуже, чем профессор Лебовски.       — Признай, что я просто очень умный.       — Я это и не отрицаю, — спокойно согласился Ти-Джей, громко перемешивая сахар, ударяя ложечкой по стенкам кружки. — Только вот, когда надо, ты тупишь по-черному. Тебе с лимоном чай?       — Нет, блять, с апельсином…       Монтгомери разразился смехом, который поначалу был хриплым и прерывистым. Его тело сотрясалось, а в глазах блестели слезы. Звук, вырывавшийся из его груди, был одновременно и радостным, и болезненным. Стена, которая служила ему опорой, неожиданно ослабила свою хватку, и он, не в силах удержаться, скатился на пол. Его смех становился все более громким и искренним, наполняя комнату странной, почти мистической энергией.       И он, конечно, не видел, как сильно был напуган Санрайз. Кружка звонкими осколками рассыпалась на полу, выплескивая горячий напиток на бьющегося в припадке Монти. Этого он тоже не заметил.

***

Февраль 2006 года.

      Когда Джеймс улыбается, солнце начинает светить ярче. Птицы поют звонче и веселее, а искры в глазах становятся предвестником прекрасного самочувствия. В такие моменты он может позволить себе быть чуточку мягче и добрее, ведь щепотка радости не помешает никогда. Особенно в моменты, когда кажется, что проще уже повеситься, чем продолжать терапию.       Ти-Джей полностью погрузился в бытовуху: помыть посуду, убраться, навести порядок, поменять постельное белье. Каждый шаг продуман, детально прописан в голове, осталось лишь дождаться, когда проснется Монти, чтобы и него скинуть какие-нибудь обязанности. Работать за двоих он не намерен, особенно когда речь идет о домашних делах.       Первостепенным условием их совместного проживания было четкое распределение обязанностей.       Монти с самого начала заявил, что не намерен заниматься готовкой ни при каких обстоятельствах. У него на это дело был какой-то личный «бзик». Ти-Джей согласился, хотя и не без небольшого препирательства, в котором он, к сожалению, потерпел поражение. Они решили, что Монтгомери будет отвечать за поддержание чистоты и порядка, и это стало критической ошибкой.       В результате все бытовые обязанности, включая уборку, приготовление пищи и прочие заботы, легли на плечи Санрайза. В то время как его сосед лишь вносит беспорядок и захламляет пространство, сам питается и постоянно дешевой едой из ближайшего заведения, которая, вероятно, уже стухла, и хочет этим накормить Тимо. И в целом проводит дни в праздности, забив на все хлопоты огромный болт.       Недавно у Ти-Джея появилось новое хобби — вязание. Пока что успехов в этом мало: несколько шарфов да носки, которые у него все не получается доделать. Никак не выходило самостоятельного освоить хотя бы азы. Что ж, не обошлось без помощи Сьюзен Чикс, будь она неладна. Нет, он вовсе не был против ее компании, но порой, слишком поддавшись эмоциям, их разговоры превращались в воодушевленные крики на всю пиццерию и попытки задушить друг друга в нелепых объятьях. И если совсем говорить на чистоту, его от этого шума начинало тошнить. Хуже всего становилось, когда у него не было сил даже выдавить из себя несущественную улыбку, но Сью, понятное дело, не знала в чем проблема, и воспринимала все на свой счет, начиная нелепо и по-детски просить прощение, за то, что не совсем контролирует, что говорит и делает. Такое себе оправдание.       Как бы ни хотел Джеймс объяснить, что за его душевное состояние ответственен только он сам, у него не хватало сил признаться в этом. Никто не должен был знать. Никто не должен был видеть его в таком состоянии. Все чувства и страхи Джеймс держал глубоко внутри себя, а на лице его всегда была лучезарная улыбка. Немного разбавленной радости в коктейль из сорокоградусной тоски, и Тимоти уже носится по городу, по всем-всем магазинам, в поисках одной ему придуманной пряжи цвета формалина, в которой он держал бы свое тело, не давая разложиться.       Когда он упомянул о своём увлечении, девушка сразу же пришла в восторг и в тот же день принесла ему стопку книг со схемами и теориями вязания. В голове не укладывалось, откуда у нее дома завалялось столько книг, ведь по ее виду нельзя было сказать, что она интересуется хоть чем-то, кроме модных журналов. Ещё сложнее было понять, когда она успела сбегать домой, отобрать все самое необходимое и вернуться на работу, да так, что ей и слова поперек не сказали бы.       — Ты во сколько вообще проснулся? — со стороны дивана раздался жалобный скулеж. — О, привет. Вроде в семь. Не спалось, — Ти-Джей даже не заметил, когда Монти проснулся. Обычно он встает не раньше полудня, а то и еще позже. В выходные, так вообще может и не подняться с постели, находясь в постоянной полудреме-полубодрствовании. — А где ты был ночью?       — А тебя ебет? — ответил Монти протяжно зевнув, потирая глаза.       — Снова с Бонни? — тихо спросил Ти-Джей, в попытке заглотить легкую обиду на недомолвки Монти.       «Так сложно ответить что ли? Предупредить, чтобы я лишний раз не нервничал», — прочитал по глазам Монти и невольно почувствовал укол вины. С каждым днем становится все хуже, того глядишь, еще и извиняться за все свои косяки начнет, а это уже никуда не годиться.       — С Джереми. Ему не очень нравится это прозвище, — спустя минуту или две подал он голос, рассматривая разводы на потолке, будто ища в них что-то интереснее этого разговора.       — Ясно.       Он еще немного полежал, сонливо поглядывая на труды Ти-Джея: ни свет, ни заря, а он уже сидит со своими тряпочками и лоскутками, закручивая спицами пряжу сложными движениями рук в не менее сложные узоры. Затем Гатор встал, немного пошатываясь двинулся к раковине, налил стакан рыжеватой воды из-под крана, залпом заглотил крупные желто-зеленые пилюли. Все четко, согласно рецепту, ни граммом больше, за этим Ти-Джей внимательно проследил.       — Что по планам сегодня? — взлохмаченные после сна густые волосы напоминали настоящее воронье гнездо. Ти-Джей даже не удивился бы, если в этих колтунах где-то завалялось что-то ценное и блестящее. Решение покрасить волосы в красный было не таким уж и плохим, как считал сам Монти. Ему шло, да и в серой массе выделялся, легко было найти, где бы тот ни был — за милю видно.       — Уборка, потом конспекты и домашка, а потом встречусь с Хизер и сразу в «Зуландер», — он поднял голову, чтобы наладить зрительный контакт, смело понадеявшись, что после этого он вновь сможет вернуться к вязанию. — А у тебя?       К своему несчастью, он тут же потерял концентрацию, из головы напрочь вылетело, какая по счету это была петелька. Придется распускать весь ряд и делать все по новой. Ти-Джей разочарованно вздохнул и ощущая себя проигравшим в битве с самодисциплиной отложил вязание в сторону, укладывая локти на стол.       — В больницу надо, — холодно ответил он.       — К Луизе?       — Нет, на свиданку с молоденькой медсестрой-практиканткой, чтобы в какой-нибудь палате незаметно перепихнуться в перерывах между капельницами и уборкой ночных горшков, — Монти, как старик какой-то ворчал себе под нос, ополоснув лицо холодной водой, нависнув над кухонной раковиной.       — Да ну тебя. И вообще, ты поступаешь правильно. Она твоя сестра и в каких бы вы не были в отношениях ты… — с придыханием начал Санрайз.       Узел, который он с трудом соорудил на затылке, при каждом движении норовил рассыпаться, и пшеничные пряди падали на плечи. Однако он не хотел стричься — это было бы предательством по отношению к себе. Столько лет он отращивал волосы, чтобы потом поддаться минутному желанию и все испортить?       «Кажется, так и устроена жизнь. Очень долго строить свою башню из песка, чтобы в один момент все развалилось от удара волны. Черт, снова замечтался», — Тимоти несколько раз моргнул, выуживая собственный разум из мира надуманных образов. С каждым разом это все сложнее, все время хочется погрузиться в эскапизм по полной, до конца.       — Завались. Мне похуй на нее. Я это делаю, только потому что Кенни попросил. Услуга за услугу. — Монти снова зевнул и налил себе в цветную чашку кофе из еще теплого кофейника. Эту чашку когда-то сам сделал Тимоти на гончарном столе и красиво ее расписал, и ему безумно льстило, что она не пылится на полке, а очень даже активно используется.       — Если бы ты ходил на занятия чаще, чем раз в месяц и делал хотя бы какой-то минимум, тебе бы не пришлось просить Кеннета нарисовать тебе «удовлетворительно» по самым важным дисциплинам. Напомню, что по остальным предметам у тебя неаттестация.       Монти молча допил кофе и поставил чашку в раковину, не потрудившись ее вымыть. И так каждый раз. К концу дня в раковине скапливается такое количество посуды, что становится страшно даже подходить к ней, не говоря уже о том, чтобы начать мыть. Кажется, что раковина — это чудовище, которое может в любой момент раскрыть грязную с ошметками еды, застрявшими в зубах пасть и затянуть в свое мыльное болото, где посуда окончательно превращается в переломанные кости.       «Мог бы спасибо сказать за то, что я о «завтраке» твоем подумал», — Ти-Джей раздраженно цокнул, в который раз останавливая себя от лекций в полезности сытных завтраков и поддержании порядка в доме. Все равно не станет его слушать, потому что порядок начинается с головы. Блондин вздохнул и уткнувшись лбом в ладонь.       Еще мгновение и выцветшее болотно-зеленое банное полотенце с кучей красных пятен от краски для волос оказалось на плечах соседа. Монти собирался в душ. Ти-Джей вприщур посмотрел на него, оценивая настроение Гатора, прежде чем снова отвел свой взгляд, чуть нервно постукивая по поверхности стола пальцами свободной руки.       — Эй, ты же не забудешь, что вечером мы выступаем? — настороженно поинтересовался он, прежде чем приятель успел бы скрыться за дверью в ванную.       — Ты не о том переживаешь. Лучше бы так своему Лягушонку напоминал, что она уже не твоя девушка. Пусть перестанет выслеживать тебя везде, — Монти повертел в руках старое полотенце и присвистывая двинулся к ванной.       — Сколько раз говорил, чтобы ты не называл Хизер так.       — Что поделать, если она похожа на озабоченную счастливую лягушку?       — Не похожа! — Ти-Джей по-детски сжал руки в кулаки, прижав их к туловищу.       — И попроси, чтобы перестала названивать по ночам — невозможно же спать! — он остановился у двери и одарил его серьезным требовательным взглядом.       — Ладно.       Короткий небрежный ответ и Ти-Джей остался в тишине, едва перебиваемой журчанием воды из-за тонкой стены. Через десять минут Монти, дрожа от холода, вышел из ванной комнаты. Горячей воды как не было, так и нет, поэтому приходилось как-то закаляться. И если Монти ещё мог справиться с этим, то Ти-Джей постоянно страдал от простуды. Смириться и принять действительно не было никакого желания, но как бороться с этим, никто не знал, и даже совет никакой не дал бы. В этом городе его раздражало всё: и обшарпанная квартира, и неблагодарная работа, и сплетники, которые распускали глупые слухи о его связах со всяким сбродом.       Тимоти зажмурил глаза, когда услышал, как закрылась дверь, а потом он резко обернулся на звук шагов. Он бросил взгляд на своего соседа по комнате, который зашел на кухню, вороша полотенцем влажные волосы. Санрайз вздохнул и повернулся к холодильнику, пытаясь придумать, что приготовить. В голову ничего не лезло, да и повар из него никакой.       «Значит, будем снова давиться рисом», — с досадой подумал он, выуживая коробку из шкафчика.       Монти без стеснения прошелся по квартире, не надев футболку. Его обнаженный торс был покрыт легким загаром и едва заметными шрамами, которые свидетельствовали о его бурной жизни. Он подошел к гниющему платяному шкафу и распахнул его дверцы, без разбора выуживая грязно-коричневый свитер. Он выглядел так, словно его носили, не снимая годами, но на деле же, тот лежал в глубине самой высокой полки, не выглядывая на свет с момента переезда. От него исходил затхлый аромат пыли и чего-то старого и забытого. Монтгомери поморщился, но все же натянул его через голову, надеясь заглушить запах резким парфюмом.       — Пожалуйста, скажи, что этот уродский свитер не единственная вещь, что у тебя есть… — пробурчал Ти-Джей и сел на кухонную тумбу, с осуждением приподняв бровь.       — Это единственная чистая. Если бы кое-кто потрудился запустить эту машинку смерти и постирал все наши шмотки, я бы надел что-то нормальное.       — Ну и че сразу я-то? Ты мог бы и сам запустить стиралку, это не так сложно, — посмотрел на Монти испепеляющим взглядом, а потом снова вернулся к чтению способа приготовления крупы.       — А потом ты бы начал орать, что я все неправильно сделал и испортил все твои вещи. К слову, почему-то только твои вещи и портятся, мои всегда целые! — ворчал Монти, натягивая на себя старые джинсы, которые неожиданно стали ему маловаты. После того, как он перестал принимать вещества, он заметно поправился, но все равно выглядел тощим.       — Ой, да не пизди, я так не говорил никогда. И да, только мои вещи превращаются в растянутое бесформенное месиво из полинявших тряпок.       — Завали хлебало, — беззлобно сказал Монти, не находя, что еще сказать, кроме грубости.       Беспечность Монти всегда вызывала у Санрайза раздражение. То он забывает закрыть дверь перед уходом из дома, то теряет последние деньги, то становится жертвой неприятных инцидентов в подворотне. Но самое ужасное — это когда владелец квартиры начинает требовать с него плату за жилье. В такие моменты Монти кажется таким неуправляемым, что хочется запереть его в ванной, связать и заклеить рот скотчем.       Ти-Джей схватил полотенце, которое висело на ручке духовки, и, спрыгнув с тумбы, ударил Монти по затылку.       — Да ну тебя в задницу! — Монти отскочил от него на пару шагов, готовясь к еще одному удару. Но на этом их импровизированная борьба кончилась.       — Тебе стоило бы прикупить немного новой одежды, раз этот свитер у тебя единственный «чистый», а джинсы с тебя уже слезают… — пробубнил он.       — Ой, не веди себя, как Рокси. Она уже все уши мне прожужжала, что у меня отвратительная одежда. Что я сделаю то? Денег нет. Тут дай бог за аренду как-нибудь заплатить, не то что на шмотки тратиться.       Не осталось без внимания то с какой тоской Монти оглядел их с Ти-Джеем убогое жилище, самое дешевое в городе. Он наблюдал, как Ти-Джей готовил еду: рис варился в кастрюльке, а овощная смесь обжаривалась на сковороде, непременно подгорая. За три года самостоятельной жизни в съемной квартире, кулинарные способности Тимо развились, Монти исправно ел, что дают и даже не кривился. Возможно дело в том, что со временем ему стало просто лень заказывать еду, да и денег на это много уходило. В конце концов, когда Монтгомери проявлял смирение и благодарность, Ти-Джей мог переступить свои принципы и приготовить что-то с мясом, исключительно для друга.       Сейчас правда вставлять свои глупые просьбы добавить в это кулинарное творение хотя бы куриные полуфабрикаты, где мясом даже и не пахнет, было бессмысленно, Гатор уже оставил надежду поесть сытно, а не травой. Не сегодня, в другой раз.       — Все будет хорошо, мы что-нибудь придумаем, — уверенно произнс Ти-Джей. И тут же добавил, — Кстати, ты мне двадцатку должен!       — Двадцатку? Пиздишь! За что? — рассмеялся Монти, похлопывая себя по пустым карманам, тем самым говоря, что положение его не ахти и пока что возвращать долги он не намерен.       — Я одолжил ее тебе две недели назад, чтобы ты купил сигареты, а ты забыл отдать.       — Бля, реально же… — былой задор тут же спал, его лицо окрасилось в задумчивый серый оттенок. В который раз Монти мысленно прописал, кому еще должен отдать деньги. Деньги… везде они. — Напомни мне после зарплаты. И еще сотню Рокси должен вернуть, сука.       Монти провел рукой по лицу, пытаясь успокоиться. В воздухе уже витал аромат тушеных овощей и вареного риса, но к нему примешивался омерзительный запах нищеты и гниющих стен. Скоро Ти-Джей закончит готовить и отправится в колледж, а Монти… А что, собственно, Монти? Он сам разрушает свою жизнь, не давая себе порадоваться и временной иллюзии стабильности, и именно в такие моменты Джеймс не испытывает к нему и грамма жалости.       Каждый день он просыпался в маленькой квартире, стены которой были покрыты пятнами сырости и грязной мазней. Он знал, что скоро ему снова придется искать деньги, оплачивать счета. Подработки в «Пиццаплексе» и в «Зуландере» не приносили необходимого дохода. Голова Монти вечно загружена мыслями о том, как выжить, как не потерять крышу над головой и как избежать голода, да еще и не лишиться рассудка. Он чувствовал себя загнанным в ловушку зверем, из которой, казалось, не было выхода.       Без всяких объяснений Гатор накинул на плечи темно-синюю джинсовую курту с нашивками его любимых панк-рок групп и отсалютировал другу. Кеды правда не успел нормально зашнуровать, Ти-Джей оборвал его на этом действии, встав перед ним.       — Ты куда? — грозно поинтересовался он, поджав губы. — А поесть?       — Я не голоден, это тебе надо поесть, тощая ты балерина. — Монти даже головы не поднял, трясущимися руками пытался завязать шнурки на кедах, постоянно цыкая от неудач.       — Эй! У меня просто быстрый метаболизм, — пробубнил он, снова хмурясь. — Ну что?       — Спокойно, мамуль, — поддразнил его Монти. — Я к Лу, в клинике и перекушу. Нахватаю батончиков из автомата и запью химозным кофе. Или ты со мной хочешь?       Ти-Джей усмехнулся, услышав эти слова. Он не очень хорошо знает Луизу, так, лишь по редким рассказам друга. Их первая и последняя случайная встреча произвела на него крайне неприятное впечатление. Она показалось Тимоти крайне неприятной особой и еще хоть когда-нибудь с ней пересекаться желания не было. Джеймс предпочитал не воспринимать ее всерьез, останавливаясь лишь на том факте, что это вредная старшая сестра его друга.       Когда Монти взялся за дверную ручку, Ти-Джей схватил его за рукав, и его голос дрогнул от легкой грусти:       — Тогда удачи, передай ей мои пожелания скорейшего выздоровления, — он искренне сострадал, но почему-то сказать это глядя в глаза Монти оказалось сложно. — Не забудь, что мы играем вечером в баре. Монти замер, ощущая, как сердце сжимается от неясного предчувствия. Он обернулся и встретил взгляд Ти-Джея, полный искреннего беспокойства, но в нем также читалась тень сомнения.       — Тимо, успокойся. Не надо поднимать из-за этого столько шума, — произнес он, стараясь звучать уверенно, но его голос прозвучал тихо и отстраненно. Он вырвался из хватки друга, словно боясь, что прикосновение Ти-Джея привяжет его к этому моменту, к этому месту, и не даст ему уйти. Еще секунда, и Тимоти обязательно погладил бы его по плечу, посмотрел своими большими сочувствующими глазами и Гатор бы окончательно раскис.       Монти шагнул за порог, дверь тихо закрылась за ним, выталкивая из квартиры важные, но неозвученные мысли. Как гильотина обрубила все, и вместе с тем еще и внутри, что-то оборвалось. И теперь уже Джеймс остался наедине со своими страхами.       Страхи Монти были просты и поняты ему, в какой-то степени незаурядны. А Джеймс даже не знал, как описать свои чувства, всех слов мира не хватило бы. Их не выразить никак, ни в одной книге нет объяснений его тревогам. Он оказался в мире, полном теней и неясных очертаний. Знал, что должен сделать, верил, что однажды все наладится, и они выберутся из дерьма. Но почему-то сейчас что-то подсказывало ему, что все идет не так. Интуиция подсказывала, что близится финал.

***

      Монти схватился за голову, разворачиваясь лицом к стене. Хотелось хорошенько приложиться об нее. Сделать что угодно, лишь бы остановить это, несущееся как скоростной поезд, мгновение. Мозг начинал плавиться. Честное слово, он не хотел этого. Он правда старался. В конце концов, это же несерьезно? Он же не по вене пустил, в самом деле.       «Уебище. Слабак. Эгоист. Мудозвон. Циник. Алчное хуйло», — мысленно бросался оскорблениями, надеясь, что хоть от одного в голове переклинит и он остановится. Слова улетали в пустоту, покидали чертоги разума, не доходя до центра, будто бы в голове зияла огромная черная дыра. Или белая выпуклость? Такое вообще есть? Может, есть белая дыра? А черт с ней, до нее все равно, как муравью до Луны.       Тело сдавливает одежда, она мешает, сжимает легкие, утягивает жгутами мышцы, что уже давно забились. Нужно избавиться от этого мусора, Монти больше не может так. Судороги, пронзили колючими иголками руки и ноги. Его вовлекло в остроконечную ловушку, железную деву, кровопускающую, потрошащую и непременно убивающую.       Руки не слушались, растягивали ткань, тянули вниз, вверх, в стороны, стягивали и снова натягивали на ставшее слишком чувствительным тело.       Его бил озноб, пот бежал по спине и лицу с такой интенсивностью, что можно было бы уже выжать всю эту влагу с футболки кому-нибудь в стакан. Его то и дело передергивало от холода, словно он забрался на продуваемом всеми ветрами Кингс-Пикс, замер над самой пропастью, и с застывшим ужасом на лице устремлял взгляд в обволакивающий туманом город. Ноги точно не выдержат, колени согнутся, и он свалится. Разобьется. Он явственно ощущал неведомую и страшную боль. Страх свернулся тугим черным клубком, который все это время прятался под лопатками.       Он едва попадал ключом в замочную скважину, тихо матерясь от неудач. Но дверь открылась. Занес было ногу, чтобы шагнуть в темноту, но чертыхнулся, завидев в центре комнаты длинную, ползущую в его сторону тень. Это было настолько нереально и неестественно, что у Монти перехватило дух.       Он не помнит, как хлопнула водная дверь, с какой силой задрожала стена из гипсокартона, рискуя прямо сейчас рухнуть ему на спину, но точно помнит жуткое беспокойство и необъяснимое желание забраться под стол, спрятаться в шкафу, или где-нибудь еще, где будет безопасно и страх отпустит его.       Путаясь в ногах Монти ввалился в квартиру, и чуть не потеряв равновесие, вздрогнул от звона битого стекла.       Дома было душно. Его тут же развезло. Он видел все со стороны, не от своего лица, будто бы обдолбанная вхлам фигура, почти что вырвавшая с петель дверь была совершенно посторонним человеком, тем, кто здесь даже не живет.       Щелкнул переключатель и на душе сразу стало легче, а вместе с тем раздался звон лопнувшего стекла. Хрупкие осколки приятным переливом разлетелись во все стороны. Свет угнетал, душил и вдавливал в пол. Рисуемые им тени будоражили, а теперь стало спокойнее. Их больше не было видно.       — Твою ж… Включи свет! Включи! Сейчас же! — гребаным фальцетом заверещал кто-то внутри. Этот вопль разъедал внутренности, не повиноваться ему значило бы умереть от химии, но и пойти против себя и собственных страхов сложно. Жуть какая-то, аж коленки затряслись. — Монти, сколько раз просил не пугай так! — особо крупный осколок укатился к босым ступням Ти-Джея. Это некогда была кружка, запоздало понял Монти.       — А вот и я, — себя не слышно, может, оно и к лучшему? В руках ящик с гремящими бутылками недешевого пива, которые лишь только чудом не разбились, в процессе транспортировки. Возможно, Монти был бы отменным дальнобойщиком, в каком бы состоянии ни был — груз довезет в целости и сохранности. Весь в отца. От этих мыслей он чуть не задохнулся от смеха.       «Ксенохрония. Полиритмия. Реверберация», — в голове выстукивали и выхлопывали слова из учебника по музыке. Казалось, он забыл уже все, но иногда всплывало то, чего Монти никак не ожидал.       Ти-Джей подорвался с места, подскочил, как мячик-попрыгунчик, чуть ли не хватаясь за сердце, когда наконец-то увидел на пороге своего приятеля. Казалось, что он даже не сразу поверил своим глазам, просто не понимая, сон ли это или все-таки происходит на самом деле. Хватал ртом воздух, глаза Тимо бегали по комнате, по все еще звенящим осколкам чего-то хрупкого и важного, еле на ногах стоял, колени вот-вот подкосятся, и Санрайз обязательно плюхнется лицом именно в острое месиво, расквасит об него лицо.       Он попытался изобразить улыбку, но его губы не повиновались, и лицо оставалось безжизненной маской. Грязный, потрепанный с кровоподтеком на щеке, синяком под глазом и разбитыми костяшками. Такие люди не должны улыбаться, не имеют на это право. Сердце билось, словно птица в клетке, а мысли метались, подобно прожженным солнцем листьям на ветру. Он ощущал, как тревога подступает, готовая вырваться наружу. Его улыбка была столь же хрупкой, как лёд, и могла разбиться от давление ногтем по больному месту.       Полумрак давил. Из трех лампочек в пыльной люстре горела только одна. Но даже от такого света глаза так болели, словно он собственноручно кинул в лицо горсть песка вперемешку с мелкими кусочками блестящих только разбившихся осколков.       — Че делаешь?       — Где ты был? — напрочь игнорируя заданный вопрос, ответил Тимо. Он незадачливо повертелся на месте, в поиске чего-то, чем можно собрать осколки, не нанося себе ущерба. Конечно же он ничего не нашел. Поэтому опустился на корточки, аккуратно собирая разбившуюся керамику в складки длинной футболки с рисунком солнца и луны, благополучно украденной с работы. Он и для Монти стащил, но тот такой трофей не оценил. В шкафу и так слишком много хлама, а тут еще больше мусора.       — В питомнике, — он не врал. Да, не договаривал, где потом был, не рассказывал о планах, не делился ничем компрометирующим, но не врал. Гатор подошел к шаткому кривоногому столу и приглушенно охнув, поставил коробку с шестью бутылками хмельного.       Когда Монти видел брошенных побитых и никому ненужных дворняг, ему становилось чуточку лучше. Черт его знает, как среди запаха собачьего корма и дерьма, и непрекращающегося гомона, рычания и лая, он мог расслабиться, но именно это и происходило. Он не был волонтером, никогда не приносил туда что-то нужное, а только так, объедки какие-то, то, что уже не стал бы сам есть. Он никогда бы не приютил никого из них, лишь игрался, дарил мнимую иллюзию любви и получал ее в ответ от глупых, но верных псин. Но действительно после этого все вокруг становилось лучше, ярче и добрее что ли.       — Всю неделю? — голос Джеймса, едва заметно дрогнул, но тот даже виду не подал. Держит в руках себя, зараза. Разговор предстоит серьезный, прятаться и избегать вопросов уже не выйдет.       — Ну… то тут, то там, как-то так… — Монти пытался говорить осторожно, выдавить из себя хоть что-то целостное и внятное, но выходило не очень.       — Ты не пришел тем вечером в «Зуландер».       Джеймс, не поднимая головы, поплелся к раковине. Уж за годы совместной жизни Монти научился понимать, когда Ти-Джей начинает по-крупному сходить с ума, видит, когда он Джеймс, а когда он Тимоти. Его тонкие, словно кости, обтянутые кожей, пальцы сжимали края футболки, осколки с оглушительным перезвоном приземлились на дно мусорного ведра, наверняка прорезав тонкий пакет. Похер, не об этом сейчас надо переживать.       «Черт, эта та кружка, которую Ти-Джей слепил на первом курсе», — звук отозвался прогорклым воспоминанием. Время, когда они только съехались было как никогда тяжелым, а затяжная депрессия Джеймса и зависимость, с которой Монти не собирался ничего делать, ситуацию лучше не делали.       — И на занятия не ходил, но тут ничего удивительно, — приятель мыл руки, смотрел перед собой, и кажется, и обращался не к Монти, а к отклеивающимся обоям на стене. — Думаю, я был бы больше напуган, если бы ты начал исправно посещать все лекции.       — Почему?       — С психостимуляторами ты как никогда активен и продуктивен. У тебя кровь на лице.       Ти-Джей стряхнул с рук влагу, выудил из рядом стоящей коробочки несколько бумажных полотенец и, все не поднимая головы и не смотря на Монти, подошел к нему.       — На щеке и над губой, — он вытянул руку, ожидая, что Монти возьмет полотенце, но тот совсем не торопился, и будто бы и сам старался не пересекаться взглядом с Ти-Джеем. И дело было вовсе не в пожирающим изнутри отвращении к себе и стыде за свои поступки. Нет. Сейчас дело было лишь в том, что он укурен до состояния овоща и не в состоянии воспринимать любые слова Ти-Джея всерьез, будь то что-то до безобразия глупое и смешное или что-то удушающе мрачное и вселяющее какой-то первобытный ужас.       — Мы еще даже не стали нормальной группой, а уже опопсели, — невпопад ляпнул Монти, переступая с ноги на ногу. Бумажное полотенце он наконец-то выхватил из медленно опускающейся руки, почти что в последний момент, когда казалось, что Джеймс вовсе уйдет, оставит его наедине с кровью, синяками и кошмарами. Однако применение шероховатому на ощупь платочку, он не смог найти, и начал бесцельно потряхивать им, как фокусник какой-то, надеясь, что из него сейчас выпадет что-нибудь интересное и определенно необходимое сейчас. Галоперидол, например. — Я слышал, что вы нашли мне замену, поэтому и не стал приходить больше.       — Тебя не заменили, а подменили. Если бы моя… Если бы Хизер Фог не сказала когда-то Гиппу, а Гипп Вилли, а Вилли мне, что Нэдд умеет играть на электрогитаре, то мы бы и не вышли на сцену. Лучше хоть как-то отыграть и запомниться всем, как реальные неумехи и разгильдяи, чем вообще не пытаться! — последние слова Ти-Джей сказал довольно громко. В голове зазвенел его звонкий голос. Почему он раньше не замечал, насколько у него высокий голос? Такие ноты не каждый возьмет.       «Господи, когда это уже закончится?» — в животе бурлит, урчит и рвется наружу какой-то демон и Монтгомери отдал бы все, чтобы он наконец-то выбрался наружу, оставил его тело, бросил этот гнилой сосуд.       — Я искал тебя везде, но ты просто как в бездну канул! Дни шли, ночи, а ты все не возвращался, на звонки и сообщения не отвечал. Я уже начал думать, что ты… Монти, елки-палки, я с ума сходил от волнения!       — Ти-Джей всплеснул руками и наконец без былой робости уставился на друга. В глазах сиял гнев и осуждение, которое вот-вот станет физически ощутимым, и Монтгомери прекрасно понимал откуда идут корни этих чувств и насколько глубоко они уходят.       Напряжение между ними висело в воздухе, словно зловещее ядовитое облако. Оно распространяло свои пары, отравляло воздух, а вместе с тем и все живое, запуская скоротечный процесс разложения. Обонятельные ли это галлюцинации, или Монти действительно сейчас на грани смерти? А может, он уже давно подох и гниет, а все то, что происходит с ним и есть ад? Это ли он заслужил после смерти?       Тимоти будто бы после этого прорвало, из его рта непрерывным поток летели жалобы, несвойственная ему обсценная лексика и грубость, которая в данный момент совсем не казалась лишней. Наоборот, стоило бы еще сильнее надавить, применить силу, втащить так, чтобы остатки мозга собрались в мелкую кучку дерма и встали на место, но почему-то он этого не делал. Монти даже задумался, а не подменили ли его друга?       — Подонок ты… — прошептал он еле слышно, тяжело пережевывая эти слова. Лицо его окрасилось блеклым оттенком печали, грязной кистью выводя разочарование и гнев. — Неделя, Монти. Неделя! Ты вообще нормальный? Тут каждый день появляется все больше объявлений о пропажах людей, а ты без всяких объяснений решил исчезнуть. Где ты был? С какими ублюдками связался на этот раз? Снова с Беззубым? Я уже практически тебя похоронил!       Запоздало вспомнив, зачем вообще пришел, Монтгомери покопался в карманах, выуживая оттуда бумажный сверток вперемешку с темно-синими катышками джинсы и, кажется жевательной резинки, прилипшей к ткани. Не сказав ни слова он кинул на стол сверток из денег. Несколько монет выскользнуло из ладони, громко прокатившись по поверхности стола, половина сразу же упала на пол, а один особо вредный четвертак покатился в противоположном направлении, врезаясь в темно-синее стекло бутылки пива.       А затем Монти положил на самый край двадцать долларов — долг перед Ти-Джеем.       — Рано обрадовался, — хрипло посмеялся Монти. — Тут хватит на три месяца аренды. И вот твоя двадцатка.       Тимоти молча наблюдал за происходящим, с каждой секундой все больше закипая от гнева, создавалось впечатление, что еще чуть-чуть и из его маленьких аккуратных ушей хлынет пар. Сквозь неутихающее гудение в ушах Монти слышал, как его сердце начинает колотиться от волнения. Предвкушение взрыва. Ядерного. Да он и не против, если смертоносные лучи сейчас же сожгут его. Или лучше, пусть его расплющит ударной волны об бетон?       — Чтоб тебя черти дрючили! — не удержался от выражения Джеймс, хватаясь за голову. Он не знал, плакать ему от облегчения или схватить Гатора за грудки и избить его до потери сознания. Он резко вздохнул, а после снова взглянул на него решительным взглядом. — Ты перешел все границы, Мо.       — Я просто подработал. Не стал говорить тебе, потому что ты бы не позволили и шага в сторону сделать.       — Конечно я бы тебя не позволил! — возмутился Джеймс, наконец-то разрывая зрительный контакт и отведя свой взгляд в сторону. Он резко взлохматил свои длинные волосы, вырывая целые пряди из засаленного пучка. — Ты хоть понимаешь, сколько мне сейчас пришлось пережить из-за тебя?       — Меня не было всего неделю. И смотри, сколько денег я принес домой. Тут хватит на безбедные три месяца, а то и больше, бля! И где же благодарность?       Ресницы Ти-Джея подрагивают, а в уголках глаз скапливается влага, а Монти лишь удивлен тому, каким неожиданно внимательным к мелочам он стал. Настолько внимательным, что даже не видит кровь на своих руках. Непонятно даже в чьей: его или кого-то другого. Его не было всего неделю, но он выглядел так, словно пропал на полгода, как будто бы даже похудел.       Ти-Джей, конечно, догадывался откуда у него деньги и очень хотел врезать по морде Монти, потому что тот обещал, что никогда больше не вернется работать к Луизе.       — Благодарность? Ты хочешь, чтобы я тебя благодарил? За то, что ты свалил на целую неделю в неизвестном направлении? Без предупреждений? Без хоть какой-то надписи на листе? —произнес он с нескрываемым раздражением. Его эмоции были настолько сильными, что он едва мог сдержать их, его шатало, как дряхлую парусную лодку во время шторма. А может, это Монти шатается? Его плющит не по-детски, разрывает на части, будто всю неделю находился в никогда не останавливающейся центрифуге. С каждым словом голос парня начинает повышаться, переходя в несдержанные вскрики, себя он уже почти не сдерживает.       — Не строй из себя великого мученика, — кто же его за язык тянет? Как может он сейчас с такой пьяной радостью говорить что-то? Он резко схватил одну из банок, чтобы хоть как-то успокоить свои нервы. — Мне тоже несладко пришлось. Но результат оправдал себя. Не хочешь отпраздновать? Мы три месяца можем не беспокоиться о деньгах!       — Это грязные деньги.       — Грязные — это ворованные, а я их заработал своими трудами. Могло быть и больше, но один придурок просто слился с товаром не заплатив, — тут он несдержанно хихикнул. — Ну, как, он расплатился несколькими зубами. У торчков они только так вылетают       Тимоти испустил едва слышный вздох, ощущая, как его охватывает легкая тошнота при мысли о том, с каким же дерьмом он столкнулся и как долго ему придется его разгребать. Он крепко зажмурился, не желая наблюдать за невменяемостью Монти.       — Нам нужны были деньги. Я достал. И вместо того, чтобы радоваться, ты начинаешь нагнетать, как обычно, говнюк, — Монти опрокинул в себя половину бутылки и глухо вздохнул, отставив ее от себя подальше. — Я не буду за это извиняться! Черт возьми, Тимо, пока я рвал свою задницу и бегал от одного нарика к другому, передавая разбавленный товар, ты сидел дома в тепле, наслаждался жизнью и делал свои нелепые никому ненужные поделки. — Только Монти так называл его, услышал в каком-то мультике, даже не помнит в каком, и начал как попугай повторять. Ти-Джею в общем-то было все равно, как его называют, но сейчас его уже передергивает от этого наигранно дружелюбного обращения, сводит внутри все, но Монти же можно все. Монти же считает себя главным героем.              — С тобой вообще невозможно разговаривать! — Ти-Джей с каждой секундой все более распалялся, и его охватывала злость, а это, как известно, никогда не приводит ни к чему хорошему. Если кто-то опасается Монти из-за его вспыльчивости, то они просто не видели Санрайза в гневе.       — Да, конечно, как обычно во всем виноват злой и беспощадный Монти. Я ради тебя психа ебаного, старался!       — Ради меня?! —воскликнул парень, подобно фурии подлетая к Монти. Схватил того за грудки, притягивая все ближе к себе. На лице отразилась гадкая гримаса полного отвращения. — Да ради себя самого надо было остаться дома, а не пропадать черт знает где, чтобы заработать гребанные деньги! Тебе что, настолько нужны были деньги, что ты готов вляпаться в любую авантюру! Господи, да ты не мог меня предупредить? Знаешь же, что даже если я был бы против, все равно выкрутился бы. Мог бы хоть записку прикрепить на холодильник или сообщение отправить, чтобы я знал, что ты в безопасности, черт возьми!       — Потому что я не был в безопасности! А если бы сказал, что я снова толкаю дурь, ты бы блять… Да не знаю я, что ты сделал бы! — заорал Монти, забарахтавшись в руках Санрайза, больно сжал его кисти, чтоб отпустил. Ему уже начинало срывать крышу от гнева.       — Конечно я бы не позволил тебе снова начать заниматься этим дерьмом! Господи, но у тебя вообще хоть проблеск разума есть в твоей чугунной голове? Ты мне, блять, сказал, что больше никогда не свяжешься со своей шлюхой-сестрой! Ты обещал! — Тимоти особо сильно вцепился в Монти, игнорируя зудящую боль в руках.       — Рот свой закрой! Не смей ее шлюхой называть, ты нихуя не представляешь, что нам пришлось пережить! Это моя сестра, и только я могу ее так называть.       И тут внутри Тимоти что-то перещелкнуло, черты лица исказились, превратились в зловещую и безжизненную викторианскую посмертную фотографию. Следующее, что он помнил, — это жгучая боль и, кажется, металлический привкус на губах. Он не знал, как вырвался из хватки Гатора, но удар по челюсти был сильным и, безусловно, отрезвляющим.       — Хороший… хук, — тяжело промямлил Монти.       Во рту скопилась вязкая слюна, и ему хотелось сплюнуть, желательно в лицо Санрайзу. Но язык не слушался, всё онемело, а в глазах вспыхнуло белое.       — Сука… Да срать я высокой колокольни хотел на Луизу. Ты снова вернулся к работе, которую ты обещал больше не делать. И все ради денег… Ты не думаешь ни секунды головой прежде, чем сделать какую-то хрень. Ты вообще понимаешь, что мог просто попасться полиции? Это еще лучший вариант развития событий! А мог попросту получить пулю или нож в спину!       В ушах зазвенело, боль от удара начала отдавать в виски. Нужно перевести дух, но времени на это нет, если Монти промолчит, то Ти-Джей решит, что он прав, что ни на секунду не ошибается. В свою истину верить намного проще же, чем раскрыть глаза на правду.       — А мне плевать на твое беспокойство, — Монти с глупой и неконтролируемой аккуратностью оттолкнул от себя озверевшего Ти-Джея. Даже не понятно, откуда берется в нем столь несвойственная не то нежность, не то жалость, к человеку. Даже к бывшей девушке такого не было. Начинать ли ему переживать об этом? — Соберись уже, тряпка, хватит вести себя как ребенок. Картиночки свои всратые рисуешь, хуйню всякую лепишь, а мог бы нормальным чем-то заняться. Нам жить не на что, у нас в холодильнике мышь повесилась, а ты тратишь деньги на всякое барахло.       Ти-Джей отступил на несколько шагов, затрясся, как пожухлый листик на верту, но взгляд робости и страха не выражал. Схватился за стол, найдя в нем опору и хоть какой-то щит от Монти, потому что если кто-то из них начал распускать руки, то второй это так не оставит, ответит тем же.       — В свободное время я занимаюсь тем, что мне нравится, чтобы отвлечься от проблем, которые, хочу заметить, обычно в нашу жизнь приносишь именно ты! Ты ничего не делаешь с утра до ночи, а мог бы наконец найти нормальную работу.       Его пальцы сжали спинку стула, ногти впились в дерево, царапая медленно, но уверенно отслаивающийся лак. Он пытался держать себя в руках, но оба понимали, что еще одно слово — и все закончится как обычно: синяками, ушибами и, возможно, даже кровью.       — Где я должен найти нормальную работу в этой дыре? Ты за руку притащил меня в вонючий «Пиццаплекс», и что? Я драю там полы, собираю мусор и получаю гроши. Ох, ебать какие перспективы! — он всплеснул руками, закатывая глаза. — Думаешь, меня там повысят? Хуй там, максимум стану главным по толчкам.       — Ну лучше уж это, чем быть торговцем наркоты, чёрт возьми!       — В пизду все… Нахуй я вообще пришел.       Монти вспыхнул, он махнул рукой и кинул в стену пустую банку из-под пива. Он собирался уже взять вещи и уйти туда, откуда пришел. За показушным безрассудством пряталось сомнение, ужас неизвестности. Действительно, куда он сейчас пойдет? Обратно на вокзал или поймает попутку в порыжевший Фармингтон в пропитанный предсмертным унынием дом?       «Что я делаю не так?» — мысль, лишенная каких-либо конкретных образов, едва успев зародиться, уже вызвала в груди щемящее чувство, затрудняющее дыхание. Он еще не задыхался, но был близок к этому. — «Кем я стал? Кем я должен быть? Кем я мог бы стать?»       Ти-Джей стремительно обхватил голову Монти, чудом не свернув ему шею. Он пристально посмотрел ему в глаза, прищурившись с требовательным выражением, ощущая тщетные попытки Монти вырваться. Нет, он не забыл, что Гатора буквально выворачивает наизнанку от такой близости, от неловких попыток успокоить его, мягко поглаживая по напряжённому телу. Он делал это словно назло.       — Блять, мать твою, черт тебя подери, остановись, говнюк ты, ни шагу к выходу ты не сделаешь! — в ярости воскликнул он, пытаясь хоть немного успокоить его и себя. — Куда ты сейчас пойдешь?       — Да отъебись ты уже. Заебал со своей вечной опекой. Достали уже твои качели от веселого педика, до депрессивного психопата.       После этих слов ТиДжей едва слышно охнул, ощутил, как к его горлу подступил ком. Он тотчас же оставил попытки удержать друга, отдернул руки от его тела и почувствовал, как глаза начали щипать. А друг ли он ему еще? ТиДжей отвернулся и принялся перебирать за шнурки на горловине своей кофты. Он чувствовал, как его охватывают гнев, грусть и страх, осознавал, что Монти прав, и от этого ему становилось еще хуже. Осознавал его правоту, но принимать не собирался.       — Не смей меня называть так… Ты же знаешь, что это для меня значит, хрипло выдавил из себя он, уже не в силах сохранять самообладание. Только самые близкие люди знают, как сделать больнее всего.       — А то что? Расплачешься? Ну пойди, купи себе еще всякой хуйни. Что там тебе надо, дорогущие кисти? Краски? Глина? Шоколадки и сливочный ликер? Денег теперь полно, хоть проституток вызывай. Правда глаза колет, да? Пиздец, какой же ты нытик…       Монти всё-таки разбил губу, что даже радовало. Не только Тимоти больно. Он тихо шмыгал носом, на подходе уже был тот самый утробный всхлип, который возникает во время долгих истерик, когда даже дышать нормально не получается. Но он терпит, вдавливает в себя боль, стараясь не начать рыдать прямо перед Монти. Казалось бы, что такого обидного тот сказал?       Тем не менее, обидно. Нашел, что сказать, куда побольнее ударить.        Изначально нахмуренные брови, почти что слившиеся в изогнутую полосу на переносице, плавно расправились. Монти шикнул от легкого зуда на губах, и безвольно опустил руки, словно они и не принадлежали ему.       — Перегнул, — почти шепотом признал Монтгомери. Не извинился, да никогда и не попросит прощения. Внутри Ти-Джея что-то перещелкнуло, и его наконец-то прорвало. Слезы градом покатились по щекам, окрашивая бледное лицо болезненным румянцем.       — Я думал, что, сменив круг общения, ты начнешь меняться. Я понимаю, что я уже никакого влияния на тебя не оказываю, да и ребята из «Разгильдяев» тоже, но думал, что, может быть… Я видел, как ты разговаривал с Джереми. Может, мне показалось, но это выглядело так… будто вы становитесь хорошими приятелями. Друзьями? Не подумай только, я не против того, что для тебя уже не такой уж и друг! Я… Я не злюсь.       — Люди не меняются, — еще тише сказал Монти, не в силах сдвинуться с места.       — Я это уже понял. В итоге ты все равно пошел по кривой дорожке.       — Я мудак.       — Мудак, — согласился Санрайз, и голос его дрожал, он делал едва заметный вдох перед каждым словом, пытаясь говорить ровно и четко. Но как сохранить спокойствие, когда эмоции буквально разрывают тебя на части? — Но, наверное, зря я тебя останавливаю. Я понимаю… Понимаю все. Я не должен тебя удерживать, и мне самому следовало бы что-то предпринять. Но мне, в отличие от тебя, некуда идти. Блин, ну не могу я просто взять и оставить все. Я дорожу тобой, Мо. Ты долгое время был моим единственным настоящим другом, и я не готов расстаться с этим, хотя и понимаю, что должен. Что мне делать? Что нам делать?              Ти-Джей смотрел на него с надеждой, и его глаза, словно две яркие звезды, ждали ответа. Секунда за секундой, а может быть, и минута тишины лишь усугубляли ситуацию. Однако вместо того, чтобы в страхе обратиться в бегство или в ярости наброситься на Монти, Тимоти поддался эмоциям. Он перестал сопротивляться, перестал притворяться смелым и сильным — он разрыдался, и это были уже не слёзы, а лишь громкие всхлипывания, и обнял своего друга.       Монти не ответил, его руки безжизненно повисли вдоль тела, и он лишь шмыгнул носом, не понимая, откуда взялась слезливость. Может быть, это была аллергическая реакция?       — Психологи не дают советов, — глухо произнес Монти, уткнувшись носом в худющее костлявое плечо.       — Ха, нашелся без году неделя психолог. Тебя скорее отчислят, чем ты диплом свой начнешь писать.       Даже в самые трудные моменты он находит в себе силы сохранять подобие добродушия и даже шутить. Он никогда не пытался казаться смелым и сильным — он просто был таким на самом деле, в каком бы состоянии ни был. В отличие от Монти, который не может похвастаться ни смелостью, ни силой, ни даже способностью признать свои ошибки.       «Слабак и трус», — жалкое оправдание. А решение этой проблемы лежит на дне звенящей перламутром пластиковой баночки с пилюлями, подписанный рецепт рукой Луизы Гатор.       — Я текст придумал. Почитаешь? — рука Монти потянулась, слабо обхватив поясницу, почти что не касаясь.       — Дурак, дай мне успокоится для начала.       — Хорошо. Успокойся. — Всхлипы плавно обратились в приглушенный объятьями смех.       — Тебе нельзя быть психологом.       — Зато я умный.       — Зато ты умный, — повторил Ти-Джей.       Это была их последняя ссора. В последний раз Ти-Джей позволил депрессии и тревоге выйти наружу. В последний раз Монти позволил себе быть использованным то в качестве объекта для выражения агрессии, то в качестве утешения. В следующий раз один из них просто развернется и уйдет. У всего есть завершение. У всего есть начало.       

«В пространстве и времени

Эгоцентричный липкий взгляд

Возбуждает сознание,

Но центробежная сила тянет назад.

В каждом слове сквозит похоть,

Цифры и даты меняются хаотично,

Сердце бьется полиритмично,

А люди конвоем идут себя убивать.

Стохастичность мгновений

В утопичных ее мечтах

Слилась со слюнявым бредом,

Извергая из чрева новый страх.»