И даже в лютый холод жжет меня

Прежде чем отправиться в свои покои, Глава Сюэ заглянул в кабинет, чтобы забрать оттуда упомянутые Ханьсюэ трактаты. Увидев среди свитков изысканную белую шкатулку с эмблемой Дворца Тасюэ, нахмурился — а открыв ее, не удержался от удивленного вздоха. На атласной голубой обивке лежало печенье «Ласточкино гнездо». Не то чтобы Сюэ Мэн питал хоть какой-то интерес к сладостям. Но именно это печенье частенько заказывал, испытывая к нему странную привязанность. Его маленький ученик любил уплетать «Гнезда» за обе щеки — а Сюэ Мэну нравилось его баловать. Да и при встречах с братьями Мэй он часто просил подать «Гнезда» к чаю. Особенно после того, как братья Мэй после визита в Усадьбу Ма сами привезли ему целую россыпь угощений, включая «Ласточкино гнездо». Оказалось, что во время похода на гору Цзяо старший Ханьсюэ каким-то образом умудрился прознать, какой заказ сделал Сюэ Мэн — и запомнил это. Мысль о том, что Ханьсюэ в этот вечер не просто был рядом с ним, а привез ему пусть незначительный, но такой личный подарок, отозвалась теплом в груди. Теплом, причину которого Сюэ Мэн с каждым днем осознавал все отчетливее. Когда Сюэ Мэн стал Главой Пика Сышэн, то лишился свободного времени, которое можно было бы потратить на поиски будущей жены. Если раньше ни одна из юных заклинательниц не могла привлечь его внимание, потому что он считал себя красивее их всех, вместе взятых — то сейчас обязанности Главы занимали его так сильно, что для личной жизни и вовсе не оставалось места. Конечно, представители многих кланов знакомили его со своими дочерьми или лучшими ученицам — но Сюэ Мэн отвечал с неизменной прохладной вежливостью, удостаивая взглядом лишь в рамках заведенных приличий и не испытывая ни малейшего интереса. С старшим из братьев Мэй все было иначе. Пока младший напропалую флиртовал со всеми от мала до велика, успевая делать комплименты даже высаженным на Пике Сышэн яблоням и пытаясь вывести Сюэ Мэна из себя двусмысленными шутками, Ханьсюэ-старший будил в нем непривычные чувства. Ощущение абсолютной безопасности и покоя. Желание находиться рядом и говорить, молчать — неважно. Просто быть. И было еще кое-что, рождающее беспокойство и зуд на кончиках пальцев. Потребность обладать Мэй Ханьсюэ. Уже не единожды Сюэ Мэн застывал от этой мысли, отпуская язвительные замечания в сторону молодой версии себя, которая пришла бы в ярость от подобного. Повзрослевший же, более степенный Сюэ Мэн давно уже не воспринимал отношения между мужчинами так остро и неприемлемо, как раньше. Когда ему открылась истинная природа связи между Учителем и Мо Жанем, он долго не мог отойти от ужаса и потрясения. Не принимал, что два близких ему человека обманывали его столько времени — и его сердце болело от того, какими пересудами и сплетнями теперь было опорочено их имя. Но последующие события и потери обтесали его, научили бережнее относиться к чужим чувствам и принесли понимание: если два человека счастливы, то остальное не имеет значения. Мир заклинателей будто вторил ему: к подобным отношениям стали относиться если не с радушием, то с заметной терпимостью. Хотя свою растущую симпатию к Мэй Ханьсюэ он все еще не принимал до конца. Прежде всего, из-за того, что старший Мэй, как и его чувства, оставался для него загадкой. На его лице никогда не отображалось никаких эмоций, оно всегда было непроницаемым — но иногда, особенно в моменты, когда младший Мэй в очередной раз поддразнивал Сюэ Мэна, уголки губ старшего брата едва заметно приподнимались. На мимолетное, почти неуловимое мгновение — Сюэ Мэн успевал заметить. Ханьсюэ казался равнодушным, холодным — и не скажешь, что может управлять огнем, — к чувствам и заботам других людей. Но в каждый визит Сюэ Мэна в Дворец Тасюэ для него была подготовлена нагретая накидка из меха лисы, которую Ханьсюэ полным грации движением набрасывал ему на плечи. Старший Мэй не признавал человеческих слабостей — но когда Сюэ Мэн после уничтожения десятка демонов слег из-за искажения ци, Ханьсюэ специально для него написал мелодию исцеления и несколько дней играл ее у постели Сюэ Мэна. И был взгляд выразительных, необыкновенных глаз Мэй Ханьсюэ. Мягкий, ласковый, случайно пойманный погруженным в дела Главой Сюэ. Внимательный, одобрительный, когда Ханьсюэ наблюдал за его тренировками. Или обжигающий, задевающий самые потаенные струны души — как сегодня. Сюэ Мэн жадно, эгоистично вбирал до последней капли каждое проявление заботы, хотя и видел в ней проявление исключительно дружеских чувств. «И пусть так», думал он, воспринимая их как драгоценные жемчужины, которые хранил у самого сердца, время от времени возвращаясь к ним в мыслях. В его голове неожиданно пронеслось воспоминание. Сюэ Мэн, напившийся до полусмерти, говорил с младшим Ханьсюэ. Лишившись семьи, слушал о чужой. Этот разговор оставался последним, что не давало ему окончательно провалиться в бездну, по-звериному глодавшую сердце. Он впитывал слова, пытаясь унять головокружение, и вдыхал аромат благовоний, способных отогнать тьму. И тогда Мэй-младший сказал ему: «У него нет к этому интереса, в свои-то почтенные годы он даже за руку девушку не держал». Сердце Сюэ Мэна разве что к горлу не подпрыгнуло. Мог ли это первое прикосновение Ханьсюэ-старший оставить для него? Хотя он тут же отбросил это дурацкое предположение, не веря в то, что оно может быть правдой. И не зная, что в этот момент на горе Куньлунь человек, занимавший его мысли, рассеянно смотрит на небо — и думает о том, что отражение звезд в любимых глазах уже давно заменило ему настоящие звезды.