И даже в лютый холод жжет меня

Обернись в этот момент Мэй Ханьсюэ, он бы подумал, что костер им не так уж и нужен, ведь с этой ролью вполне мог справиться полыхающий от смущения Сюэ Мэн. Он впервые видел старшего наставника Дворца Тасюэ в столь откровенном виде — и, к своему стыду, не мог заставить себя отвернуться. От кожи братьев Мэй всегда исходило едва заметное свечение, словно льды и снега горы Куньлунь окутали их невесомой вуалью, став неотъемлемой частью внешности. В лунном свете, сейчас заливающем речную гладь, он и вовсе казался целиком сотканным из белоснежного сияния, а золото его длинных волос лишь сильнее делало его похожим на божество. Тонкая полупрозрачная ткань быстро намокла, прилипая к коже и подчеркивая каждый изгиб мускулистого, в совершенстве сложенного тела. Ханьсюэ двигался плавно и быстро, его рельефные мышцы перекатывались под одеждой. Взгляд Сюэ Мэна скользил сверху вниз, от широких плеч к тонкой талии, ниже, по сильным бедрам и обратно. Он нервно сглотнул. Его разум напрочь опустел. Сюэ Мэн мог лишь смотреть на Мэй Ханьсюэ с замирающим сердцем. Он пребывал в полном оцепенении вплоть до момента, когда Мэй Ханьсюэ наконец вышел из воды и встал прямо перед ним, держа двух больших рыбин. — Глава Сюэ, — тихий проникновенный голос пробился сквозь наваждение, — где же костер? Сюэ Мэн медленно сосредоточил взгляд на лице Мэя-старшего, с чьих скул все еще стекали капли воды и, с трудом уняв головокружение, протараторил: — Ты весь мокрый! Он решительно шагнул вперед и положил руки на грудь Ханьсюэ, чтобы заклинанием высушить его одежду. Лишь когда способность ясно мыслить и рвущаяся прочь из тела душа вернулись на положенные им места, Сюэ Мэн смог в полной мере оценить, как ситуация выглядит со стороны. На пустынном берегу почти вплотную друг к другу стояли двое мужчин, один из которых беззастенчиво лапал полуобнаженную грудь второго, а тот послушно сносил это, все так же держа рыбу. Осознав происходящее до конца, Сюэ Мэн густо покраснел, мертвецки побледнел, принял самый гордый из всех возможных вид, пробормотал что-то невнятное и стремительно скрылся в роще, взметая подолом мантии вихрь из песка, листьев и мелких насекомых. Мэй Ханьсюэ оставалось лишь проводить его нечитаемым взглядом и наконец привести себя в подобающий вид. Позже, когда они сидели бок о бок у потрескивающего костра, наблюдая за будущим ужином, Сюэ Мэн спросил: — Где ты научился этому? — Ты же знаешь, что адепты Дворца Тасюэ воспитываются в суровых условиях. Мы с братом не стали исключением, правила одинаковы для всех. Умение достать еду стало для нас вопросом выживания с первого года одиночной медитации в священных землях. Сюэ Мэн взглянул на него. Сейчас он видел перед собой не отстраненного изящного мужчину, мало кого удостаивающего вниманием, — а мальчика, который впервые добывает еду и радуется своему первому улову. И почему-то эта возникшая в его воображении иллюзия из прошлого пробудила в Сюэ Мэне такое сильное тепло, что оно становилось почти невыносимым. Казалось, он столько знает о Ханьсюэ, они столько прошли вместе, но Мэй-старший продолжал открываться ему с новых сторон, все сильнее врастая в кожу. Мэй Ханьсюэ заметил его пронзительный взгляд. — Молодого хозяина Пика Сышэн удивляют наши варварские методы? Но зато я не растерял навыков и смогу тебя сегодня порадовать. — Господин Мэй, ты слишком торопишься, ведь я еще не попробовал. Кто знает, может меня расстроят твои кулинарные таланты. Мэй Ханьсюэ улыбнулся в ответ на его слова и продолжал улыбаться все то время, пока Сюэ Мэн с аппетитом уплетал приготовленное им незатейливое блюдо, одновременно умудряясь без остановки говорить. Отблески пламени освещали его красивое лицо, смягчая черты и отражаясь в глазах. Расслабленный, довольный, счастливый — Ханьсюэ хотел всегда видеть его именно таким. Если для этого ему пришлось бы переловить и пережарить всю рыбу под небесами, он сделал бы это прямо сейчас. Сюэ Мэн так увлекся едой и рассказом об успехах своего ученика, что не обращал внимания на кусочек рыбы, оставшийся в уголке его рта. Ханьсюэ аккуратно смахнул его, тут же убрав руку от лица Сюэ Мэна. Невинный, обыденный для давних друзей жест — но Сюэ Мэна от него охватило истомой и слабостью. Он замолчал и стал ковырять носком сапога землю, прислушиваясь к себе. Его разум, душа и сердце наконец-то пришли к полной гармонии, подсказывая единственно верное, самое нужное ему решение. Он негромко окликнул: — Ханьсюэ. Когда Мэй Ханьсюэ повернулся, его лицо нежно обхватили две ладони. Сюэ Мэн смотрел так пристально, что у Ханьсюэ немели затылок и поясница. Еще несколько мгновений, когда оба затаили дыхание, — и Сюэ Мэн прильнул к его губам, утягивая в поцелуй. От неожиданности глаза Ханьсюэ широко распахнулись, все его тело прошила дрожь. Но замешательство исчезло так же стремительно, как появилось, и он ответил со всей своей чувственностью, много лет скрытой под маской холодного равнодушия к миру. Мэй Ханьсюэ обнял Сюэ Мэна и уверенным, будто всегда так делал, движением усадил к себе на колени, не прекращая целовать. Он дал волю рукам, гладил Сюэ Мэна от талии к острым лопаткам и обратно, перебирал падающие шелковым водопадом волосы, крепче прижимал к себе. Для него перестали существовать любые звуки, кроме их сбивчивого дыхания. Сидящий на нем Сюэ Мэн и вовсе потерялся в собственных ощущениях. Наслаждение, восторг, вожделение слились воедино, рождая в сердце нечто невообразимое, что и словами-то описать нельзя. Когда они отстранились друг от друга, губы обоих мужчин были слегка опухшими, на лицах каждого горел румянец, а две пары глаз ярко сверкали. Сюэ Мэн прислонился лбом ко лбу Мэй Ханьсюэ — и так они просидели еще долго, обнимаясь и храня молчание. Потому что поступок Сюэ Мэна стоил тысячи слов и самых возвышенных признаний. Он сделал выбор.