«Одни объятия вместо тысячи оскорблений»

      Беспокойный спутник Земли, вышедший накануне полнолуния, бросает свет на чисто-белый снег, целиком покрывший поверхность. Тучи, сливающиеся с тёмным покровом, иногда закрывают доступ к столь живописному пейзажу. А хочется мечтать, выискивать маленькие отдалённые точки — звёзды, находящиеся за много миллионов километров, дарующие тепло каким-то другим планетам, куда никогда не ступит нога человека по вполне объективным причинам. Где-нибудь в иной галактике отсутствуют знакомые проблемы, зато преуспевают те, о каких обычно молчат. Подобная масштабность ужасает и удивляет одновременно: неужто мир настолько многогранен? Опасный, безликий, таящий неизвестность, пробуждающую мурашки при одной мелькающей мысли, заинтересованной раскрыть Истину всего сущего. Лёша игнорирует подступающий сон, скрывая зевок ладонью. Теперь он разделяет спонтанное желание Альберта и Кирилла покурить, дабы отпустить груз с плеч и расслабиться после тяжёлого дня. Будто это способно снять напряжение, унести печаль потоком реки далеко-далеко, слушая монотонное журчание, трели птиц и отдалённые звуки городской суеты. Макаров отвык от проблем; слишком приторно прошли новогодние каникулы, да и декабрь, не предвещающий ничего плохого. Желание вернуться на их иллюзорный летающий остров разрывает грудную клетку, однако невозможность нарушить законы физики приносит куда больше боли, чем радужные мечтания. Всё хорошее проходит, и наступает суровая реальность, отдающая северными морозами и подводными айсбергами. Разве можно верить в иной расклад? Тут и гадалка не требуется, чтобы найти выверенную тропу, некогда заложенную кем-то из предшественников.        Юноша отчётливо запечатлел тот момент, от какого внутри разбился доверенный чужим хрусталь. Сапфировые глаза, обычно источающие уверенность либо ехидность, переменились, обретая новые прожилки — светлые, почти небесно-белые. Гречкин умеет поступать абсурдно, иногда даже противореча собственным убеждениям. Хотя правильнее сказать о недостатке информации относительно этого персонажа: с виду напыщенный индюк, а на деле — чёрный ворон, про которого слагают легенды разных характеров. Его образ, сформированный для общества, противоположен действительности, и Лёше льстит, что он первый, кто познал обратную сторону. Открыться, позволить облапать душу другому человеку — вещь сложная, особенно когда всю сознательную жизнь тебя окружают такие же моральные уроды, как ты сам. Раньше Кирилл этого факта не признавал, однако теперь каждый взгляд преисполнен бескрайним сожалением и стыдом. Сироте всегда хочется притянуть бледное лицо, расцеловать уже изученные уголки, пропустить через пальцы светлые волосы, постепенно смывающиеся из-за нехватки краски. Симфония, звучащая умиротворенно и вместе с тем печально, словно последняя перед грядущим концом. Двенадцатиклассник признался взрослым в своём пороке, продемонстрировал слабость, какую держал до лучшего времени. Обрывистое «мне нужна помощь» сковало сердце, обдало несокрушимой силой, пробившей насквозь. Сначала он держался стойко, гордо распрямив спину, но после наполовину развернулся, подмечая реакцию не сторонних, а своего — родного и неповторимого. Илья и Альберт находились позади, о чём-то шептались, перескакивая вычерченные границы; безразличием наполнилось даже это эпохальное событие. Полицейские, застывшие в изумлении, переглянулись, и только появившаяся Анастасия Викторовна вырвала их из оцепенения. Кирилла впоследствии краткого пересказа увели допрашивать. Макаров часто-часто моргал, будто пытаясь пропустить часы отсутствия, чтобы снова воссоединиться. Звуки отдалились, лишь слабо касаясь рецепторов. Друг тормошил руку, ища земной контакт, однако получил снегопад посреди мая — отстранённость вперемешку с дереализацией. Ноги сами понеслись вниз, переступили порог комнаты и подкосились прежде, чем тело вяло обмякло возле кровати. Гордость за признание — вполне предсказуемая реакция, но её первые секунды развеялись, сменившись досадой. «Что будет дальше?» — встало поперёк головы чётко и ясно, без внятного ответа, подобрать который мозг не в состоянии. И снова тлен неизвестности, повивший сверху грозовой тучей. Аффект продлился более шестидесяти минут, а Гречкин всё отсутствовал. Шум из коридора изредка отвлекал от беспокойный мыслей, затрагивающих будущее, представляющееся уже не так радостно. Лёша вновь сошёлся в битве с подсознательным страхом, однако спустя прошедшее время он подготовился, дабы дать отпор сокрушительному потоку, какой способен пробить стены несколько метров шириной. Редкие сны пестрели ядовитыми цветами, отчего приходилось подрываться на ровном месте и заново запускать таймер до следующего провала. Телефон иногда издавал звуки, сигнализируя о пришедших сообщениях, но юноша слепо игнорировал их, погружаясь в себя.       Пять — а то и больше — часов прошли бесследно, пока мозг разгружался, сортируя информацию по полочкам. Ночь давно заняла своё место, и «Семирамида» погрузилась в сон, выдыхая после проверок. Макаров мог бы отвлечься: достать гитару или нарисовать что-нибудь, открыть учебники или заняться домашним заданием; сил, как оказалось, недостаточно для подобных подвигов. Глаза непроизвольно закрываются, убаюкивая встревоженного Лёшу. А он нутром чует, что надо подождать, но чего — неизвестно. Тишина, заполнившая общежитие, с одной стороны удручает, а с другой — удовлетворяет, будто ученики исчезли благодаря вселенской магии. Чем тщательнее вглядываешься в темноту, тем лучше рассматриваешь образы, выстраиваемые фантазией. Проступают страшные рожицы, звероподобные очертания, и там, где чернь сгущается особенно, возможно увидеть нечто невообразимое даже извращённому разуму. Староста устал вкидывать догадки, что именно произойдёт завтра; волнение наконец отступило. Загоняться проблемами — дело обыденное, пусть и негативно сказывающееся на психике. Тихий стук отвлекает от пустых размышлений, и Макаров приподнимается, опираясь локтями, будто рентгеновским зрением узнаёт ночного гостя. Дверь еле слышно приоткрывается, впуская свет лампы из коридора. Человек, за чьей фигурой неразрывно следует тьма, подходит ближе к окну и озаряется лунным лучом. Сирота разглядывает крупицы, известные ему одному: еле проглядываемая щетина, милые ямочки возле губ, миниатюрная татуировка под правым глазом. Слабо натянутая улыбка вызывает огненную волну, проходящую через заледеневшие осколки души. Кирилл ложится рядом, и Лёша позволяет себе закинуть конечности на чужое тело. Пальцы переплетаются, создавая единое целое, не желающее больше никогда разъединяться. Между ними — неловкость, повисшая ещё днём, когда куратор уличил старшего в негласной правде. Потерянный взгляд пробудил отступившую жалость, о какой нет речи при таких инцидентах. Банальные оправдания, произнесённые без слов, давались тяжело, но хочется верить искренности, которая равносильна фундаменту отношений. Дыхания сливаются, опаляя холодную кожу, по какой уже бегут мурашки.       —Сегодня небо тоже безоблачное,—фраза вырывается изо рта внезапно, и куратор поворачивает голову, любуясь аккуратным профилем.—Когда мне маленькому сказали, что падающие звёзды — это просто космический мусор, я перестал верить в чудеса. Обидно, ведь для взрослых мечты — удел детей. А я мечтал увидеть звездопад. Да и до сих пор мечтаю.       —Почему именно его?       —Не знаю. Это звучит… нереально,—он фыркает, сбивая порывом ветра рыжие волосы, ниспавшие ниже веснушчатого лба.—Стоит представить, что мы — какие-то букашки на планете среди миллиарда других подобных, и всё: смысл жизни теряется.       —Умело совмещаешь в себе зависимость и философию. Я тобой не перестаю восхищаться,—говорит честно, зато распознаёт скуксившееся лицо при упоминании непреложной истины.—Августа надо дождаться. Обычно тогда падают.       —Тебя хватит на столько месяцев?—Кирилл заглядывает внутрь глаз, с предвкушением дожидаясь ответа. Лёша механически надкусывает губу, спрашивая у самого себя — сможет ли он. Не хочется лгать им обоим, в очередной раз подвергая столь трепетные отношения опасности. Хуже смерти только предательство.       —Пустые обещания нам ни к чему, верно? Наверное,—юноша жмёт плечами, выдерживая пристальный взгляд, от какого тело сводит судорога и ноги немеют, покрываясь невидимой корочкой инея.—Ты ведь помнишь, как я рассказывал о детском доме и случаях, которые там происходили повседневно?—кивок.—Мне приходилось помогать в те моменты, когда всё выходило из-под контроля. Прошлое оставило не самый приятный след. А потом появился ты.       —Даже для меня это звучит хуёво.       —Самокритично. Но я, вроде, не жалею,—Макаров придвигается, оставляет лёгкий поцелуй на кончике носа, наблюдая медленное оттаивание льда тёмно-синих радужек.       —Так вроде или не жалеешь?—даже под покровом темноты слабо распознаётся алая краска, облепившая щёки.       —Больше глупых вопросов, и ответ покажется очевидным.       Они лежат часами напролёт, пропуская мимо постепенное озарение горизонта, пестрящего персиковыми и фиолетово-виноградными оттенками. Кирилл делится подробностями вчерашнего дня, описывает своё состояние, не опуская деталей, будто напоследок открывает душу, решительно впуская младшего, какой способен унять волнение одним присутствием. Староста признателен, потому слушает внимательно: параллельно гладит подушечками пальцев кожу, подминая её, и треплет причёску, сбивая ту с концами. В голове уже давно подведён итог, но путём куда более коротким, чем анализ минувшего и обработка настоящего. Излюбленная фраза «доверься сердцу» подходит как никогда кстати, и Лёша рискует, ставит на кон собственное счастье, выбирая — наконец-то — себя, а не кого-либо ещё. Нельзя вечно думать о других; слишком много лести. Нет необходимости приплетать несдержанность Гречкина. Школьники оба провинились: в слабости чувств, палящих желаниях и в рвении пересечь границы. Сопение поблизости ублажает, чужие прикосновения отдаются нежным покалыванием, словно иголочка вырисовывает созвездия поверх кожного покрова. И жаль, что это всего лишь одно из воспоминаний, которое останется мёртвой картинкой. Куратор подписал бы договор с Сатаной, будь такая возможность, дабы навсегда уловить витающие запахи, звуки. Однако он напрочь обрывает связь со вчерашними сутками, ступая на новую, сегодняшнюю дорогу.

***

      —В результате проверок нам удалось выявить порядка десяти наркозависимых учеников. Им, безусловно, окажут как медицинскую, так и психологическую помощь. Если вам хочется выговориться, поделиться личным, то мы всегда готовы протянуть руку и выслушать,—директор строит безобидную улыбку, обращённую собравшимся. Анастасия Викторовна повторяет жест, пусть и несколько скованно.—Нам важно сохранить целостность коллектива, и потому всем желающим будет уделено внимание.       —А что насчёт тех, у кого обнаружили запрещённые вещества? Какие меры наказания их ожидают?—раздаётся с трибун, и поднявшийся гвалт тут же прекращается.       —Дело, конечно, критическое, однако мы даём второй шанс. Некоторые ученики признались добровольно, что даёт знать о порядочности и самостоятельности нынешнего поколения. Им будут выделены средства для прохождения лечения. Педагогический состав «Семирамиды» призывает вас не злоупотреблять алкогольными напитками, наркотиками, а также курением. Помните, здоровье — превыше всего! Собрание окончено, можете быть свободны на сегодня.       Толпы людей поднимаются, освобождая спортивный зал под общий шум криков и разговоров. Лёша недовольно фыркает, вставая следом, рукой придерживаясь за Илью. Друг же ни разу не прокомментировал недавнюю ситуацию, решив доверить всё виновникам сего торжества. Занятия ученикам благополучно отменили, зато собрали для краткого информирования. Как и предполагалось изначально, в школе установят соответствующие меры вплоть до окончания года. Родителей, чьи дети попали под раздачу, вызвали ровно через сутки; Гречкин-старший, ожидаемо, пропустил звонок ввиду рабочей недели, но выслал электронное письмо, где потребовал одного: «сына увезти с остальными», дальше — его прерогатива. Макаров утром, когда глаза нехотя разлепились по зову будильника, наблюдал, как мерно вздымалась грудь, согласно спокойному сердцебиению, и раздувались ноздри, дабы впустить кислород. Затем он застал не самое приятное расположение духа «мажорчика», получившего пару ласковых словечек со стороны родителя. Брошенное «да пошёл нахуй» прекрасно олицетворяло настоящие взаимоотношения между ними, и мысль, закравшаяся впоследствии, посеяла тень сомнения: что будет при их формальном знакомстве и состоится ли оно в принципе? Думать — тем более о плохом — нет сил, особенно после практически бессонной ночи. Порадовала только отмена уроков ради часа бессмысленной болтовни, на какую забьют сразу при выходе. Речь директора мало удивила и показалась вполне очевидной. Гречкин отправил не только отца, но и педагогический состав к чертям; необходимость собрать вещи перед уездом нагрузила его. Им предстоит попрощаться, и осознание столь душераздирающей правды наносит боли больше, чем раньше, когда была возможность разорвать связь. Лёше слабо верится, что он продержится несколько месяцев один. Двенадцатиклассник словно игрушка-антистресс, какую достаёшь в особо тяжёлые моменты, выпуская внутренний гнев. Кирилл, несмотря на наружнее ехидство и презрительность к другим, обладает незаменимым умением слушать. Пожалуй, надо отдать должное — куратор, хоть и создаёт образ альтруистичного человека, не любит взваливать на себя чужие проблемы; своих предостаточно.       Макаров достигает четвёртого этажа за пять минут, преодолев студентов, холл и лестничные пролёты широкими шагами. Тело, отвыкшее от изнурительных тренировок, тут же отзывается болью, а из лёгких вырывается комок воздуха, обдающий горло холодом. Стуки по двери оскверняют воцарившийся покой, которого в последние сутки явно недостаёт. Тишина режет слух, противореча обыденному шуму. Гречкин у себя отсутствует — констатация факта приходит относительно быстро. Единственный рабочий вариант — проверить комнату Альберта, так как и того на собрании не наблюдалось. Потрогав ручку, Лёша проваливается вглубь помещения, где возле кровати, напротив чемодана, сидит Костя, складывающий вещи. Пустой взгляд и синяки под глазами отлично передают главный посыл: всё у этого человека ужасно. Жалости никакой—справедливость заслуживает победы,—однако невозможно желать ему зла, зная, что и так счастливая жизнь потеряна. Саша, вероятно, тоже оценивает ситуацию в обе стороны. Он пострадал из-за чёрствой меркантильности, но простил сердцем. Сирота ведь понимает его, разделяя аналогичные чувства по отношению к Гречкину; два сапога пара, ей богу. Наконец Костя замечает постороннего, поворачивается в пол-оборота и смотрит холодно, впервые не бросаясь оскорблениями.       —Ты видел Кирилла?—руки инерционно складываются на груди, поджимаясь от неуверенности. Парень продолжает сверлить зрачками одну точку, но скорее случайно, чем намеренно.       —Нет. Наверное, он с Альбертом,—звучит вполне резонно и логично, потому староста кивает, собираясь уходить, как вдруг спрашивает:       —Что тебе сказали?—бровь приподнимается, и Лёша тут же уточняет.—Ну, директор, Анастасия Викторовна. Тебя исключат?       —А. Не знаю,—Костя руками перебирает стопку одежды, якобы проверяя наличие той или иной вещи, пусть и делая это для прикрытия волнения.—Сначала нужно реабилитацию пройти, потом уже решат,—диалог клеится плохо, особенно ввиду случившегося.—Простите меня. Ты и Илья,—голос держится благодаря невидимым нитям, натянутым до неизвестно какого предела; по ощущениям они вот-вот порвутся.—Я ведь не хотел, чтобы такое произошло. Для меня такая доза слабовата, а Саша ещё делал перерыв…       —Кость,—тональность сама подстраивается под настроение, снижая градус давления к нулевому показателю,—ты уже ничего не поменяешь. Я мог бы соврать, что простил тебя, но разве в этом есть смысл? Ты столько раз нас гнобил, оскорблял. Ради чего? Самоутвердиться?—растерянное выражение лица сбивает всю спесь с человека, которому принципиально важно поддерживать имидж перед другими.—Хреновый метод. Мне и Илье, если честно, давно фиолетово, о чём именно ты говоришь. Саше — нет, и жаль, что мы поняли это слишком поздно. Не знаю подробности ваших взаимоотношений, однако догадываюсь, на чём всё строилось. Мы-то, может, и простим, а его выбор останется при нём.       —Он меня видеть не захочет.       —И вполне правильное решение,—староста впервые ощущает себя выше по статусу и положению, пока перед ним преклоняет голову человек, в чьих интересах было унижать слабых.—Только, думаю, Саша поступит более снисходительно. Задумайся на досуге почему.       —Спасибо тебе. Извини ещё раз,—сказано без капельки иронии или сарказма. Лёша даже выжимает улыбку, надеясь увидеть озарение в глазах напротив, однако надежда гаснет вместе с поникшим двенадцатиклассником, заново приступившим к складированию.       Выйдя из комнаты, юноша, по иронии судьбы, натыкается прямиком на Кирилла; взгляд невольно опускается, анализируя содержимое рук, где отчётливо узнаётся наполненная бумагами папка. Ничего не выражающая физиономия несколько озадачивает, пусть и кажется ожидаемой. Синеватый цвет радужек должен успокаивать, однако случается ровно наоборот, будто океан окатывает десятиметровой волной посреди тихой водной глади. Старший утягивает их обоих к себе, не позволяя чужим вмешаться в последнюю встречу. Спальня контрастирует с её предыдущим видом: пустая, лишённая прежнего очарования, доживающая оставшиеся пару часов до опустошения. Макаров прямо-таки застывает, прикованный цепями к полу, боясь издать лишний звук. Гречкин аккуратно занимает кровать, тоже не рискуя нарушать покой. Морок облепляет душу, просачивается дальше, затрагивая светлые воспоминания, какие чувства крутятся повторной пластинкой в вымышленном граммофоне подсознания. Всё слишком наигранно, как спектакль, поставленный сценаристом-любителем. Эти однотонные стены, картонное окно, по ту сторону которого таится выбеленный пейзаж, бумажные предметы декора, кем-то сфабрикованные картины, украшающие бездушные четыре угла. Хочется найти главного кукловода, дёргающего деревянных человечков за ниточки, и либо задать ему трёпку, либо спросить элементарное «зачем», хоть и вряд ли дадут внятный ответ. Подбоченившись, Лёша нервно мнёт пальцы, пытаясь адекватно начать диалог. «Мажорчик» схватывает на лету настрой, но не киснет. Тёплые пальцы льнут к бледной коже, рисуют необъяснимые символы, вкладывая в них собственную историю. Общежитие по-прежнему пустует, отчего складывается впечатление, будто людей стёрли с лица земли. И слава богу — наконец груз спадает, высвобождая наружу смешанные между собой эмоции, проявляющиеся то смешками, то слезами, то безропотностью; уже не разобрать, как поменялась психика под влиянием пронёсшихся сумасшедших месяцев.       —Я ждал тебя. Пришлось у Кости спрашивать, но он такой… разбитый?       —Надо было забрать медкарту, плюс справку от психолога и нарколога, плюс ещё поебень бесполезную,—Кирилл проводит ладонью по небрежным рыжим волосам, заботливо укладывая их.—Да, видел его. Надеюсь, это послужит отличным уроком,—укоризненный взгляд вызывает у подопечного смешок.—Мне тоже, не переживай. Пройду реабилитацию и вернусь.       —Ломки нет?—мурашки пробегают, поднимая еле заметные волоски на руке. Упоминание неприятной темы никогда не проходит вскользь, как бы ни хотелось.       —Небольшая. Терпимо,—добавляет сразу, когда чувствует поблизости источник вечного переживания.—Они даже проигнорировали моё состояние. Ну посветили фонариком на зрачки, ну взяли кровь для анализов. Остальных там тормошили, как только можно, но и они сами отрицали причастность.       —Конечно, ты ведь после них задал тренд во всеуслышание заявлять о своих проблемах,—Гречкин морщит нос, зато улыбчиво, понимая, что произнесённое — лишь безобидная шутка. Макаров перестал обижаться на вторую половинку, принимая даже вредную привычку; лучше от ссор и унижений человек не станет.—Лечение, я читал, нормальное. Всё в твоих руках.       —Ну, между прочим, до вчерашнего я продержался больше месяца!—заявляет так, словно назвал великое достижения двадцать первого века.—Будут колоть, но, увы, лекарствами.       —Идиот.       —Твой.       Секунда, и из ртов синхронно вырываются смешки, заполняющие глухое пространство. Пусть мир остановится, время прекратит существование, и они сбегут на край света, где проблемы социального характера не имеют веса. Лёша помогает расфасовать одежду и остальные вещи Кирилла по сумкам, организовав цивильный порядок и заодно надышавшись родным запахом, который легко запоминается приторными нотками хвои. Сигареты без промедления летят в мусорное ведро, из-за чего слышится разочарованный вздох. К полудню ученики возвращаются с прогулки и прочищения мозгов свежим воздухом; некоторые также шумно освобождают комнаты, матерясь налево и направо. Солнечные лучи, отражающиеся от идеально белого снега, озаряют окно зашторенной спальни, где прячутся люди, желающие уединения. Остаётся совсем немного времени, и они страшатся потерять его, упустить это короткое мгновение. Ленивые поцелуи светятся на публичных и не очень местах призрачными следами, глаза горят, сливаясь в единое пламя, способное озарить мириады галактик и войды — космические пустоты, где нет места жизни. Любовь прозрачна, как стекло, и одновременно с этим равносильна лабиринту, имеющему множество путей и столько же выходов, только ведущих неизвестно куда. Им, двум сошедшимся противоположностям, предстоит найти свою дорогу, преодолевая испытание за испытанием. Впереди — долгие годы совместного будущего, и сейчас — одно из препятствий, какое предстоит пройти по раздельности.       Анастасия Викторовна появляется через добрых полчаса, оповещая отобранных учеников о приезде автобуса. Гречкин нехотя открывает ей, улавливает вопросительный взгляд, обращённый Лёше, и бросает краткое «сейчас буду», захлопывая дверь достаточно громко, чтобы отпугнуть бродящих по коридорам подростков. Ключи от машины достаются Альберту, вышедшему проводить друзей вместе с Ритой. Девушка дружелюбно обнимает Кирилла, шепчет неразборчивые фразы на ухо и искренне улыбается, желая скорейшего выздоровления; Костю она отводит в сторону, любезно уделяя ему пять минут. Подходит также команда баскетболистов, распинается буквально секунд десять-двадцать и отходит, пропуская капитана. Альберт перво-наперво усмехается, но жмёт руку со словами «возвращайся скорее, одному тяжело выживать в этом рассаднике муравьёв». Староста стоит среди других, будто белая ворона, чувствующая навязчивое внимание. Он шагает медленно, выверяет наличие момента, позволенного им. Память запечатлевает каждую родинку, каждый жест, каждое дуновение зимнего ветра. Не навсегда ведь, однако ощущения — ровно такие. Сначала — обжигающие объятия, согревающие даже от морозов января. Затем — едва уловимый поцелуй, кажущийся обычным прикосновением губ. Последнее — их взгляды, пестрящие большим, чем влюблённость, о какой пишут романы.       —Буду скучать.       —Я тоже, мышонок.       Костя незаметно проскальзывает в автобус, боясь услышать негативные высказывания; всё равно остальные увлечены представшей картиной, требующей развязки. Гречкин подмигивает, адресовав это одному человеку, и исчезает внутри салона, занимая место позади. Пока народ расходится и автомобиль покидает территорию «Семирамиды», куратор продолжает выжидать чего-то, хоть уже и нечего. От сердца оторвали весомую часть, без которой невозможно дальше жить. Они справятся — он уверен, потому что иначе никак.