«Одни объятия вместо тысячи оскорблений»

My tolerance is going up

And I'm getting numb to the feeling

And I've been abusing drugs

I'm getting numb to the feeling

I need you to show me love

'Cause I'm getting numb to the feeling

I need you to ride me harder when we fuck

'Cause I'm getting numb to the feeling

      «Слабость — это маска. Надевай маску слабости, когда хочешь, чтобы люди убедились в твоей человечности, но не в том случае, когда ты действительно ее чувствуешь». Константин не помнил до определённого момента хотя бы одного раза, когда он поддался своим эмоциям и выплеснул их наружу. Причём не тем натянутым и фальшивым, сделанным скорее для создания некоего образа вокруг него. Он редко поддавался размышлениям; скорее тратил время на лёгкие безделушки, вроде пьянок или курения травки. А если и оставался наедине с собой, то выстраивал непробиваемую железную стену. Костя долгое время не мог объяснить, почему хотел постоянно находиться в компании. Аргументы из разряда «Женя рассмешит, Альберт составит компанию, другие пригласят на вечеринку» перестали быть актуальными. Его устраивало окружение людей, даже если оно наполнено алчными и лицемерными личностями. Всё равно знакомства мимолётны, их лица не запомнятся, а старые воспоминания сменятся новыми. Однако, впервые столкнувшись с собственными эмоциями, Костя наконец понял причину.        «Слабость — это плохо» — по крайней мере, так говорит его отец. Не то чтобы они часто проводили время вместе, скорее наоборот. О нём никто не беспокоился, и мальчик отправлялся «в свободное плаванье» ещё с ранних лет. Мамы у него нет; наверное потому он духовно мало развит и не стремится наверстать упущенное. Единственный родитель большую часть времени отсутствовал, уезжая в длительные командировки и приезжая на день-два, дабы убедиться, что ребёнок жив и здоров. Тот же до одиннадцати лет жил с бабушкой и дедушкой, но позднее отказался от поездок к ним, отдав предпочтение гулянкам и приобщением к компаниям старшеклассников. Костя наслаждался свободой, тратил деньги, ночевал у знакомых и рос сам по себе. Одна пыльная буря вмиг разрушила оазис: отец объявился и без всяких предисловий сказал о переводе в «Семирамиду», где сыну предоставят и место жительства, и образование. Мужчина не стал выслушивать возмущения, потребовал собрать вещи и поступать так, как ему велено. Костя долго злился, проклинал родителя; его мало прельщала идея заключения в интернате, пусть и делать было нечего. Как следствие, он нашёл себе лучшего друга и хороших знакомых, заработал неплохую репутацию и имел вес среди таких же богатеньких детишек, как он сам.       Костя связывался с мутными компаниями, посещал всевозможные тусовки, первый раз напившись до беспамятства в тринадцать лет и накурившись марихуаной в четырнадцать. Он никогда не любил и не знал этого чувства, пока одногодки посвящали стихи своим вторым половинкам. Даже Альберт думал иначе, который год засматриваясь на девочку из параллели — Риту. Естественно, друг не оставлял это без насмешек. Несмотря на бесчувственность, ему признавались в любви; видимо, самые отчаянные. Некоторые даже пытались переспать с ним, однако одного раза хватило, чтобы Костя вычеркнул для себя подобное развлечение. Наркота толкала его находить подружек и изредка удовлетворять потребности минетом. Приходилось поддерживать имидж, поэтому Костю часто видели с кем-то, но дело ограничивалось наигранными поцелуями и банальными комплиментами в адрес девушек. Наверное, поэтому он слыл «бабником». Парень не запаривался над отношениями, потому что единственно интересовавшие его вещи — алкоголь и препараты, из-за каких день обретал краски. Границы стирались, и один раз в два месяца перерос в ежемесячное — а то и чаще — употребление. Начиналось с травки и заканчивалось синтетикой, таблетками и порошками. Костя забыл значение словосочетания «трезвость ума», каждый день видя окружающий мир несколько иначе, чем другие люди. О наркоте всегда говорили, что до доброго они не доведут и последствия рано или поздно настигнут человека. Однако парень жил припеваючи, и оттого перестал заботиться об этих «лживых словах». До определённого момента, конечно же.       Костя успел за каких-то пару лет нажить себе десяток врагов, причём как в школе, так и за пределами. Он любил ссориться, получал эфемерное удовольствие, когда набрасывался на оппонента, редко доводя дело до драки, только если нужно унять энергию. Он не следил за языком, позволяя себе говорить больше положенного, переходя на личности. Альберт, в отличие от друга, отличался хладнокровием и рассудительностью, редко — вспыльчивостью. Вместе с тем Костя регулярно занимался спортом, включая баскетбол, дабы поддерживать форму; правда приходилось делать это «чистым». Если пиздиловки и начинались, поставленный удар имел явное преимущество, без шансов разоружая противников. Парень относился к людям не близкого окружения пренебрежительно, показывая своё превосходство над ними и всячески издеваясь. Особенно правило относилось к пиздюкам, ещё точнее — компании Ильи, Саши и, позднее, Лёши. Они часто сталкивались, устраивали словесные перепалки и царапались, подобно стае диких котов. Преподаватели разнимали их, пытались выяснить причину конфликта, но слушали только взаимные оскорбления. В младшей троице самым адекватным и тихим оставался Макаров, пока двое других распыляли злость по коридорам учебного заведения. Конфликт Альберта и Ильи всегда набирал новые обороты, тогда как между оставшимися начиналась игра «кто-друг-друга-больше-обзовёт». Костя не помнит точно, где они впервые пересеклись, но почему-то изначально испытывал к нему презрение. Он мог нагрубить, оскорбить всю его родословную, задеть плечом, лишь бы приземлить и поставить на место. За Сашу говорили его лицо, а не слова: брови хмурились, губы поджимались, глаза смотрели устало и отстранённо, зрачки бегали по объектам позади, боясь столкнуться с оппонентом. В нём попросту отсутствовала злость, и это раздражало до скрежета зубов. Костя не чувствовал себя победителем, когда перепалка кончалась; его словно насильно окунали в холодную воду. Младшему хотелось вмазать, аж руки чесались, и только внутренний стержень сдерживал от исполнения мимолётного желания. Что-то с Сашей было не так, и эта отчуждённость душила, плетью окутываясь вокруг шеи.       А потом они сидели под покровом ночи, вдвоём, где «правильный мальчик» — такое уж складывалось впечатление — попробовал марихуану. Костя часто толкал кому-то дурь, расширяя свою клиентскую базу, да и вдобавок перепадали хорошие деньги. Саша не стал исключением, тем более наблюдать за первой реакцией — то ещё удовольствие. Парень краем глаза следил, как дрожали руки, державшие косяк, как расслаблялись напряжённые мышцы после затяжки, как расширялись зрачки, подобно диску полной луны. Дыхание сбилось, и Костя успел прокрутить худшие варианты развития событий, однако всё обошлось. Он не волновался за чужую шкуру, скорее за собственную; не хотелось судебных разбирательств и лишних встреч с отцом. Младший явно растворился в блажи, и они могли сидели так целую бесконечность, однако звуки со стороны чёрного входа заставили их разойтись по комнатам. Как и ожидалось, Саша подсел, причём тотально. Одиннадцатиклассник каким-то чудом узнал его номер, и, видимо, ввиду скрытности обращался не напрямую, чтобы не вызывать вопросов. Их диалог состоял из кратких вопросов «где», «когда», «сколько», названий наркотиков и их стоимости. Всё, как и с другими клиентами. Пересекались они раз в неделю, подальше от учеников, где и происходила сделка. Костю порой забавляло это таинство, зато мучил вопрос относительно денег: неужто его родителям плевать, куда уходят карманные расходы их милого сынишки? Чрезмерное любопытство к Саше росло, и парень долгое время пускал ситуацию на самотёк, уверенный, что всё под контролем.       А потом случился новогодний бал перед зимними каникулами. О его проведении преподаватели сообщили заранее, да и мероприятие уже вошло в традицию «Семирамиды». Альберт, Кирилл и Костя собрались и съездили компанией за костюмами, хотя последний желал об этом меньше всего. Также добавилась потребность найти вторую половинку, иначе начнут обсуждать, шептаться по углам. Благо дело решилось быстро и без проблем: Рита познакомила со своей одноклассницей — милой девушкой Светой, какая ростом доходила ему до ключиц. Она не походила на большинство представительниц женского пола, но Костя не чувствовал к ней хотя бы малейшего интереса. Накануне праздника они встретились у входа в актовый зал, и парень бегло оценил её, отмечая завитые небесно-светлые волосы, блёстки на веках, длинное серебряное платье, касающееся пола. Сравнение с принцессой показалось ему банальным, однако комплимент понравился девушке и ответный румянец удовлетворил Костю. Зато парень прекрасно помнил о сообщении Саши, требовательное и по-своему наглое. Младший часто пропадал где-то, почти не посещал общие занятия физкультуры и не обедал с друзьями на большой перемене, убегая к себе сразу после звонка. В последний раз он купил больше марихуаны, чем обычно, поэтому две недели не подавал признаков жизни, довольствуясь имеющимся. Костя со спутницей удалился от друзей, чувствуя приятное головокружение от протекающего в глубь организма алкоголя. Света рассказывала о себе, умудряясь перекрикивать музыку, мимолётно касаясь чужой ладони, веря во взаимность. Двенадцатиклассник любил давать надежду, пусть и не всегда по собственной воле. Девушки сами придумывали совместное будущее, но, когда не получали желаемое, устраивали скандал, пытаясь задеть и разбить эго; жаль, что Косте похуй. Краем глаза он заметил стоящего неподалёку Сашу, уставившегося на их пару. Нельзя было точно счесть эмоции, понять, о чём тот думает. Старший склонился к уху Светы, прошептал «я ненадолго отлучусь» и рукой приказал клиенту следовать за ним. Идеальным местом стал дальний мужской туалет, куда если и заходили, то редко. Костя достал из внутреннего кармана пакет с травкой и отдал дрожащему от ломки парню. Сам выудил сигарету, поджёг и припал к стене, снова наблюдая, словно учёный, за своим подопытным. Он дождался, когда нервная дрожь отпустит тело, и тогда задал разумный вопрос:       —Твоим друганам совсем наплевать, чем ты занимаешься?       —Они не знают. Я держу секреты при себе,—отвечает через время, сощурив глаза то ли от света, то ли от настороженности.       —И строишь образ правильного мальчика, правильно понимаю?—это прозвище давно крутилось у него в мозгу, и Костя, сев на подоконник, наконец озвучил мысль.—Лёшка-то у вас правильный, даже не допустит возможность попадания алкоголя в кровь. А Илья — отдельная песня.       —Какое тебе дело до нас? Покупаю и покупаю, мои же деньги. Их посвящать не надо,—Саша сузил глаза, готовясь к нападению. Двенадцатиклассник хмыкнул, наблюдая за изменениями в лице.—Я же не интересуюсь, почему ты с каждой второй мутишь.       —О,—прозвучавшее застало врасплох, но Костя лишь усмехнулся,—а тебя это должно волновать?       —Ровно как и тебя мои зависимости — нет,—о нет, блять, тебе это с рук не сойдёт.       —Ну ты же как-то пришёл к такой аналогии. Почему же?       —Первое, что пришло на ум,—натуральная ложь, а ложь в свой адрес Косте не нравилась. Что у тебя на уме, Сашенька?—Тебя не должны волновать мои мысли. Наши компании противоположны друг другу, а я просто покупаю твой товар.       —Уже жалею о своём предложении тогда,—это правда, потому что иначе парень никогда бы не погряз в собственном омуте, где кишмя кишат чудовища, готовые растерзать его заживо.—Вы втроём жалкие, и ты особенно. Ничтожеству не положено купаться в роскоши,—перебор, но он не умел по-другому. Ему знаком только язык оскорблений, особенно когда дело касалось неприятеля.        Саша застыл на месте, явно ошарашенный услышанным. Только тогда Костя вгляделся в чужое лицо, изучая его сантиметр за сантиметром. С их последней встречи многое поменялось: синяки увеличились, скулы выделились острыми углами, пугая своей неестественностью, кожа стала сухой и обрела нездоровый оттенок, а глаза накрыла невидимая пелена, прятавшая сокровенное от незнакомцев и близких. Тощий, буквально иссохший, с выступающими костями. Так и лезло на ум: неужто никто этого не заметил? Как человек довёл себя до подобного состояния и, спрашивается, зачем? Не то чтобы парень выглядел хуже, но не настолько; всё-таки спорт многое решал. Безумная улыбка непроизвольно исказила лицо Кости, в то время как внутри поднимались цунами и бушевали ураганы. И от этого непривычного состояния становилось не по себе. Почему ему не плевать? Хотелось разбить костяшки до крови прямо об кафель, лишь бы вернуть холодный рассудок. А Саша стоял и думал, докуривая травку, словно пробуя на вкус слово. «Ничтожество». Двенадцатиклассник тоже прокручивал его, параллельно сравнивая с младшим, отыскивая сходства двух понятий. Ему необходимо убедиться, что прозвище заслуженное. Только почему-то он всё больше привязывал выражение себе.       Саша дёрнулся вперёд, подошёл вплотную и, лишившись страха, поцеловал. Настойчиво, с жаждой, так пылко и жарко, будто скоро должен был умереть. Костя думал, что почувствует отвращение, как если бы прикоснулся к мусору. Однако он ощущал совершенно другое, потому не оттолкнул, а, наоборот, ответил взаимностью. Младший явно удивился, и глаза округлились, когда сильная рука вцепилась в его шею. Костя мысленно материл себя за грубость, но он не мог продолжать, потому что иначе сойдёт с ума. «Никаких эмоций, никакой слабости» — талдычило сознание, и парень должен был подчиниться.       —Говорю же — ничтожество,—сказал против собственной воли, закапывая себя всё глубже. Костя видел изменение в глазах, во взгляде, каким его порой одаривал Саша; теперь смотрел равнодушно, хоть и, скорее всего, тихо ненавидел врага. Последние угли костра догорели, и не видать больше спасительного огня, да и кому он нужен?        Внезапно щека загорелась от боли из-за прикосновения, казалось бы, лёгкой рукой. Младший мгновенно испаряется из туалета, а Костя ещё некоторое время стоит, оценивая положение. Его только что впервые поцеловали по любви — человек, с которым он враждовал! — и затем ударили, выплеснув эмоции и отомстив за оскорбление. «Ну и кто теперь ничтожество?» — спросил сам себя, заранее зная ответ. Парень спохватился, покинул помещение и, теряясь в догадках, пошёл по коридорам, прикидывая куда Саша мог деться. Плёлся словно пьяный, хотя алкоголь успел выветриться за каких-то двадцать минут разговора; или прошла вечность? Встретившаяся по пути девушка сказала про улицу, и Костя вышел через незакрытый спортзал, обогнул тропинку и увидел Альберта, сидевшего на скамейке на заднем дворе, и замялся, не зная как ему объяснить и стоит ли вообще. Тот, видимо, всё понял и молча указал в сторону кустов. Парень исследовал отмеченную область, но темнота помешала поискам, потому пришлось вернуться к себе. Он упал на кровать и закрыл глаза, переполненный желанием заснуть и больше не просыпаться. «Ничтожество», «ничтожество», «ничтожество» — и так по кругу, снова и снова. Блядский аттракцион с десятью смертельными петлями подряд. Жизнь поменялась в кратчайший срок, и Костя, очевидно, боялся резких перемен, особенно «таких». Где мог спрятаться Саша, почему он его поцеловал и, чёрт возьми, что чувствовал в тот момент, когда ему приплели то злополучное слово?       Вопросы мучили рассудок, а двенадцатиклассник впервые не знал, как существовать дальше. Была б это обычная девочка, парень бы махнул рукой и обдолбался коксом, дабы поскорее забыть произошедшее. Однако, блять, ему достался самый светлый человек из всех возможных, из-за какого он столкнулся со своими проблемами лицом к лицу. Ублюдок, тварь, ничтожество — непонятно, к кому именно обращался, но думал о себе. Хотел написать Саше, даже открыл диалог, но от сообщений и глупой аватарки — фотографии с белым котёнком возле груди и аккуратно выступающим подбородком — впал в ещё большее уныние.        «Ты всегда был монстром. Ты всегда портил людям жизни. Ты выскоблил изнутри всё человеческое. Как ты можешь считать себя лучше других? Ты презираешь слабость, при этом не представляешь собой что-то стоящее. Ты только и можешь унижать, оскорблять и ненавидеть. Ты не способен на любовь, потому что чудовищ не любят, а боятся. И Саша тоже боится, ты же видел его глаза. Всё, что тебе дозволено,—это убивать себя физически с помощью алкоголя и наркотиков; психологически ты уже мёртв. Если ты сдохнешь от передозировки, отравления или тебя просто собьёт машина, никто не придёт на могилу, а если и придут, то чтобы плюнуть в сырую землю. Отец хотел твоей смерти, не матери. Она лучше тебя, и ей стыдно с небес, что ты её сын. Ты заслуживаешь не просто смерти, а долгих мучений»       Костя лежал всю ночь без сна, сжираемый подобными мыслями, слышал, как Альберт вернулся ближе к утру и лёг спать, и после улавливал шумы за окном: мир просыпался и жил дальше назло ему.       Зимние каникулы парень провёл то слоняясь по тусовкам, то оставаясь наедине с собой, что ему несвойственно от слова совсем. Он находил девушек, затаскивал их в постель, стараясь вытеснить из голову один и тот же образ, от какого организм буквально сгорал при мимолётном воспоминании. Нужно было стереть след чужих губ — приторный, с привкусом крепкого алкоголя и душистого одеколона. Костя помнил их отчётливо, словно они целовались вчера, и это «вчера» застыло в воздухе, не двигаясь во временной системе координат. Пришлось пересесть на сигареты, чтобы выветрить сладость, но помогало ли? Всё чаще он проверял мессенджер, дожидаясь краткого сообщения хотя бы о той же наркоте. Парень очень сомневался, что Саша продержится две недели без дозы; вряд ли он обзаведётся нужными контактами. Однако четырнадцать дней прошли бесследно: от младшего — никаких сигналов, Костя посетил около восьми тусовок, выкурил всего три  косяка, переспал с пятью девушками и ни разу не почувствовал себя нормальным, как было прежде. Зато он много размышлял, когда стены двухэтажной квартиры в районе новостроек пустовали. Ложился на диван, откидывал голову и шерстил взглядом однотонный потолок, возвращаясь к тому роковому вечеру. Прокручивал фразы, отученные наизусть, представлял иные варианты развития событий, где он вёл себя по-человечески; только это понятие ему не свойственно.        Ему снились кошмары. Каждую ночь, без перерыва, иногда продолжая друг друга, будто складываясь в фильм с дерьмовым сюжетом и оценкой «один». И везде фигурировал Саша, причём до мельчайших деталей, например, родинки на шее и ранки возле левой щеки. Сцены воспроизводились совершенно разные: то мужской туалет, то задний двор школы, то неизвестная локация — и все прямо-таки пропитаны страданиями. Костя подскакивал посреди ночи, стирал пот и мог не спать по двое суток, развеивая картины перед глазами. У него болело сердце при виде младшего, у какого заместо слёз в глазах пеклась арктическая ненависть, исходящая из самых недр. Наверное, всё дело во взгляде, которым одарили его тогда; запомнился, ведь Саша никогда не смотрел так ни на кого, даже на Альберта. По органу водили остро наточенным лезвием, пуская кровь, но не доводя до предела. Ебучая пытка, не имеющая начала и конца.       Выходные дни оставили горькое, даже жгучее впечатление. Костя приехал в «Семирамиду» тихо, без оповещения друзьям, сторонясь людей, словно прокажённый. Ему по дороге попадались знакомые, преподаватели, и все обязательно что-то спрашивали. Интересовались здоровьем, спрашивали об отдыхе, напоминали о необходимости готовиться к экзаменам — парень упорно игнорировал каждого встречного. Комната общежития встречала прохладой и заметным отсутствием жизни. Он распаковал вещи, окинул взглядом из окна парковку, куда стекались приезжающие родители с детьми. В коридоре отдалённо звучали голоса, оповещавшие о предстоящей вечеринке по случаю начала второго семестра. Костя достал из кармана сумки пакетик, сделал самокрутку и закурил, усаживаясь на рабочий стол. Парень долго размышлял и даже упустил момент, когда вернулся Альберт, встретивший друга коротким рукопожатием. Они обменялись будничными фразами и разошлись кто куда. Время до вечера тянулось медленно, зато двенадцатиклассник успел наведаться к парочке клиентов, которые задолжали ему перед праздниками. Ему раньше было плевать, есть у таких людей личные проблемы или нет; не вернул деньги — получай по лицу и, будь добр, верни вдвое больше. В тот день всё случилось иначе: он лишь устало взглянул на запуганного четырнадцатилетнего мальчика и сдвинул дедлайн. Силы на конфликт кончились, и Костя не знал причину: то ли переосмыслил своё поведение, то ли решил замять дело побыстрее.        К вечеринке парень подготовился за полчаса, уложив волосы и надев первую попавшуюся одежду, заодно прихватил марихуану и алкоголь. Общежитие снова заполнилось учениками, и голоса с первых этажей доносились до четвёртого, отчего кружилась голова и в висках чувствовалось неприятное давление. Костя шёл спешным шагом, боясь случайно натолкнуться на Сашу. Это даже смешно представить, как столь жестокий и эгоистичный человек опасается контакта с каким-то щенком. Громкая музыка сбивала с ног, оживлённые речи надоедали, и от своей компании Костя отделился достаточно скоро, увидев химию между друзьями и врагами. Хотелось уединения, коньяка и сигарету, чтобы забыться. Выбор снова пал на знакомый мужской туалет, где сознание отключалось и поддавалось безумию. Старший зашёл и, округлив глаза, изучил человека, о каком пытался забыть последние дни. Саша еле держался, а его внешний вид вызвал дрожь внутри: масштабы ужаса масштабнее, чем в тот день, и из радужек исчезли привычные искры — от них веяло смертью. Костя разглядел недавние синяки и раны, и что-то в организме разорвалось окончательно. Пальцы выудили из кармана заполненный пакетик, купленный перед поездкой у знакомого диллера, и протянули младшему.       —Кто тебя отпиздил?—порывался подойти, но помнил о текущем положении и не осмелился.       —Какая разница?—легко парировал Саша, натягивая злорадную улыбку, но принял наркотики, делая самокрутку механическими движениями, будто робот с заданной функцией.       —Хватит строить неженку. Если я спрашиваю, значит мне важно это знать,—взгляды соприкоснулись, и Костя ощутил превосходство оппонента.—Ну?       —Наркоту хотел взять, но они забрали деньги и избили,—губы поджались при упоминании сторонних лиц. Я тебе уже не нужен что ли, идиот?       —Ты мог написать мне,—я ждал твоего сообщения. Почему ты выбрал другого?       —Я же ничтожество, забыл?—точно.       «Ты сам убил его, ты сам развёл мосты, возведя стены. Ты боялся не встречи с Сашей, а чувств, которые рано или поздно выползли бы наружу, как червяки весной. Ты боялся, что влюбишься в него, и это, вероятно, уже случилось. Только вот никто чудовище любить не будет; детские сказки — ложь. Ты был слабым и остаёшься таковым сейчас, пока смотришь в чужие глаза, в которых когда-то плескалось удовольствие и радость. Молодец, Константин, ты сразил двоих людей, включая себя»       Парень потерялся в мыслях и внутреннем голосе, взывавшем к совести. «Ничтожество», «ничтожество», «ничтожество»… Одиннадцатиклассник терял сознание и падал, перестав воспринимать окружающий мир. Костя вынырнул из омута, какой не желал его отпускать так просто, спохватился и поймал обессилевшее тело. Он кричал, но слух пропускал фоновые шумы; он касался лица, шеи, груди, пробовал нащупать пульс, унимая дрожь в руках; он молился без слов, и по щекам текли слёзы. «Помоги ему. Ты не можешь спасти себя, но можешь Сашу». Фраза всплыла в сознании светом маяка, и Костя послушался, аккуратно положив пострадавшего и побежав искать Лёшу. Он расталкивал людей, протискивался вглубь танцующей толпы и обнаружил Макарова и Гречкина вдвоём. Парочка явно заинтересовалась им.       —Там Саша… он… помогите…—сорвалось с губ, и лица двоих перекосились.       Они кучкой дошли до туалета, потом стянулись и Рита с Ильёй, переполненным злостью. Его руки схватились за рубашку Кости, подтянули к себе, а изо рта лился неконтролируемый поток оскорблений. «Я же ничтожество, забыл?» — слова всё ещё бились о стенки черепа, не пропуская иных звуков. И из памяти совсем выбились дальнейшие разбирательства.

***

      Костя осматривает себя в зеркале и, для сравнения, открывает последнюю фотографию, сделанную в декабре. Словно два разных человека: один живёт роскошно и беспечно, другой — погряз однажды в грязи и теперь надеется на возрождение. Он фыркает, проверяет время и направляется к выходу, убирая телефон подальше. По прошествии двух месяцев реабилитации парень воспринимает мир иначе, наконец сняв розовые очки — эффект наркотиков. Этот период пришёлся ему особенно тяжело, и память, во избежании проблем, заблокировала доступ к пережитым страданиям. Было и было. Когда организм очистился от препаратов, пусть и не до конца, стало легче дышать; или дело в психосоматике. Вернувшись на два дня домой, Костя первым делом избавился от своих запасов, связавшись с лечащим врачом и через него передав их соответствующим людям. Милая женщина похвалила пациента, пообещав ему хорошее будущее. Если бы так считала полиция, он, быть может, обрадовался бы. Да и ему не свойственно верить слащавым высказываниям.         Двенадцатиклассник садится в такси, направляющееся до «Семирамиды», и облокачивает голову на стекло, слушая попсовую музыку из радио. Глаза прикрываются от усталости, но желание спать улетучивается само собой, когда ему пишет отец. Мужчина напоминает о скорейшей встрече в школе, и строгое, недовольное настроение буквально кричит через напечатанные буквы. Последнее время они общались чаще, чем за все семнадцать лет. А местом встречи спустя долгий промежуток времени послужил полицейский участок, куда родителя вызвали по обвинению сына в хранении и продаже наркотиков. Косте часто снится та «немая» картина: угрюмый кабинет и не менее угрюмые взрослый и представитель правоохранительных органов. Они долго разговаривали, проводя час за часов в четырёх стенах. Благодаря деньгам дело замяли, а отец, покинув здание, кратко резюмировал парню: «Тебя ждёт лечение». Ничего другого не стоило ожидать, особенно после оглашения суммы, за какую полицейские были готовы вычеркнуть имя и фамилию сына именитого бизнесмена. Костя принял решение как должное: он заслуживал худшей участи, например, тюрьмы или, по крайней мере, колонии. Реабилитация, конечно, прошла болезненно, однако нельзя причинить физическую боль тому человеку, который морально сгорел дотла.        «Слабость. Ты презирал её и ныне пожинаешь плоды. Ты — ничтожество»       Костя, запертый в реабилитационном центре, посвящал свободное время единению с собой. Вспоминал, думал, изучал кусочки прошлого, перебирая год за годом, выискивая источник всех проблем. Наверное, его настоящее сформировалось из-за отсутствия отца, приобщения к неправильной компании, подавления чувств до момента, когда они фонтаном вырвались наружу. Он зовёт себя слабым, потому что раньше боялся столкнуться с эмоциями, принять их и больше не отвергать, будто чуждое. Психолог объясняла ему элементарные вещи, и — во многом благодаря ней — парень научился «заново дышать». А ещё понял, что ему нравится Саша. То была не ненависть, на какую приходилось часто ссылаться, дабы придумать оправдание желанию общаться с младшим. Она подавляла собой и пробуждавшееся порой беспокойство, и не унимающееся любопытство, и — особо удивительно — обжигающую ревность. Оказывается, всё просто. Костя принял это как данность. Отрицать бессмысленно: зачем обманывать себя? Тем более он сомневается, что после случившегося младший вообще пройдёт рядом. Остаётся только жить дальше, избегая ошибок прошлого. Но извиниться всё-таки хочется.       Через полчаса за лобовым стеклом угадываются очертания «Семирамиды», в какую парень едет последний раз. Ему почти сразу, ещё перед клиникой, сообщили об отчислении. «Подобные инциденты не могут портить репутацию нашего элитарного учебного заведения» — директор, конечно, тот ещё любитель набивать кошелёк деньгами, но Костя и не спорил. Отец наверняка подыскал другую школу, хоть и жалко расставаться с уже знакомым коллективом, особенно в преддверии выпускного. Такси заезжает на территорию, и парень, проверив оплату, выходит, стараясь придать лицу максимальную беззаботность. Он не связывался с Альбертом и Кириллом, посчитав уйти тихо и без суеты. Вспоминались их физиономии, когда они увидели Сашу, и желание сразу отпадало. Может, пересекутся позже, а может — никогда больше. В холле народ отсутствует, как и во всех коридорах, по которым двенадцатиклассник проходит на пути к кабинету директора. Встречающиеся преподаватели коротко здороваются, а потом шепчутся за спиной, обсуждая события двухмесячной давности. Костя усмехается чужому лицемерию, однако не смотрит свысока, окидывая пренебрежительным взглядом; скорее наплевательски — нужно уже окончательно повзрослеть. Ощущения от пустоты двоякие: вроде и спокойно, а вроде и одиноко.        На втором этаже парень находит нужное помещение, стучит по двери из тёмной древесины и, услышав неразборчивый шум, проходит внутрь. Глаза бегло изучают присутствующих: мужчину во главе стола, отца, занявшего место напротив и какого-то педагога по воспитательной части. Заняв свободное кресло, Костя откидывается и выжидательно молчит. Его явно рассматривают, причём несколько человек одновременно, однако он сидит непоколебимо. Директор прокашливается, вытаскивает из картотеки документы и кладёт рядом с собой.       —Добрый день, рад вас видеть. Хотел бы я сейчас присутствовать на игре наших учеников против школы «Метеор», но, увы, работа не ждёт,—речь должна вызвать у виновника торжества чувство стыда, и от понимания тот улыбается краем губ.—Что ж, сегодня мы поднимем уже некогда упомянутую тему об исключении Константина Фролова из «Семирамиды». За последний год не раз наблюдалось не соответствующее нормам поведение ученика, однако мы закрывали на это глаза и изредка проводили воспитательную беседу. К сожалению, подобные меры были проигнорированы. Вдобавок январский инцидент, какой не мог не повлиять на окончательном решении всего педагогического состава. В нашей компетенции остаётся только исключить Константина и пожелать ему всего лучшего,—он заканчивает и протягивает родителю папку с бумагами.       —Спасибо за вашу выдержу,—уважительно отвечает Фролов-старший, убирая документацию в кейс.—Ещё раз приносим извинения, да, Костя?—он не поворачивается, а продолжает смотреть прямо.       —Да, извините, пожалуйста,—парень пытается контролировать тональность, но дрожь выдаёт себя с повинной.       —Ну, извинения надо приносить непосредственно пострадавшему,—упрекает подростка директор.—Надеюсь, лечение сказалось на вас положительно, Константин. Вы — нормальный парень, подающий большие надежды. Не хватает только самодисциплины,—а вам сполна хватает слишком длинного языка. Костя кусает щёку изнутри, сдерживая словесную тираду.       —Моему сыну льстят такие характеристики, пусть и слегка преувеличенные,—отцу тоже хочется сказать всё, что в голову приходит, и он бы наверняка это сделал, если бы не подытоживание встречи. Парню отдают ключ от комнаты для сбора вещей и, притворно улыбнувшись, выпроваживают из кабинета.       Родитель отводит Костю за угол, глядит прямо в глаза: серьёзно, осуждающе, будто видит его впервые, но знает о плохих поступках. Будто они и не родственники вовсе. Внешне отец и сын почти точь-в-точь похожи друг на друга, отличает разве что возраст да мимика. Фролов-старший хмурится, прежде чем сказать:       —По поводу перевода. Даже не думай об этом,—вот какой сюрприз подготовил папаша. Брови поднимаются вверх от удивления и недопонимания.       —Мне, по-твоему, надо побираться?       —Тебе скоро восемнадцать, а значит ты будешь работоспособным. Самое время начать самостоятельно зарабатывать себе на жизнь. Мои репутацию и доверие ты уже подорвал. Докажи делом свою пригодность,—вот же сука. Костя дышит часто-часто, трёт большим пальцем костяшки и думает.       —Значит, вот так ты общаешься с собственным сыном? Не задумывался, что это всё — результат твоего отсутствия? Если бы я видел твоё лицо чаще, чем раз в год, возможно, жизнь пошла иначе,—парень скалит зубы, бессовестно демонстрируя пренебрежение. Страха получить по лицу совсем нет, как и инстинкта самосохранения. На правду ведь не обижаются.       —Ты мне должен быть благодарен, щенок,—отвечает шёпотом с нотками агрессии, и тяжёлая рука хватается за одежду, пододвигая к себе.—Мои деньги давали тебе доступ ко всему необходимому.       —К наркотикам тоже,—Костя парирует, не сводя зрачков с озлобленной физиономии. Он умеет морально давить похлеще отца, поэтому пользуется положением.       —Ты меня услышал,—хватка слабеет, и парень отшатывается назад.—Получать будешь небольшие суммы первые три месяца. Дальше — живи как хочешь.       Фролов-старший спускается по лестнице и, через каких-то пару минут, выходит наружу. Костя провожает его из окна, всё ещё успокаиваясь после разговора. Впервые он займёт такое же социальное положение, как Макаров, только у того хотя бы нет уродов-предков. С другой стороны, это действительно хорошая возможность перестать зависеть от человека, который его презирает и, быть может, ненавидит. Мгновения хватает, дабы прийти в норму, угомонив разгоревшееся внутри пламя. Парень мог бы ударить отца, поставить точку между ними и перечеркнуть любые пересекающиеся дороги, однако до совершеннолетия нужно ждать ещё полтора месяца, а это несколько обременяет ситуацию. И, наверное, Саша бы подобного не одобрил; смешно рассуждать о невозможном, пусть и приятно. Нащупав в кармане брюк выданный ключ, Костя вспоминает о последнем деле и направляется к общежитию. Спасибо хоть, что вся публика сейчас наблюдает за каким-то матчем.       От безжизненности коридора четвёртого этажа сжимается сердце. Парень даже прислушивается, но не улавливает ни одного звука. Прямо-таки вселенская пустота. Ключ вставляется в замок, совершает два оборота, и дверь открывается. Скромная обитель мало чем изменилась, если только пропали некоторые вещи Альберта, обычно лежавшие на своих законных местах. Возле чужого стола прибавилось маленьких записок-напоминалок, среди каких находился маленький график тренировок с Ильёй; сочетание этих слов позабавило, потому что не имело ничего общего с реальностью. Однако факт подтверждался схемой баскетбольной площадки и расположением игроков на ней, среди каких узнавались ученики одиннадцатого и двенадцатого классов. Теперь ясно, о каком матче шла речь и куда делась вся школа разом. Костя достаёт из шкафа сумку и, распахнув для удобства ящики, приступает к сборке. Он не хранит большое количество вещей, потому справляется за полчаса. Теперь его половина сверкает чистотой, аж глазам приятно. Парень прожил здесь несколько лет, и комната стала вторым домом, куда действительно хотелось возвращаться. «Семирамида» заменила ему владения отца; жаль, что всё сложилось именно так.       Костя застёгивает сумку, закидывает её на плечо, выходит и закрывает комнату, мысленно прощаясь. Его внимание привлекает голос из помещения напротив, какой вызывает не то чтобы мурашки, а целые судороги, от каких немеют ноги и западает язык. Саша говорит ни тихо ни громко, видимо не подозревая, что буквально за стеной кто-то есть. Мозг отключается моментально, и сердце берёт контроль, подталкивая хозяина к опрометчивым действиям. Внутри словно бьют по барабан, увеличивая ритм после каждого нового удара. Ещё чуть-чуть, и грудная клетка лопнет от давления. Костя касается дверной ручки, дёргает вниз и аккуратно приоткрывает проход. Через щель виднеется силуэт, сидящий лицом к окну и рукой прижимающий телефон к уху. Солнца сегодня нет, но проглядывающий из-под облаков свет падает на спутанные волосы и нежную персиковую кожу, восстановившуюся с затяжного периода зависимости. Парень завис, глядя в одну точку, пока его не замечает младший, вероятно, почувствовавший страждущий взгляд. Рот приоткрывается, зрачки сужаются, и разговор с собеседником прекращается фразой «я перезвоню». Неужто он настроен пообщаться? Костя, не слыша возражений, проходит глубже, прикрывая дверь, создавая интимную обстановку, как тогда — в грязно-белых кафельных стенах. Сознание трещит по швам, и отчётливо проступают картины их встреч. Дерзость, желание сделать больно, а ещё частое изучение чужих губ; у Саши они чётко выражены—слегка пухлые, но с резкими углами,—и это бесило. Старший мимолётно проверяет, такие ли они до сих пор, и сглатывает застрявший посреди горла комок.       —Привет,—вряд ли адекватно здороваться с человеком после того, как чуть не убил его.       —Что тебе нужно?—угрюмо и тихо, почти с угрозой. Он может дать отпор, и Костя ощущает его сильную энергетику.       —Да я собирал вещи и случайно услышал тебя. Думал, все уехали, а тут ты,—звучит, конечно, наивно, зато честно. Саша поворачивается, нормально садится на кровати и щурит глаза, ожидая подвоха со стороны бывшего дилера.—Гляжу, ты поправился. Я рад.       —Ты сейчас серьёзно?—Костя чувствует себя тупым, причём до омерзения. Лучше бы прошёл мимо и уехал, не тревожа воспоминания. С осознанием, что одиннадцатиклассник ему нравится, дышать становится проблематичнее.       —Серьёзно рад. В остальном — не знаю,—между ними виснет тишина, и невидимая петля на шее вот-вот затянется.       —Будь добр, уйди отсюда.       —Мне правда жаль, Саш,—они глядят друг на друга без улыбок, вдобавок с нескрываемым отвращением, предназначенным Косте.—Я волновался за тебя.       —Хватит вешать лапшу,—встаёт в порыве злости, бесстрашно приближаясь и вставая напротив, но соблюдая дистанцию. Боится замарать руки.—Ты мне даёшь какие-то галимые наркотики, я ловлю передоз и чуть не сдыхаю, а ты ещё смеешь приходить, светить лицом и надеяться, что я прощу за обычные извинения?!       —Я так не думал…       —Я никогда тебя не прощу, ты понимаешь?—в радужках — фантастически узорчатых — взрывается звезда, порождая хаос.—Да, я виноват, что решил тогда согласиться, но всё последующее лежит целиком на тебе. Так приятно было высасывать из меня деньги, эмоции? Скажи, я для тебя — простой клиент? Очередной прибежавший пай-мальчик с ошейником? Тебе ведь так легко подчинять людей себе, держать их на поводке и издеваться всякий раз, когда захочется.       —Я…       —Заткнись нахер!—Костя ёжится от взгляда. Погибающее небесное тело сжимается, поглощая частицы и энергию, и оно либо преобразуется в чёрную дыру, либо останется нейтронной звездой. Чёртова сверхновая, копившая массу долгие годы для подобного всплеска.—Я искренне не хотел конфликтовать с тобой, потому что мне всё равно какое состояние твоего отца и какие крутые у тебя друзья, с которыми ты бухаешь и торчишь. Но я делал это, защищая Илью и Лёшу, так как ты — мудло, унижающее других из-за собственных комплексов. Я достаточно наслушался,—«ничтожество»,—особенно от тебя. С меня достаточно.       —Саш…       —Я тебе, блять, не Саша! Я вообще не обязан общаться с тобой. И поэтому, прошу в последний раз, съебись раз и навсегда, чтобы я опять не чувствовал это,—Костя готов упасть на колени, обвить руками его ноги и умолять, лишь бы господь услышал. Но господь устроил верховный суд посреди комнаты общежития.—Ненавижу тебя. Не-на-ви-жу,—произносит по слогам, выделяя каждый уже хриплым голосом.—Ты…       —…ничтожество. Я знаю,—младший замолкает, складывает руки на груди и смотрит.—Те слова обращены больше ко мне, чем к тебе. Жаль, что я не могу забрать их назад.       —Ага, очень жалостно, сейчас разрыдаюсь,—Саша тычет пальцем в напряжённую грудь, указывая на выход.—Вали. Очень рад, что тебя отчислили. На одного урода меньше.       Костя сжимает ладони в кулаки, мечтая ударить по стене, оставить след перед тем, как уйти. Он действительно не вернётся, это — последний шанс, и ему ясно отказали в толковом разговоре. Эмоции берут верх, и парень пытается их удержать, боясь выпустить внутреннего демона наружу, иначе тот его сожрёт, поглотив кровь и кости. «Ничтожество», «ничтожество», «ничтожество».       «Видишь, ты не заслуживаешь общаться с нормальными людьми. Они теперь не боятся, а стоят сверху, смеются и осуждают, называя нелестными прозвищами. Саша ещё успеет обсудить это с друзьями, какие по возможности закопали бы тебя живьём за него. А где твои друзья? Ты им тоже не нужен. Тебя бросили все, даже отец, и кто ты теперь? Верно, ничтожество. Ты сдохнешь в одиночестве, потому что ты заслужил такой участи»       Перед глазами мельтешат чёрные пятна, и по щекам вниз текут жалкие слёзы, которые Костя не может сдержать, прилагая все усилия. Он и правда слабый, раз сдался рядом с последней ниточкой, удерживающей его в этом ебучем мире. Саша давно отвернулся, занятый чем-то своим. Наверное, младшему кажется, что назойливый старшеклассник ушёл, потому поворачивается и замирает. Парень стоит возле двери, опустив голову и впиваясь когтями в собственную кожу, расчерчивая продолговатые линии. Сфотографируй подобную композицию и отправь ученикам — поднимешь волну смеха. Нужно немедленно уйти — «НИЧТОЖЕСТВО» — и свалить подальше. Нужно забыть Сашу — «НИЧТОЖЕСТВО» — и жить дальше. Нужно не сорваться — «НИЧТОЖЕСТВО» — и отгородить себя от повторной зависимости. А слёзы текут, причём обильно и беспрерывно. Костя шатается, но всё-таки выходит, облокачивается спиной на стену коридора и сползает вниз. Жалеет ли, что зашёл поговорить? Нет. Больно ли? Ответ и так очевиден. По сердцу будто пробежалось стадо слонов, раскрошив его на мелкие кусочки, какие не склеить, не собрать заново. Парень хочет, чтобы Саша пришёл, и одновременно с этим боится осуждения. Хотя чего он ещё заслужил? В комнате тихо: ни малейшего шума, будто там никого и нет вовсе.        Костя встаёт и, не думая, открывает всю ту же дверь. Младший по-прежнему стоит, только теперь его лицо выражает смятение; осадок после бурного диалога или реакция на слёзы? Подростки опять глядят в души друг друга, уже без слов. У Кости она выжженная дотла, обугленная и мерзкая. У Саши — израненная, наполненная болью, засеянная мёртвыми цветами. Они вонзали ножи, проходились ими по органам, оставляя самое сладкое напоследок. Первым игру начал старший, беспрекословно уверенный в своей победе; не могло быть иначе. Теперь он добровольно сдаётся, так и не притронувшись к заветному месту, доверяя судьбу любимому. Закончи это, пожалуйста.       —Я знаю, что я виноват во всём случившемся за эти годы. Я знаю, что я не заслуживаю стоять так близко к тебе и оправдываться. Я знаю, что я — чудовище, которому нужно разлагаться в земле. Я знаю, что я — ничтожество. Не ты. Всем похуй на мои проблемы, даже мне. И тем более всем похуй на мои чувства, которые я, блять, отвергал семнадцать лет. Агрессия всегда была простым вариантом, и я прибегал к нему, потому что иначе ты проявляешь слабость. А теперь я стою перед тобой и предстаю самым слабым человеком на всей планете. Позволил бы я это кому-то другому? Нет. Позволил бы я плакать перед кем-то другим? Нет. Позволил бы я ударить себя другому? Нет. Позволил бы тебе поцеловать меня ещё раз? Да,—Саша поджимает губы, но его лицо проясняется.—Ты свёл меня с ума своим светом. Я хотел избить тебя за улыбку, за добрые слова, за беспокойство, за гребаную надежду, какую я не заслужил. Я умер внутри, когда увидел пену у твоего рта, а ты не слышал меня и медленно умирал. И был готов умереть от рук твоих и моих друзей, потому что заслужил. Последнее, что я хочу сказать перед уходом: ты не ничтожество и никогда им не был. Я ошибался, причём во всём. И в самом себе тоже. Я влюблён в тебя, как бы это по-идиотски ни звучало. И если бы я мог, то вернулся назад во времени и никогда не говорил тех слов, чтобы не делать тебе больно. Может, и вообще не появлялся в твоей жизни. Я не заслуживаю прощения, но я готов сделать всё, чтобы поменять твоё мнение о себе. И измениться тоже. Но я понимаю, что это невозможно, поэтому… извини бесконечное количество раз.       Костя заканчивает монолог, поперхнувшись воздухом и почти переставая плакать, чувствуя солёный вкус на губах. Саша, подобно мраморной статуе, не движется, глядя куда-то вперёд, минуя время и пространство. Он долго молчит, видимо отказываясь отвечать. Старший кивает своим мыслям и покидает комнату. Сумка, по-прежнему висевшая на плече, давит к полу, но парень справляется и идёт вдоль коридора. Позади раздаётся хлопок, и его останавливает охрипший голос:       —Ты сказал правду или соврал?—Костя встаёт в пол-оборота и изучает потерянного Сашу, чувствуя внутреннюю борьбу между разумом и чувствами.       —Я бы не стал лгать в последний раз.        —Я боюсь, что всё повторится.       —А я боюсь, что моя слабость поглотит меня.       Саша мнётся, держится рукой за стену, будто ища в ней спасения. Через четыре метра находится Костя, не знающий, как спастись от безвыходного положения. Почему младший пошёл следом? Почему выслушивает? Почему до сих пор думает над произнесённым?       —Я не могу обещать быстрого прощения,—одиннадцатиклассник смущается, проводя пятернёй по волосам.—И не могу обещать второй шанс.       —Что это значит?       —Не думай, что я поцеловал тебя тогда смеха ради. Тем более ты ответил.       —Мне понравилось,—Костя усмехается воспоминаниям. У них действительно был один общий момент, вызвавший ураган с обеих сторон; последствия только разные.—Мне жаль.       —Прекрати быть неженкой: я знаю тебя другим.       —Это не довело до добра.       —У тебя есть мой контакт,—говорит как бы невзначай, и внутри что-то схлопывается подобно той звезде в глазах Саши.—До встречи.       —До встречи.       Костя спускается, выходит во двор и останавливается у машины, глядя на местами пасмурное, местами чистое весеннее небо. Если это не начало нового этапа жизни, то что?

Я всё убегаю подальше от этих мыслей

Каждая встреча с тобой — самоубийство

Я хочу забыть и всё начать с чистого

Всё начать с чистого, только чтобы быть с тобой