колото-ледяное

      Уилл думает, что нужно встать из-за стола, двинуть в сторону чертов холст, изображение на котором верти из стороны в сторону — не верти, все равно напоминает своим видом только одно.       Дерьмо собачье.       Уилл думает — нужно расслабить напряженные затекшие плечи, включить разогреваться духовку, достать из холодильника замороженное нечто, которое им оставил Дастин, приехавший на выходные.       Уилл ненавидит это нечто, чем бы оно ни было — что-то вроде соевых бифштексов, приготовленных Джейн, в последние годы эти двое увлеклись вегетерианством, и       Уилл ненавидит вегетерианство.       Надо бы сходить в магазин, купить нормальных продуктов и приготовить что-то до возвращения Майка домой, но за окном опять метель, снег, наверное, высотой уже в фут точно, это удивительно для Нью-Йорка, и       Уилл ненавидит снег.       Ну, вообще-то снег он любит, с самого детства любит, еще когда играл в снежки с Майком и Лукасом во дворе Уилеров, снег этот сиял солнечными бликами, искрами холодил алую разгоряченную кожу, льдом заваливался за воротник, но от этого было хорошо, очень хорошо — потому что рядом смеялся взъерошенный Майк, и он тоже смеялся, смех шипел содовой в глотке, пока Уилл наконец не захлебывался им.       Или пока по затылку не прилетало снежным комком от Лукаса.       Но тогда определенно было хорошо, и снег Уилл любил, сейчас же, после эмоциональной борьбы с собственной неполноценностью внутри остается гулкая пустота, которая легко заполняется первой попавшейся эмоцией — и, конечно, чаще всего негативной.       Уилл ненавидит негативные эмоции!       О да, он просто увидел сообщение от Майка о том, что тот застрял в пробке, и поэтому задерживается.       Чертов снегопад, все-таки снег Уилл тоже ненавидит.       Или, может, не ненавидит, но сейчас это все либо его бесит, либо наводит тоску, поэтому он остается сидеть в кресле, постепенно врастая хребтом в спинку.       Это было бы неплохо — раствориться, как краска в стакане с водой. Смешаться, стать легче, прозрачнее, разбавить эмоции, поделить их на сотни миллиардов молекул и разом — выплеснуть в раковину.       Уилл чувствует, как постепенно затекает спина, но взгляд по-прежнему гипнотизирует холст с дерьмом собачьим, виски проламывает болью, которая обостряется и достигает апогея, бьет наотмашь в тот момент, когда входная дверь звенит связкой ключей.       Майк шагает скрипуче тихо, у Уилла мурашки рассеиваются вдоль предплечий и верхних шейных позвонков, еще не вросших в спинку кресла, когда Майк обдает их своим морозно-снежным дыханием, в котором чувствуется никотиновая горечь.       А ведь они договаривались, что Майк попробует бросить!       Уилл ненавидит Майка.       — Ты сейчас все ненавидишь?       — Да, и особенно тебя, Майк, — цедит обиженно Уилл сквозь зубы, потому что это единственный доступный способ сделать хоть что-то.       — Ого, какая честь! — Майк усмехается, ничуть не задетый его словами, кладет холодные пальцы ему на затылок — Уилл шипит, Уилл ненавидит…       — Сейчас согреются, подожди, можешь пока рассказать мне, какой я мудак.       — Ты не мудак, Майк! Это я, я!..       — Так, тц, ты все ненавидишь, помнишь? — усмешка Майка согревает пестрящую мурашками кожу, и становится немного легче — да, он ненавидит, он все это ненавидит, ну, наверное?       Взгляд опускается на дерьмо собачье.       Уилл все это ненавидит!       — Так вот, расскажи, в чем провинились все вокруг, я очень хочу узнать, в чем конкретно я облажался, окей?       И в этом главная проблема — и за это Уилл Майка ненавидит тоже, потому что у него этой проблемы никогда не было, Майк пестрый и рябой, искрящийся эмоциями похлеще новогодних гирлянд, если он злится — он злится, если он радуется — он радуется, и это видят все, и это достается всем и каждому.       Уилл же с детства привык свои эмоции скрывать и держать внутри, как что-то единственно ценное, потому что мама будет переживать, потому что Майк будет суетиться, потому что Джонатан будет буравить этим настороженным взглядом, вот и сейчас они прячутся где-то внутри, ползают по углам склизкими изнаночными лианами, оседают прогорклым воздухом в легких, потому что Уилл там когда-то что-то не прожил, а теперь, когда необходимо выполнять заказ, эти чертовы чувства вырываются на холст, совершенно не вовремя, а в результате получается:       — Дерьмо собачье!       — Это? — Майк понятливо берет холст за край деревянного подрамника, и после дерганного Уиллова кивка опускает обратно на стол. — А мне нравится. Может, тебе тоже понравится, если дашь себе отдохнуть и посмотришь на него утром?       Уилл упрямо стискивает зубы и качает головой — нет, он и так весь день мучил этот проклятый заказ, нарисуйте то, не знаю что, абстракцию, но со смыслом, как время утекает — о, прямо сейчас Уилл чувствует, как время утекает, у него всего два дня, чтобы исправить это дерьмо собачье, он сам ставил сроки и       это он ненавидит тоже.       — Ну ладно, значит, отдых придет к тебе сам, — вновь усмехается Майк ему в шею, вдруг задевает ее не только усмешкой, но и губами, мягкими и горячими, несмотря на морозно-снежное дыхание, Уилл мог бы эту усмешку и эти губы       нарисовать по памяти с закрытыми глазами.       И он уверен — получилось бы хорошо. Майк всегда получается у него хорошо.       — Я все еще жажду услышать, почему я мудак, — напоминает он, пальцами разминая затекшие мышцы плеч, и Уилл чувствует, как вместе с тем и внутреннее напряжение отпускает — словно травление воздуха спускным клапаном, медленное и осторожное.       — Это все дурацкие эмоции. Опять. Вроде еще утром все было хорошо, а потом этот дурацкий заказ, разговор по телефону с Нэнси о Джонатане, метель еще, ты застрял в пробке и…       — И ты уже ненавидишь весь мир?       — Угу, — Уилл откидывает голову назад, опираясь затылком Майку на живот, и думает, каким все-таки удивительным образом ему это удается — всякий раз забалтывать, отвлекая от накопившегося напряжения и постепенно снижая его уровень, словно травление воздуха спускным клапаном, отчего у Уилла получается не взорваться на сотни миллиардов молекул, а постепенно выговориться и прожить вот это вот все. — Но особенно! Это дерьмо собачье!       — Хочешь, мы его выбросим с балкона? — заговорщицким тоном предлагает Майк.       — Чтобы мне потом начинать заново или бежать вылавливать этот дурацкий холст из сугроба? — Уилл закатывает глаза достаточно сильно, чтобы Майк это явно заметил.       — Видишь? Значит, это не такое уж и дерьмо собачье и не так уж ты эту картину ненавидишь! — Майк торжествующе улыбается, нависая над ним кудрявым облаком — его волосы всегда вьются намного сильнее от влажности, и сейчас Уилл, не удержавшись, поднимает руку, закручивая пальцем мелкое, мокрое от снега колечко.       С опозданием понимает, что наконец пошевелился — дает знать о себе затекшее плечо.       — Убедил, — хмыкает он уже почти без прежнего раздражения, думает — не так уж он это все ненавидит, а вообще-то даже любит, Майка — особенно.       Осторожно дергает уголком губ в улыбке, чувствуя, как расслабляется челюсть.       Уилл думает, что нужно встать из-за стола, нормально обнять Майка, зацепиться губами за его скулу, а пальцами — пересчитать острые позвонки, но также понимает — успеется.       У него нет необходимости заставлять себя что-то делать, потому что хотя бы в этот момент, когда накопившийся ком эмоций удается немного прожить, проговорить вслух скороговоркой, внутри становится легко, и в этом моменте действительно хочется ненадолго раствориться.       Выплеснуть в раковину краску из стакана с водой он всегда успеет. Сам или — у него есть Майк.       Майк, что сам тянется за его поцелуем.