Шелест лепестков Надежды

      Всего пары шагов хватило, чтобы преодолеть немалое расстояние. В этот миг Слава, не думая ни о чём и позабыв о вежливости и законах, коснулся чужой ауры. Когда он с силой сжал запястье девы, та тихо всхлипнула и развернулась. Она расширила очи, раскрыла рот и приподняла брови, но сказать ничего не смогла. Слава же сглотнул. Он понимал, что одним действием нарушает множество правил: прикоснулся до не женатой девы, сам будучи отданным другой, нарушил чужую грань и спокойствие. Но, несмотря на всё, юноша и не помышлял отпустить Надежду — напротив, сильнее сжал её запястье, когда та попыталась вырваться.       — Надежда… — он произнёс это для себя, чтобы убедиться: это явь, он не обезумел, и крошечное чудо вновь явилось в его жизнь.       Услышав названное имя, девушка подняла взгляд на паренька. В нём чётко читался бурлящий вулкан, но, когда она узрела большие глаза этого юноши и то, как в них застыла тёмная туча, она замерла. Сердце её сжалось, но виду дева не подала.       — Ты жива… — тихо сказал Слава. — Но я не понимаю. Если ты всё это время была здесь, почему не сыскала меня? Я ведь… я… так переживал…       — А должна была? — грубый голос отпугивал молодого человека. В миг Слава понял: он не знает об этой девушке совершенно ничего. Они от силы перекидывались парой фраз и виделись вживую не больше. Так отчего же он цепляется за человека, который и вовсе скрывался за туманом?       — Я думал… — начал юноша, тут же и закончив. Ему казалось: его слова будут воистину глупы и нелепы, и что бы ему ни приходило на ум — это вовсе не слова сердца.       «Надежда» вздохнула. Когда она почувствовала, как хватка юноши ослабла, с лёгкостью отдёрнула руку.       — Я… ты ведь обещала, что мы встретимся снова… — Слава опустил голову как можно ниже.       Неужели всё было напрасно? Напрасно он заботился о ней, напрасно искал, напрасно надеялся…       — Мы встретились. Вот сейчас.       Когда Слава бросил на девушку, казалось бы, мгновенный взгляд, то уже не мог оторваться. По его лбу тёк пот, и, казалось, вот-вот пойдёт дождь, но на небесных просторах ни тучки — лишь усеянные поля хлопка переливались то оранжевыми тонами, исходящими от первого солнца, то розоватыми. И каждое облако и уходящие солнечные лучи отражались в зелёных глазах.       — Ты должен был понять ещё тогда…       Теперь он понял её без лишних слов, хоть в душе надеялся: всё не так. И в какой-то момент он выплюнул слова, о которых он ещё успеет пожалеть:       — Так велели сами небеса?       «Надежда» отошла назад, когда юноша сделал шаг вперёд. Она не могла спрятаться от очей и от понимания того, сколько же этому бедолаге пришлось пройти, чтобы лишь вновь увидеть её живой и здоровой. Ей становилось, мягко говоря, не по себе. Она не понимала его мотивов, как не понимала, отчего же чувствует себя так паршиво.       — Нет, — тихо сказала девушка, — ты ещё юн и неопытен. Пройдут года, ты всё забудешь и поймёшь, что наше общение так смехотворно, как дружба птицы и зайца.       — Я просто хотел помочь тебе, — вымолвил Слава, понимая, что к горлу подступил комок лжи. — Раз небеса не запрещают, а гром не содрогается под нашими головами, к чему столь поспешные решения? — Слава протянул ладонь. — Я всего-то хочу помочь тебе. Ну и что с того, что я человек, а ты божество? Кем я буду, если сейчас уйду? А как же та колдунья? Что, если она снова до тебя доберётся? На тебе порча? Как я могу оставить тебя… вот так? — последние слова он прошептал. — Возьми меня за руку, раз не можешь принять мою помощь вслух.       «Надежда» вновь шагнула назад.       — Ты по-прежнему не понимаешь, что есть человек, а что — Бог. Я вовсе не Богиня, — сказала она, и в миг её лицо стало серьёзнее. — Неужели тебе так важна чужая жизнь?       «Я не знаю», — хотелось было сказать Славе, но понимание: «эти слова вовсе не те», не позволяло ему этого сделать.       — А ты бы прошла мимо? — спросил он.       — Не знаю, — спустя долгую паузу ответила «Надежда». Она не лгала, ибо действительно не знала, как бы сама поступила. Ей казалось: этот юнец смог разглядеть в ней то, что в самой себе узреть ей было не дано. Может, это знак свыше — подумал кто другой на её месте, но только не она. Не спустя столько лет, не после всего, что с ней произошло.       «Надежда» в один шаг преодолела пропасть, от которой всё это время отступала. Она потянулась к юноше и коснулась его потной ладони. Волна мурашек прошлась по обоим. Нечто подобное Слава ощущал в детстве, когда матушка нежно поглаживала его по голове и пела колыбельную, а после уходила в супружеское ложе. Ему так хотелось продлить материнскую теплоту и ласку, снова услышать её пение, но с каждым годом она приходила всё реже. Тогда она была ещё молода и нежна.       Девушка отпрянула куда быстрее, чем Слава смог моргнуть. К её лицу подступил еле заметный румянец. Она поджала губу, обнимая себя.       «Как испуганный зверь», — подумал Слава и громко сглотнул. Рефлекторно он провёл по волосам. Песок и земля прокатилась по коже, и он взглянул на свои ладони с горячим пониманием: сейчас он выглядит как поношенная соломенная шляпа. «Надежда» будто прочла его мысли. Она ухмыльнулась и мягко произнесла: «Ничего».       В тот день они ещё долго стояли друг напротив друга, изредка перебрасываясь словами. Слава ощущал неловкость дамы, да и сам он чувствовал себя, мягко говоря, не в своей тарелке. Но уходить не спешил. Когда «Надежда» предложила прогуляться, он не думая согласился.       Далёкие протяжённые горы напоминали юноше: у всего есть преграды. «Весь народ свободен» — гласила древняя мудрость, но те, кто слыхивал продолжение, могли взглянуть на всю картину: «…оковы надеваем мы сами». К чему Славе вспомнились эти слова в этот прекрасный миг? Призадумавшись ещё, он пришёл к выводу: а ведь свобода так близко и так далеко. Разве тот, кто действительно свободен, станет покорно выполнять указания других себе во зло? Разве тот, кто воистину свободен, не в праве уйти из привычных обителей, следуя зову сердца? Даже забавно выходит: Слава невольный раб, опутанный цепями с ног до головы. Он взглянул на «Надежду», уголки её губ словно подрагивали. А ведь она тоже надевает на себя кандалы, обязуясь, что есть правильно, а что нет, совершенно не взывая зову сердца. Быть может, она его не понимает? А сам Слава что? Разве это не он боится перечить вечно ворчливой матушке? Постоянно выполняет её указания себе же во вред.       Ближе к вечеру Слава спросил девушку, приняла ли она его дарованное имя. Дева слегка покраснела и тихонько произнесла: «Приняла». С этого дня и впредь её имя было связано с тем, что умирает последним, и то касательно не просто людской надежды, а выходящего за границы их мира. И как бы ни хотелось юноше разлучаться с девой, ночь уже ступила на землю, погружая всё и вся во мрак. Уходящее солнце забрало с собой и человеческое обличье девы. Она в миг обратилась в цветок.       Не блеснуло на молодом лице ни удивление, ни страх, ибо он чувствовал, что с рассветом явится она вновь, и в этот раз никуда не уйдёт.       Когда Слава явился домой, его, уже как по обычаю, отругала мать. Она всё ворчала и ворчала. Говорила, какой же её сын бездарь и лентяй. Совершенно не хочет семейное гнёздышко достраивать, а вот отец в его годы… Слава сжал кулаки до хруста костей и стиснул челюсть, но ничего не сказал — лишь пошагал в свою комнату да закрылся ото всех. Как ему это надоело! Ну почему она такая? И почему он не может возразить?       На следующий день, за час до рассвета, юноша вскочил с постели. Тихонько прокрался мимо родительской спальни, а как только оказался на улице, перешёл на бег. Он едва успел. Первое солнце только просыпалось и ещё не озарило просторы земли родной своими лучами. Лилия была на том же месте, что и вчера. Её сладкий, слегка медовый аромат ударял в нос. Слава облизнул губы. Из-за спешки он не поел и, скорее всего, будет жалеть об этом весь день.       С пришествием рассвета явилась и Надежда. Слава даже не понял, в какой момент прекрасная лилия обратилась в не менее прекрасную девушку. Вот только гола она была как младенец. Слава прикрыл покрасневшее лицо ладонями. Прошла пару секунд, прежде чем Надежда окликнула юношу, а тот, убрав руки от лица, узрел тысячу незабудок на бледной коже.       На щеках девицы трепыхался багровый румянец. Она опустила взгляд.       Когда взошло и второе солнце, угрожая всему живому, насекомые и птицы как в воду канули. Сегодня выдался воистину жаркий день. Когда в последний раз на их землю спускалось беспощадное бедствие? Слава не знал ни голода от засухи, ни страха перед вышедшими из берегов озёр и рек. Родители познали немало таких бед в своё время. Матушка не хотела, чтобы сын знал несчастное прошлое, тогда как отец старался поведать сыну о всех возможных трудностях. Он-то и рассказал сыну о страшной засухе, которая, правда, продлилась всего месяц.       «Неужели она вернулась?» — подумал Слава. Он глянул на Надежду и тихонько предложил:       — Нам следует спрятаться в тени.       Надежда кивнула.       К счастью, Слава знал одно красивое местечко неподалёку да к тому же такое, где можно было спрятаться от солнца. Он попросил Надежду следовать за ним, и та без лишних слов подчинилась. Ни одна мысль её не подверглась сомнениям, в этот момент девушка полностью доверяла юнцу, и, раз она отправилась в путь, грех не воспользоваться моментом и не осмотреться. Она изучала всё от полевых цветов до кончиков гор, так, словно оказалась на воле спустя десятилетия заточения. Слава заметил внимательный и в меру задумчивый взгляд дамы; к тому же, она шла медленно, нередко останавливаясь. Но юноша не проронил ни слова — лишь улыбнулся и, как послушный пёс, дожидался, когда девушка соизволит ступить дальше.       Как только они вышли на устеленные большими камнями тропы, Надежда, сглотнув ком в горле, попросила юношу подать ей руку и помочь. И Слава не спеша потянулся к ней. Ему было боязно: боязно оттого, что его потная ладонь смутит деву, ей станет противно и она тут же отпрянет, как тогда.       Как только Надежда коснулась его ладони, юноше показалось, что та заразила его неведомым недугом, или сотня муравьёв скользнули по руке. Девушка побагровела, отвернулась, но руку не отдёрнула. «Она тоже это ощутила», — вмиг понял Слава. Чтобы ещё больше не смущать деву, он легко потянул её на себя, ступая маленькими шагами, как бы говоря: «следуй за мной». Что удивляло его больше всего, так это привычный ритм сердца и спокойное дыхание. И куда же подевались неловкость и стыд? Наконец он смог выдохнуть и… почувствовать себя как дома вдали от него? В своей тарелке?       Юноша хорошо запомнил выражение лица Надежды, когда они наконец приблизились к большому дереву, листья которого виноградными гроздьями спускались к земле; они были очерёдными, а ветки, как и само древо, были изогнутыми. Дерево росло около леска.       — Это ива, — сорвалось с уст девы. Она ступила под дерево, легонько поглаживая кору. — Шершавое.       — Ты раньше наведывала Ивы? — усмехнулся Слава.       — Это было очень давно…       «Очень давно», — повторил про себя Слава. Ему хотелось расспросить Надежду, казалось бы, обо всём, но слова всё не слазили с языка, а страх отпугнуть девушку навязчивыми вопросами заставлял крепко сжать челюсть. Слава — юноша слабодушный, торопливый. Он не дожидался дня празднества, дарил родным и знакомым подарки раньше торжества, если, конечно, вспоминал о празднике. Или случайно сболтнул то, что не следовало говорить. С годами он всячески старался подавить слабость, но выходило это с трудом.       Поразмышляв, он, прикусив губу, всё же спросил:       — Как ты стала лилией?       Надежда выпучила глаза так, словно бы очей её коснулся образ демона. Она опустила взгляд и выдохнула:       — Это долгие сказания.       — Жаль. Может быть, ты хочешь меня о чём-то спросить? — он присел в тенёк под дерево.       Надежда присела около него и задрала голову. Она всматривалась в дальние ветви. Слава, последовав её примеру, зацепился взглядом о чёрно-белое пятно.       — Это больше не вопрос — скорее, просьба, — она смущённо отвела взгляд. — Мне бы хотелось вновь услышать ту мелодию, сыгранную тобою тогда в лесу…       «Когда мы впервые встретились», — Слава и сам страсть как желал вновь прикоснуться ко скрипке, но вот беда: потеряна она, и только Богу видано, где. Или матушке…       — Я обязательно сыграю для тебя, да хоть сотню раз! Только… скрипка дома, я захвачу её в следующую нашу встречу. Ты ведь… моё общество кажется тебе навязчивым?       Надежда резко обернулась.       — Нет, да что ты? — громко сказала она. — Да если бы не ты — была б я лилией и сейчас.       — Правда? Но как же те слова…       — Это… просто забудь. А знаешь что? Я хоть и всего раз слыхивала твою игру, но могу ясно сказать: окажись ты на сотню лет в прошлом, какой-нибудь целитель взял бы тебя в ученики. Раньше мелодии и всяческие звуки считали святым. Многие годами учились мелодии, что способна залечивать раны! Так лечили народ и даже использовали в бою! Даже сам Хлад увлекался игрой на гуслях!       — Ты прям как моя бабушка: любила она ведать всякое, — юноша не заметил, как улыбка на его лице переросла в смех. Он едва мог себя сдержать и понятия не имел, что же его так рассмешило. А Надежда надула щёки, как полевая мышь на крупу. Она пихнула локтем юношу в бок.       — Я ничего смешного не сказала! Это правда: музыкой раньше людей лечили! А ты!       Слава обнял себя за живот, опустившись на траву. Белокурые его пряди рассыпались по зелени, а сам он вздохнул.       — Об этом знают все, это не секрет, — сказал он.       Что правда, то правда. Люди и впрямь раньше использовали музыкальные инструменты для лечения или гипноза. Самого известного музыкального мастера кличали по-разному: за утончённую, изящную фигуру, фарфоровую кожу и белые одеяния его называли горным хрусталём; за суровый характер, склонность к ядам и за жестокость к врачам его кличали бесом. Он обладал невероятными способностями, мог излечить любую болезнь, его талант к зельеварению, приготовлению лекарств и ядов не имел равных, но больше он прославился из-за тяги к музыке. «Нет на Земле такого инструмента, на котором он бы не сыграл», — говорили многие. Этот невероятный человек мог одной мелодией избавить от тревог, а мог навести гипноз и смуту. Ну и, конечно же, кто ж не знал его ученика? Всем известные герои, да и только!       — И сейчас есть такое: храмы и монастыри, где обучают такому чуду.       Надежда поправила волосы.       — Ты бы мог разыскать себе наставника и стать лекарем. Или мог бы играть в городах благословенные мелодии, чтобы души людские не знали тьмы.       Слава усмехнулся.       — Куда же мне? Я единственный сын и, по закону, должен приглядывать за родителями: они уже не молоды, да и вообще…       «Я помолвлен с Варей…»       По обычаям, род мог продлить только мужчина, и оттого каждая семья старалась породить на свет как можно больше мальчиков. А наследство передавалось младшим сыновьям; им доставалось не только почасти родителей, но и многое добро в наследство. Младший обязан был ухаживать за теми, кто породил его, так как когда-то ухаживали они за ним. И, поскольку Слава не только младший ребёнок в семье, но и единственный сын, на него возлагались большие надежды. Как велят мудрецы: построить дом, посадить дерево, вырастить сына-наследника. Столько дел… Может быть, в следующей жизни ему повезёт и он сможет заниматься любимым делом, будет с тем, кого любит, и, может, в следующей жизни люди вокруг него будут добрее…       — Ты хороший, — внезапно выполнила Надежда. — Я помню те времена, когда люди были злы, и я очень рада, что наш мир всё же смог измениться после стольких войн.       «Я помню те времена, когда люди были злы», — повторил про себя Слава. Могли ли эти слова скрывать куда больший смысл?       Он вздохнул, а после перевернулся на бок. Надежда сидела, поджав под себя ноги, и убрала прядь волос за ухо. Некоторые незабудки на её бледной коже опали, и теперь юноша мог разглядеть участки рук девы, длинную шею и ключицы. От одной только порочной мысли ему хотелось прикрыть глаза и спрятаться под одеяло. Цветы могут опасть, демонстрируя и другие участки тела. А что, если они опадут все сразу? Тогда-то он сможет вновь прикрыть глаза?       «Надо будет подыскать ей приличное платье», — подумалось ему.       — Что такое? — спросила Надежда. — Ты красный как клубника.       Слава потёр переносицу и ответил:       — Я постараюсь принести для тебя какую-нибудь одежду, завтра…       Надежда подобрала незабудку со своей кожи. Она рассматривала цветок и после долгого молчания ухмыльнулась.       — Раз не можешь продолжить разговор — может, тогда расскажешь о себе?       — Что же?       — Что угодно, — произнесла Надежда, не отрывая взгляд от цветка. — Кто научил тебя игре на скрипке?       Слава закинул ногу на колено другой, скрестив руки на груди. Он выдохнул:       — Дядя научил.       — Дядя? — переспросила девушка. — Это он подарил тебе скрипку?       — Да. Очень давно.       В дождливый осенний вечер за окном сверкнула молния, ветер поднимал листву. Когда гром сотряс стены дома, Слава скукожился. Он подтянул к себе чашку супа, безотрывно смотря в окно. Мальчонка чуть не свалился со стула: в серых небесах бушевала молния.       — Матушка, матушка! — позвал он. Никто не ответил.       Отец должен был явиться после долгого отсутствия сегодня. Матушка, налив себе и сыну суп, пропала. Слава остался наедине со своими мыслями и страхами. Он, как и все ребята в его возрасте, боялся грозы, ну и, конечно же, темноты. Из-за богатого воображения он видел в углах и дверных проёмах монстров.       Слава перестал дышать, когда по полу что-то пронеслось. Он не успел разглядеть «это» и старался убедить себя, что это всего лишь мышь. Кота же в доме нет.       Не успел малец опомниться, как после «мыши» раздался гром, а после и стук. Слава выронил ложку. Кто-то усердно стучал в дверь. Он вскочил со стула и вышел из кухни.       — Кто там? — спросил он. И только спустя долгую паузу ему ответили.       Слава отпер дверь и налетел на незваного гостя, прижимаясь к его ноге.       Мужчина прижал к себе мальчонка, подхватил его на руки и зашёл в дом. Вслед за ним вошли Людмила и Ефим, всё мокрые.       Они уселись за стол. Отец рассказывал о других селениях, дядя — о своих приключениях. Они столько не виделись, что накопилось очень много новостей. Рома не замолкал ни на минутку, они с Ефимом часто перебивали друг друга. И, когда дядя Рома начал рассказывать про старые храмы, в которых ему посчастливилось побывать, Слава задержал дыхание. Он не мог поверить, что всё, что описывает дядя, существует. Слушая, он представлял песочные моря, каменные леса. Отец качал головой, а матушка закрывала глаза, иногда вздыхая. Она искренне недолюбливала младшего брата и не любила принимать его в качестве гостя. Но ничего не поделать: он ведь часть семьи, а от семьи запрещено отказываться.       — Прекрасная погода! — сказал дядюшка.       Ефим с Людмилой переглянулись.       Слава приподнялся из-за стола, стараясь рассмотреть, что же прячет Рома в своей походной сумке.       Заметив любопытство племянника, Рома достал из сумки какой-то предмет с парой струн и углублением, как на калимбе.       — Что это? — спросил Слава, когда Рома достал ещё и тонкую палку.       — Скрипка, — ответил мужчина и поднёс «это» к плечу, скользнув по струнам той «палкой».       Слава зажмурился. Он не понимал, как дядюшка создавал мелодию — она идеально вписывалась в шум дождя и грома. Благодаря ей он позабыл о страхе и окунулся в туман.       — Хватит! — рявкнула матушка, и дядя остановился. Слава не понимал, почему матушке не по нраву игра брата и почему она покраснела как помидор, и надулась как жаба.       Рома пожал плечам и робко произнёс: «ладно». После они закончили трапезу. Матушка уложила сына в кровать и поцеловала его в лоб. Она задула одну свечу, вторую прихватила собой и вышла из комнатки. Слава сразу же захотел побежать вслед за матушкой, вцепиться ей в ногу, заплакать, как раньше, но не теперь: теперь он взрослый. И признать свой страх ему было стыдно.       Сон всё никак не приходил. Малец сжимал крошечными пальчиками одеяло. Он то натягивал его на лицо, то высовывал голову, чтобы вдохнуть воздух. Сердце его колотилось до звона в ушах, и он прошёл лишь тогда, когда раздался содрогающий кости гром; именно в этот момент Слава понял, что не сможет уснуть. Ему стало плевать на стыд; он вскочил с постели и выбежал из комнаты.       «Мама! Мама!» — мысленно звал он.       Не прошёл малец и половину коридора, как застыл на месте. К его горлу подступил ком.       — Кто там? — шептал он.       Сверкнула молния, раскрывая во мраке человеческий силуэт. Слава едва сглотнул ком. Раньше ему казалось: повстречай он призрака, тут же закричал бы и бросился в бега, но он только застыл и выдать из себя хоть что-то похожее на крик у него не выходило.       Скрипнула половица. «Это» приближалось к нему.       Слава зажмурился так сильно, как только мог. Нет, это правда! Он ничего не видит! А раз не видит — этого нет. Как же он заблуждался.       Когда холодная ладонь вцепилась в мальца, он прикусил язык. Его трясли.       — Слава, ты чего? — приятный мужской голос отрезвел юнца. Он сразу же распахнул веки — было темно, и разглядеть черты лица мужчины не выходило. И только когда он повторил свой вопрос, Слава понял, кто перед ним.       — Дядя! — крикнул он и прижался к мужчине.       — Боги, ты весь дрожишь, что случилось?       — Я подумал: ты призрак, — проскулил малец.       — Я? Ну что ты, разве я похож на призрака?       Слава помолчал. Он оторвался от дядюшки и отрицательно покачал головой.       — Не рассказывай маме.       — Хорошо, — Рома бросил взгляд на окно. — Пойдём, я уложу тебя, пока сестрица не проснулась.       Малец кивнул и ухватился за большой палец дяди. Когда они зашли в комнатку, Слава по памяти нашёл кровать и улёгся, закутавшись в одеяло.       Рома присел на край.       — Почему ты не спал? — спросил он.       — Мне было страшно…       — Боишься грозы? — не услышав ответа, Рома добавил: — Да ладно, признать свои страхи — не преступление! Знаешь, я и сам боюсь грозы.       — Правда?       — Правда-правда! Ну чутка. В детстве, когда я забирался в родительское ложе, матушка отпугивала меня и посылала обратно к себе, но всегда провожала меня, укладывала и целовала в щёку. Она говорила: «Если страшно — нанеси на себя Перуницу».       — И тебе больше не было страшно?       — Не было. Вот попробуй! Повторяй за мной, — Рома сложил три пальца вместе, два других выпрямил и поднёс их сначала ко лбу, а затем к левому плечу, к правому и к сердцу. Слава повторил за ним. — Легче?       — Легче… но спать я всё равно не хочу…       — Это плохо.       Слава кивнул.       — Тогда я могу сыграть тебе на скрипке.       — Правда?       Рома усмехнулся. Он достал из сумки музыкальный инструмент.       — Надеюсь, твоя матушка не услышит, — сказал он.       Хоть и было темно, глаза Славы уже привыкли к темноте и он мог разглядеть дядюшку; то, как он опустил ресницы, как скользнул смычком по струнам. И чем дольше он играл, тем глубже Слава погружался в забытие. Он представлял себя со скрипкой в центре пруда; вокруг него плавали рыбы, по кувшинкам прыгали лягушки. Всё развеялось с уходом мелодии.       — Ты ещё не спишь?       — Красиво! — Слава разглядел улыбку на лице дядюшки и сам улыбнулся.       — Я могу научить тебя. Если хочешь.       — Хочу! — крикнул Слава.       — Прекрасно…       И следующий день, и другой Слава проводил время в саду вместе с Ромой. Тот обучал его игре, нередко хвастаясь своим мастерством. Он играл много разных мелодий, и все как одна великолепны. Соседи так и стремились заглянуть в чужой сад, глазами ища музыканта. Поначалу Людмила их прогоняла. На сына и брата она не обращала внимания. «Подумаешь — музыка», — говорила она. Но, когда у Славы стало лучше получаться, она становилась всё более раздражительной. Однажды она «вежливо» попросила брата покинуть их дом, и тогда он собрал вещи и вышел из дома. Слава хотел пойти за ним, но гнев матушки его пугал. В последний момент Рома подозвал племянника. Он протянул ему скрипку и сказал: «Бери, она теперь твоя. Заботься о ней: она очень старая», — это было последнее, что сказал Рома, прежде чем уйти.