Рефлекс по Павлову

      Неожиданно, жизнь поменялась.       Её не вывернуло наизнанку, не повернуло на сто восемьдесят градусов, даже не выбило с проторенной колеи через ограду на обочину – ничего такого, чтобы посчитать, будто изменения серьёзные.       Однако ход у неё был неровный. И рябь по глади пошла существенная. Джереми, по крайней мере, заметил.       Каких только мерзостей он не видел на своём столе. Сколько через него прошло побочек от порошков и болячек от стычек. Сколько справочников, фотографий, отвратительных историй босса. Он точно мог сказать, что видел некоторое дерьмо. Готов ли он был к человеческому?       Вообще нет.       Общение было и будет минимальным. Поэтому быть готовым к новому Аарону доктор не мог.       Психология никогда не казалась трудной полунаукой. На самом деле, и сейчас не кажется. Довольно очевидно, откуда берутся ноги у проблемы, которая нежданно настигла змея. Он мог привести как минимум 3 причины изменения поведения ассистента. Ничего более очевидного Джереми назвать не мог.       Но его теория играть на практике не могла. Он знал о тех причинах, которые придумал. Рассказал ли Аарон о них? Нет. Он предпочёл поиграть в партизана. "Я в порядке, док", "Мне правда больше не нужно оставаться, уверен, что Карл не покажется", "Вы переживаете? Не за чем". Ухмылочка и глазки в пол.       А потом его целый день не слышно и не видно.       Аарон буквально в полуметре от него работает. У них один рабочий стол. Но, когда Джереми пытается вбросить что-то вроде подать документы или принести образцы из термостата, они уже под его рукой, а крыс - на противоположном конце комнаты, листает собственные отчёты и бездумно смотрит в стену. Бесшумно и бледнее собственной тени.       Ассистент сейчас как удобный гаджет. Выучил наизусть змея и предугадывает его хотелки на раз-два. Свёл общение на ноль и радуется. Не радуется, ладно. Апатично стоит, ждёт следующей минуты, чтобы побыть полезным.       Это поведение напрягает. Джереми потребовалось столько времени, чтобы привыкнуть к мысли, будто он больше не один на один с собой. Что у него появилась непрошенная ответственность. Компания на день. Хороший... коллега под боком. И ради чего? Чтобы в день все рухнуло? И даже не с инициативы самого змея? Из-за парочки паскудин?!       Джереми будто заперли с призраком человека, которого он, как ему кажется, хорошо знал и к которому в некотором роде прикипел. Как вернуть все обратно, он и представления не имел.       Потому что мало просто быть наблюдательным врачом. То, что внутри, никакими догадками не распознать. Для постановки первичного диагноза нужно собрать анамнез. Но говорить, где больно, ему не собираются. Потому что, ну, как бы сказать...       – Док, все хорошо. Я могу работать. Вам нет нужды заботится о личной жизни своего сотрудника.              Аарон смеет использовать слова Джереми против него! Одно дело, когда доктору лезут в душу, но совсем!..       ...       Совсем то же самое, когда залезть пытается он.       Джереми установил правила. И, конечно, не думал, что наступит день, когда ситуация изменит полярность. Назойливой мушкой станет он, а упрямым идиотом - ассистент: признавать трудно, но забота о состоянии сотрудника его волнует. Даже чрезмерно.       В Джереми поломалось что-то противное, когда он пробовал себя в качестве успокоительного там, в универе. Думал, что они прошли через что-то такое, что смогло сломать и между ними то, чему название он дать не мог. У него, по крайней мере, сломало. Может быть, в ассистенте встало дополнительной стенкой?..       Забота о ближнем – это чушь, это для романтиков-придурков. Думал доктор, пока не распробовал на языке. Оказалось, что забота – это уверенность, что ты можешь что-либо изменить. Или поделить чужую боль. Самому-то Джереми по барабану – отданную половину он выкинул, не примерив даже. Зато Аарону, с оставшейся-то половиной, на 50 процентов легче.       Это же работает! И для змея не в тягость... Тяжелее сидеть и делать вид, что все окей, когда все - через очко.       И кто во всем виноват? Удивительно, что он сразу не прибавил к трём два. Котяре только повод дай, поднасрет за милую душу.       Эдик – мудачело. Это даже не факт – это прописная истина в жизни Джереми. А он все равно каждый раз ловит себя на мысли, что сидит и удивляется, насколько далеко на этот раз зашла его сучность.       Доктор в тот же злополучный вечер набрал знакомый номерок. "Чтобы не расслаблялся", – ехидно ему ответили, и ничего в ответ не родилось. Подговорить людей, чтобы что? Чтобы вывести из себя? В его духе, конечно, но как мелочно. Скорее, подговорить людей и посмотреть, как стойко Джереми против них простоит. Или екнет ли сердечко, если пойдут против Аарона. Ну екнуло. А дальше что?..       Рефлексия? Разбор поведения? Что? Чего ради был тот цирк с собаками? Надо же, оказывается, эмпатия змею не чужда, вау, поздравления с открытием!       В трубке надменно молчали, и Джереми сбросил. Без криков, без ругани. Только с лёгким колким разочарованием в человеке, которого он уважает даже после всех его умышленных зол.              Сам себе оценку он тоже дал довольно прискорбную. Он привязался крепко, и его задевает, что Аарон, похоже, до сих пор не готов открыться. И, скорее всего, готов не будет, раз не видит в нем человека, на которого можно положиться в ответ.       Не так Джереми и безнадежен. Человеческое ему тоже присуще. Даже ком в горле разрастается, когда думает, что может потерять то, что приобрёл случайно. Только... что он приобрел? Что-то не на словах, не озвученное вслух. Что-то в прижимающемся к нему холодном тельце и слезах на плече. Такое лёгкое и сложное.       Может, он имеет право считать это приятельством? Приобрёл приятеля. Почти как друг, но без розовых соплёй и трезво. Между знакомцем и товарищем. Новая ступень в отношениях, которая, например, открывает доступ к теме личной жизни?       От мыслей и бумаг отвлекает легкое колыхание рукава безразмерного халата. Виду Джереми не подал, но краем глаза проследил и вернулся к "чтению" одной и той же страницы. Он стал замечать, что Аарон пытается за него взяться. Чаще - за рукава. Иногда - за полы халата или висящий пояс. Редко незаметно, слишком чувствительна кожа у доктора. И всегда - кончиками пальцев, так осторожно, будто делает запрещённые вещи, за которые обязательно отхватит. Стоит дернуться – и ни пальцев, ни ассистента рядом не окажется.       Это новое внимание тяготит. Раньше Аарон был смелее. Это раздражало, но не настолько, чтобы Джереми был абсолютно против. Теперь же напора не было. Не было желания попробовать новое, изведать границы дозволенного. Теперь – трепет при малейшем шевелении, скованность в позе и тоска в глазах.       Настоящая тень прошлого себя.       И Джереми подыгрывает. А стоит просто сказать всё вслух.       Он переворачивает страницу. Пальцы исчезают. Молчанка бесит. Он молчит.       Фигурка ассистента уменьшается: он сутулится больше обычного, пока дописывает заключение. Хвост обернулся вокруг ног почти двумя кольцами - переживает, сильно. Но тоже не говорит ничего.       Бесит.       Джереми зарекается таким способом обижаться на других. Молчание разъедает щелочью сверху, недосказанность - кислотой изнутри. Доктор захлопывает папку оглушительно громко, отвлекая и крыса: ручка дергается, в идеальной записи появляется чернильный шрам.       Начинать говорить Джереми не намерен. Вместо этого бесцеремонно расправляет сжатую в кулак ладонь Аарона и торжественно вкладывает добротный кусок ткани. Потерянное лицо потешно, но глядит он не больше полумига и возвращается к другому документу – исследование прошлого года, в котором, кажется, были ошибки. Или это не в нем?.. Да без разницы, главное – занять себя.              Аарон молчит, полуоткрытым ртом глотая как рыба на суше воздух, вертит головой, часто моргает. Не понимает, что произошло и как ответить.       Джереми не намерен объясняться. Страницы перелистываются бестолково. Левой рукой неудобно, ещё и ноет постоянно, если тревожить движением, но пусть так. Главное – Аарон успокаивается, перестаёт глазеть и, хоть и молча, принимает предложенное. Рукав сжимают, отворачиваются и поверхностно дышат.              Пусть уж лучше плачет, чем сидит и боится лишний раз показать свое присутствие. Слезы – реакция на стресс, они успокаивают. Вот и пусть поработают вместе со змеем в паре.       Тот метнул быстрый взгляд вниз. Не плачет, но глаза на мокром месте. Ну, заранее тоже неплохо подготовиться, да?       Внезапно ассистент тихо подаёт слабый голос:       – Можно мне сесть поближе?       Джереми не в ступоре, но близко к нему. Они же... ну, и так рядом сидят, нет? Вместо вопроса хмурится в задумчивости и кивает. Аарон двигает кресло вплотную, и их руки и бедра соприкасаются. Он долго мнется в нерешительности, но все-таки кладёт голову на плечо доктору. Держит рукав обеими руками, перебирает пальцами, сидит настороженно, готовый вмиг отпрянуть, не смотрит наверх, боясь пересекаться взглядами.       Джереми в ответ укладывается на подставленную макушку сам и продолжает читать.       Непривычно, но не мерзко. Даже терпеть не приходится. Под ним тихонько шмыгают, но истерики не чувствуется. Видимо, на площадке запасного выхода вышло почти все. И ради вот этого надо было мариновать доктора и себя? Ну и дурак. Давно бы мог попросить, неужели бы Джереми отказал?       ...       Мда, ну и отстой – ждать как идиот, пока тебя не попросят о помощи или поддержке. Давно он сердобольной Матерью Терезой стал?       Ещё один документ не прочитался с первого раза. Пока в голове роится не пойми что, тяжко сосредоточиться на паралитическом действии зарина при полувидовом разнообразии. Но упорство (читай – упрямство) живёт у змея в крови, и на первой попытке разобраться в содержании он не остановится... И не станет расспрашивать, ну уж нет! Он же сам ассистенту всегда говорит, что лезть нельзя! Он дождется, пока ему добровольно душу выпотрошат!       Но Аарон не говорит. Хотя пытался: пару раз его пальцы останавливались и грудь набирала побольше воздуха, и всё, дальше не заходило. Вместо этого – очередной неловкий вздох и копошение без причины. Каждая неудача сопровождалась попыткой отпустить халат, но ему что-то мешало в крайний момент и он продолжал мять его.       Подбодрить? Дать отмашку, что можно рассказать? Чего он ждет?       Джереми развернул свою ладонь тыльной стороной вниз. Пока не смотрит сам, но чувствует, что крыс остановился. Призывно жестикулирует пальцами, мол "Давай сюда, не тупи". Аарон не дурак, понимает с полудвижения, но идиот, поэтому не спешит, недоверчиво и нервно протягивает, отдергивает, не решается давать всю, и не выдерживает уже Джереми, цокает и закатывает глаза, когда перехватывает ладонь, несильно, но крепко сжимая.       Ассистент затаил дыхание. Неужели это было слишком? В тех немногочисленных фильмах, что он видел, люди часто перед смертью брались за руки и рассказывали о гложущем. И в редких статьях рекомендовали создавать контакты – зрительные, вообще-то, но такой физический не за гранью же дозволенного. Да и Аарону не в новинку распускать руки, это змей мог бы соврать, что очень борется с желанием вырвать свою. Хотя, вдруг это вызывает у него неприятные ассоциации?..       Опять не подумал, а сделал. Джереми тоже идиот.       Уже приготовился разжать, но крыс огорошил:       – Какие холодные. Замерзли?       – Да, – прежде, чем осознал, ответил доктор. Идиот, ну нет же! Зачем врать-то?! Холодные, потому что он ебаная змея! Запоздало прикусил язык и насупился. Теперь и не отпустишь, ну Господи, ну что за кретин!       – Вот как.       Аарон притянул замочек рук на колени и накрыл свободной. Все внимание он собрал только на нём, растирая аккуратными трепетными движениями чешуйки на ладони. Это... неожиданно приятно, когда знаешь, что тебя будут трогать.       Опять же, не дурак Аарон. Ему точно нужно было что-то такое, нужен повод. Повод показать, что он полезный. Повод убедиться в очередной раз, что здесь не против, что он есть. Что его возьмут за руку и не отпустят. Что он может положить голову на плечо, и её не скинут с криком.              Так внушать уверенность Джереми готов был. Еще бы доказать, что слушать крыса тоже станут и молчать не нужно. Ну видно же, что он давит порыв высказаться не первый день, что не спит порядочно со дня стычки – круги под глазами почти почернели, даже мазь или что там мажут не помогает спрятать, что стал чаще кожу около ногтей грызть, столько ранок появилось за несколько деньков, да даже что взгляд больше затравленный, чем обиженный.       А ведь он божился, что не полезет, эх...       – Почему тебе грус-стно?       Такой обманчиво прямолинейный вопрос. Однако доктор же пока не спросил: "Как вы друг другу дороги переш-шли с тем пидором". Пока он даёт выбор – увильнуть от ответа или, наконец, расколоться.       Аарон настораживается, поджимая губы. Наверное, неосознанно начинает поддевать чешуи ногтем. Щекотно. Задумывается, подбирая слова.       – Просто... Осадок со дна поднялся.       Если воспоминания сравнивать с ранами, то у Аарона она явна давно затянулась. Теперь её потревожили, и она загноилась. И он не хочет её прижечь. Что ж.       – Ос-садок чего?       Джереми займётся антисептикой.       – Думал, что прошлое осталось в прошлом. Оказалось, что достать его легче простого. Разве не тревожно?       – Поделис-сь. Ш-что тревош-жит?       – ... зачем вам это? Вы не можете узнать от Эдуарда?       – Могу, – против воли голос сделался тихим, вкрадчивым. Если уж ранки поддевать, то делать это аккуратно. Джереми ободряюще сжал сомкнутую ладонь. – Я ус-знаю о твоих переш-живаниях от него? Пойму, ш-что за ос-садок?       Розовый носик дернулся.       – Вы достаточно для этого умны. Уже догадались.       У змея вырвался недовольное фырканье. Аккуратно не получилось.       – Я тебя не выпуш-щу, пока не расскаш-жеш-шь. И мыс-сли я не читаю, при вс-сём моём уме.       Снизу вырвалось что-то около смешка. Но не более.       Не закипать, Джереми, тут обязанных тебе докладывать нет.       Вообще-то, Аарон обязан. Он же на него работает!       – Ладно, – первым не выдерживает тишины Джереми. Тишина, кстати, длилась от силы пару секунд.       Он быстро оказался на ногах, расцепляя руки и двигая подальше свое кресло. Успел заметить, что Аарон неловко прижал ладони к груди и напряженно выпрямил спину.       На столе опять какой-то хаотичный взрыв документации, ничего не на своём месте, ничего нужного под рукой. Раз так, то и ничего криминального в том, что Джереми побеспредельничает ещё немного: сохраняя серьёзное лицо, он лёгким движением смахнул их все в беспорядочную кучу к краю стола, парочка даже упала, утянув за собой ручки или скрепки, змей не смотрел.       – Что вы?..       Свой халат он и так не застегивал никогда, а теперь ещё и расправил, раздвинул половины для надежности, остался довольным и немного... ну, смущенным.              Но отступить? Не-не-не, если уж позориться, то до конца. Для храбрости прикрыл глаза и поглубже вдохнул. Как говорится, "была, и хер с ней, с гордостью".       Джереми пересел на стол. Положил ладони на бедра. Невозмутимо оглядел ошалевшее лицо ассистента и откуда-то набрался наглости.       – Ну? Или тебя приглаш-шать нуш-жно?       Чтобы справиться с шоком, потребовалось время. Да, чуть-чуть, но все равно смотрелся Аарон до комичного нелепо со смесью сомнения и ужаса. Что, в общем-то, не помешало ему свою лепту внести:       – Что-то нет у меня настроения... на подобные забавы.       – Не паяс-сничай. И не зас-ставляй повторять. Вс-се равно с-своего добьюс-сь.              Ассистент слегка усмехнулся.              – А как же статус наших отношений? Так, по-вашему, можно с подчиненными?       – С-считай, ш-что я соглас-силс-ся поднять его до приятелей. Рас-зреш-шу лес-зть ко мне с дурацкими вопрос-сами чуть чаш-ще. Теперь давай быс-стрее, мне неловко.       Джереми стоически выдерживает смешок и серьёзного взгляда не отводит. Чужой же смягчается, опускается. Аарон не спешит, неуверенность занимает прочное положение в теле. Однако он все же встаёт и становится напротив. Мнется. Не понимает, куда деть себя, очевидно, придумывает отговорки правдоподобнее. Доктор не ждёт, притягивает его к себе, близко, руки на спине, держит крепко, не даёт вырваться раздражению, хотя хочется съязвить.       В прошлый раз Аарона отпустило, когда Джереми его обнял. Теперь крыс не имеет права не быть откровенным!       – Расскас-сзывай.       – Что мешало говорить сидя? – не удерживается от замечания Аарон, нервно посмеиваясь.       – Я сиш-жу, – справедливо отметил Джереми.       – Верно, – смеётся крыс и принимает правила игры. Кладет голову над сердцем, слушает спокойное дыхание и мерное биение. Наконец, слегка расслабляется.       – Давай с прос-стого. Ш-что у вас-с за ис-стория с енотом? Пока не ответиш-шь – не отпуш-щу.       Для убедительности сжал кольцо рук покрепче. Аарон фыркнул, но улыбку натянул.       – С простого, говорите... Ничего особенного. Люди имеют привычку слепнуть, когда думают, что любят. Кто поумнее – используют это незаметно. Кто понаглее – не заботятся о том, что партнёр может и прозреть, если слишком открыто показывать свое превосходство. Я прозрел поздновато. Вот и вся история.       – А поподробнее?       – ... я не хочу об этом говорить.       – Придетс-ся. Я же не отпуш-щу тебя.       – А если я не буду против?       Джереми запнулся, но заострять внимание не стал.       – Расскаш-жи. Тебе от этого с-станет легче.       – Мне и не тяжело. Было. Все пройдет, уже проходило.       – Пройдёт быс-стрее, ес-сли поделиш-шьс-ся. Мне... не хочу видеть тебя таким, не с-знаю... подавленным. Пош-жалуйс-ста, поговори с-со мной.       – ...              Аарон не нашелся, что сказать. Лишь прерывисто выдохнул и надолго замолчал. В конце концов, секрет не такой уж и великий, чтобы скрывать его от очень важного товарища-начальника, так ведь? Джереми терпением, может, и обделен, но все, что есть, потратит на ассистента, раз так нужно. Не жалко.       Аарон смирился и, закрыв глаза, начал рассказывать.

***

      – Пару лет назад я бросил Карла. Сначала я был зол на него. Потом обстоятельства поменялись... Я был подавлен. В момент, когда он был мне нужен больше всего, я нашёл его с девчонкой с младшего курса. Никаких разбирательств не было. Я просто выгнал его... Мне оставалось доучиться год, была осень, поэтому я пропадал в больнице сутками. Он настойчиво предлагал поговорить. Я же игнорировал все сообщения, не открывал, когда он выслеживал меня дома. И попытки связаться прекратились. Я долго приходил в себя... Потом появился рыжий, и я оказался здесь, с вами... Благодаря этому я... не сделал того, чего хотел. Спасибо вам за это.       Аарону не стало легче. В самом деле, какая разница – сдвигать камни вдоль или поперёк, когда с сердца падать им некуда. Воспоминания – это опыт. Может, его и не лучший. Но он его пережил. Он послужит уроком, если крыс сможет прислушаться. Пока он может слышать только беспристрастное сердце дока, не изменившее свой темп даже после маленькой исповеди. Док спокоен и силен. Посильнее Аарона.       Прошлое не изменишь. От прошлого не уйдешь. Прошлое настигнет, когда не ждёшь. Столько простых истин он вспомнил в последние несколько дней, что не чувствовать себя ущербным не выходит. Хуже всего – прошлое не отпускает. Каждый раз он будто переживает тот день заново.       Аарон, абсолютно разбитый, зареванный и ослабший, переступил порог квартиры. Ударил запах. Сначала – терпкий, мускусный, родной. Карл. За ним – удушающий до новых слёз, мамин. Третьей нотой – совершенно незнакомый. Так не пах никто в его маленькой семье. В туманной отрешенности, Аарон последовал за ним и упёрся в дверь комнаты. Он уже понял, что его ожидает.       На вторую ссору за пару дней не было сил. Плакать бесшумно он привык с детства. Заспанного Карла и его сучку он вытащил в подъезд на чистейшем гневе. Потом... потом что-то – момент из памяти выжжен. Что-то и диван, на котором матушка спала, когда в последний раз гостила. Холод. Тревога. Бессонница и небытие одновременно. Ужасное время.       Теперь – в прошлом. Давно в прошлом. А больно, будто было вчера.       – Ш-что проис-зошло до ис-змены? – видимо, молчание продлилось слишком долго, раз Джереми возвращает ассистента к рассказу. Но неужели этого было мало? Будто подслушав мысли, тот настоял:       – Мало. Полной картины не виш-жу. А с-строить отношение к ситуации на догадках не собираюс-сь... В конце концов, я не Карл. Я уш-же рядом. И поддерш-жу, как с-смогу. Заранее ис-звини.       Наверное, вслух произнес, когда забылся. Ему бы даже стало забавно на себя и дока, на свою нелепую несдержанность, на попытку помочь в том, к чему Джереми никакого отношения не имеет. На сильные руки, держащие крепко, крепче, чем там, в университете. На внимательный взгляд, следящий за любым движением на его лице. На волнение.       Док волнуется из-за такой ерунды, как далёкое прошлое Аарона. Разве не забавно?       К горлу подкатывает спазм, и ассистент стискивает зубы. В последние дни он несдержан. В последние дни только благодаря работе он не поддаётся свербящему чувству тоски.       Ему было бы смешно, не будь так паршиво.       – Карл поставил передо мною выбор. Остаться с ним. Или снова идти к матери.       – Аарон, она стабильна. Зачем лишний раз сидеть с коматозником? Ты же сам мне говорил, что твоя мать не стоит лишних нервов.       Аарон сбросил руку со своего плеча. Этот разговор заводился стабильно раз в несколько дней. Участился из-за того, что состояние матери не улучшается, хотя прогнозы были совершенно иными.       – Ты вообще слышишь себя, Карл? Ты хоть осознаешь, что говоришь?       Он не спал нормально уже сколько? Неделю? С того дня, как врачи стали разводить руками и надежды стали угасать одна за другой.       – Милый, ты и меня пойми. Что с ней будет? Она уже под присмотром специалистов. Изменений нет. А вот ты поплохел. Взгляни на себя – такой уставший и бледный. И я по тебе соскучился. Будто не видел тебя вечность, хотя мы живём вместе... Тебе следует отдохнуть. А я помогу тебе расслабиться. Кому будет хуже от одной приятной ночки?       Карл обворожительно улыбается. У Аарона от недосыпа раздражение и головные боли.       – Идём со мной. Мне будет легче, если рядом будешь ты... Я не могу не переживать за неё.       – ...       Улыбка сыпется в труху, обнажая что-то надменное и холодное. Вид Карла так и сквозит разочарованием.       – Значит, все-таки пойдешь?       – Карл-       – Я понимаю. Я понимаю, что мать-алкоголичка тебе намного важнее любимого челов-       Вместо слов – звонкая пощечина. Кажется, брызжут слезы. Аарон не верит ушам.       Карл поджимает губы, неспешно проходит мимо, задевая хвостом, скрывается в коридоре. Аарон не верит и стоит, пригвожденный, не в силах обернуться. Отмирает, когда захлопывается дверь. Дрожат стены и пальцы.       – Я выбрал маму. Даже, как дурак, корил себя за это. Думал, что решение было неверным и стоило остаться с ним... Я хотел вернуть его...       Ассистент улыбается, и ничего светлого в улыбке нет. Он не хочет продолжать: рассказывать больно, щиплет в носу, крутит в груди. Но Джереми слушает внимательно, водит по спине вверх-вниз, и не осуждает ни за что.       Конечно. Для него это – всего-то история. Ему не обязательно лучиться участием. Или делать вид, будто все будет в порядке. Он ждет, что от рассказа станет легче самому Аарону. Только и всего.       – В следующую ночь она умерла.       Показатели матери внезапно скакнули вверх. Призрачное наваждение шептало, что можно поверить хоть раз сильно-сильно и чудеса случатся. Но головой Аарон понимал. Это конец. Не будет праздника на улице. Не случится волшебства. Не помогут увещевания.       Но не сидеть рядом, не держать тонкую, исполосованную глубокими синими венами ручку, не просить провидение, не плакать навзрыд он не мог.       Он был один. С без пяти минут трупом. Со сколом в сердце. Матушка снова доставляет столько боли. Аарон устал от боли.       – Цирроз, терминальная стадия. Я дал согласие на операцию. Ей не помогла. И не помогла бы. Но кому не хочется ухватиться за последний шанс?       Аарон не сдержался, голос треснул. Следом – сковало глотку. Ещё слово, и он заплачет. Неожиданно чувствителен он стал, ну что за ужас.       На макушку легла ладонь. Джереми прижал крыса ближе. Начал тихонько баюкать.       В далёком детстве мама тоже часто так его успокаивала.              Окружение расплылось в мутной пелене. Не сдержался. Слезы все-таки пошли.       – Ты дал ей хорош-ший шанс-с. Не вини себя.       Зачем так?.. Аарон и не винил. Правда, он понимал, по какому сценарию развивается болезнь. Он же правда старался что-то сделать, ему нет нужды обвинять в случившемся себя... Только, может, в том, что не смог настоять на своём раньше.       – Она пила, – надломлено произнёс Аарон. Говорить было больно – душили и воспоминания, и слезы. – Много... Особенно, когда ушёл отец... Когда она была пьяной, мы не могли любить друг друга. Она меня даже не узнавала. Я же её боялся такой... Я знал, что это долго не протянется. Я прекрасно знал, что умрёт она рано... Просто не был готов. Она же моя мама...       – А-а, Исаак... Пришел-таки?.. Опять по шлюхам своим бегал?       Матушка сгорбленной грудой сидела за столом, на котором кроме стопки и початой водки не было ничего. Кроме спирта не пахло ничем, не считая вони от неё самой. Аарон проигнорировал вопрос. Безразлично оглядев кухню и не найдя пустых бутылок, он схватил ту, что была на столе, и швырнул в раковину - она оглушительно разбилась, на алюминиевой раковине озером заполнился кратер-вмятина.       Она опять сорвалась. Клялась Матерью-Природой, что не притронется к алкоголю. Обещала выйти на смену вовремя. Приготовить ужин. Вместе пройтись по магазинам, когда Аарон вернётся со школы.       В нем закипало темное, страшное, что-то, чего он сам бы испугался, не будь это последней каплей.       Она же даже не поняла, что произошло. Она лупит остеклевшими глазами сквозь него, качается будто в шторме, не узнает в нем сына, хватается за осадочное видение мужа.       Аарон вообще на него не похож. Он вылитая копия матери. Только без зависимости. С ясной головой. Бурей на душе и стальным спокойствием на лице.       Глаза – отцовы. Не более.       – Чтоб ты сдох, Исаак, – мать причитает, жалостливо утирает подступившую влагу. В Аароне она видит отца, а Исаак убил её единственную любовь в раковине. В горячке, запинаясь, сверепеет, – Чтоб ты сдох, гнидина!.. Кобелина! Ненавижу тебя!       Аарон тоже ненавидит, матушка. Тоже ненавидит тебя.       Она встаёт, но валится обратно на стул. Начинает падать, но Аарон ловит и толкает к выходу. Он груб, он чувствует отвращение к ней и себе, он хочет, как раньше, запереться в комнате и не выходить. Пока ругань не прекратится, пока отец не даст затрещину, пока мать не станет тихо рыдать, а тот – не хлопнет дверью. Тогда бы Аарон подошёл и обнял. Он был бы лучшим ребенком. Был бы поддержкой. Стал бы нужен.       А сейчас он – Исаак. Отец мог только привести в чувство. Оказывается, на иное сил не остается.       Аарон вталкивает мать в ванную, она почти валится. Включает холодный душ и удерживает на месте. Чувствует себя так мерзко, гадко, грязно и убито, пока она вырывается, царапает его, бьет.       Он будто привёл свинью на убой и промахнулся топором. Такая ассоциация оставила во рту цианистую горечь.       Наконец, осознанность пробилась сквозь градус.       – Аарон?.. – она перестала размахивать всем телом разом, уставилась пристально, пытаясь собрать образ и воспоминания в кучу. Её проникновенный, обиженный на жизнь, жалостливый голос выжег в памяти уродливое пятно, – ... Зачем я тебя рожала, если он не остался со мной?       К чему он это вспомнил?.. Его и так разрывает на части. Аарон не знает, куда себя деть из кольца объятий, которые начали его душить. Он не может успокоиться. Его ведёт, ноги держат плохо. Хорошо, что Джереми сидит – он быстро схватывает, что к чему, даёт навалиться на себя. Аарон закрывает лицо ладонями, хотя бы так скрываясь от изумрудных глаз.       Почему всегда в таком свете? Почему всегда в момент, когда он может пережить в одиночку?       Зачем Джереми заставляет его быть слабым?       Аарон ненавидит себя беспомощным. И раз за разом хочет провалиться в ничто, пока его не отпустит. Его ласково гладят, и кожа горит, будто обожженная на углях. Его прижимают, и тело превращается в груду переломанных костей.       Он выговаривается, и память услужливо подсказывает, как именно он хотел покончить с этим дерьмом.       – С-значит, ты наш-шел его с другой с-срас-зу пос-сле того, как твоя мать умерла?       Голос дока доносится сквозь плач, будто нырок в ледяную прорубь. От голоса холодно, он жжёт ненавистью, шипит кипящей желчью. Аарону стыдно, что он – причина этого. И от того, что единственное, чего он хочет, – уйти, чтобы не говорить и не слышать.       Он не отвечает, только несколько раз коротко кивает.       Подтверждение скорее нужно было ему, а не доку.       Потому что мысль отвратительна. Его оставили единственные люди, которых Аарон ещё любил, и сделали это в один день. А теперь дорогой человек вынужден злится из-за него по причинам, о которых знать был не должен.       Джереми аккуратно отвел руки ассистента от мокрющего лица. Аарона будто ударили наотмашь.       – Эдик говорит, ш-что предателей не прош-щают. Ты имееш-шь право его убить. Ес-сли рука не подниметс-ся, попрос-си меня. Моя не дрогнет.       Если бы Аарон хотел разглядеть хоть что-то, увидел бы, как настоящая жажда крови отражается на лицах хищников. Но ему было достаточно услышать, чтобы сердце вновь сковало колючей лозой и сжало до кровавых порезов.       Он не должен был позволить втянуться и доку. Его проблемы – только его, и ничьи больше. Он бы справился.       – Аарон, пос-смотри.       Джереми глядит с недовольством, тенью злости на чужака, ловит пальцами слезинки, смахивает их, оставляя на скуле эфемерное чувство холода. Аарон пересиливает себя и действительно смотрит в ответ.       Доку явно трудно подбирать слова:       – Я плохой советчик. У меня – ни матери, ни партнёра. Не было никогда. Но ес-сли передо мной вс-станет выбор – выберу Эдика бес-з промедления. Он мне заменил родителя. Так ш-что... Ну, я понимаю. Каким бы он ни был, я выберу его. Ты ничего неправильного не с-сделал, ос-ставш-шис-сь с ней. Жис-знь прос-сто бывает ш-жес-стока.       Аарон понимает. Давно принимает. И все равно не может не думать, что все могло бы сложиться по-другому. Будь он лучшим в глазах любимых людей, все бы было иначе, да ведь?       Насколько он упал в глазах Джереми?       – С-знаеш-шь, – мягко продолжает док, вытирая новые слезы. Истерика только набирает обороты, стоило бы уже себя унять, – я думаю, ш-что только глупые люди ш-что-нибудь обеш-щают. Как вообш-ще мош-жет прийти в голову мыс-сль добровольно с-свяс-зывать себя какими-то обяс-зательс-ствами?.. Я, видимо, тот еш-щё придурок. Поэтому хочу пообеш-щать тебе.       Аарон ничего не понимает, его потряхивает в напряжении, но он послушно отстраняется, когда Джереми легонько берёт за плечи и даёт себе пространство. Оформить мысль у дока выходит через время и взволнованный выдох.       – Гарантировать ничего не буду. Сам с-знаеш-шь, ш-что заранее жис-знь не предугадаеш-шь... Но пообеш-щаю, ш-что буду поддерш-живать. Тебе не нуш-жно с-скрывать переш-живания от меня. Я не брош-шу и помогу, ес-сли это будет в моих силах. Нет ничего с-страш-шного в том, ш-чтобы прис-знавать себя не с-спос-собным вс-се переш-жить в одиночку... Ты тош-же мош-жеш-шь на меня полош-житьс-ся. Как я полагаюс-сь на тебя.       – ... Правда? – говорит Аарон жалобно, слабо, шёпотом на грани слуха. Ему такого не предлагали никогда. Что на такое отвечать?       – Правда, – зато Джереми говорит без сомнения и присущей ему насмешки. Он серьезен. И неуверенность в его словах может обидеть.       Док рвано выдыхает, видимо, удивленный своей настойчивостью, и увлекает в новое объятие, смущенный больше, чем ожидал. Аарону его обещание кажется вымученным, но он пробует его принять.       В холодных руках становится теплее. На душе – чуть-чуть спокойнее. Пусть и на мгновение, навеянное положением и откровенностью, но Аарон чувствует приятный трепет.       О нем пообещали позаботиться. Звучит, будто сказка. Может, и вправду нет ничего плохого в том, чтобы поверить в неё хоть на время?..