Рефлекс по Павлову

      Эдуард провалялся в постели два полных дня. Когда проснулся, чувствовал себя желейным — состояние не критичное, конечно, но убивать не хотелось. А когда он после часового валяния решил подняться попить водички, нашёл на тумбе отвратительного вида кашеобразный омлет. На вкус он оказался сносным, и по телу разлилось удовлетворение и тепло.       Только это спасло его ребёнка от полнейшей аннигиляции. Джереми должен теперь Мише жизнью отплатить, не меньше. Потому что к нему после полудня не грозовой вихрь ворвался, а смурной непогодец, готовый даже просветлеть при должном объяснении.       Однако встречать его никто с распростертыми объятиями не вышел. Более того — лаборатория едва ли не настежь была открыта. Прошлый опыт подсказывал, конечно, что панику разводить рано, но одна рука уже сжимала пистолет, а другая — телефон. И да: кабинет перевернуло вверх тормашками. Буквально все, что могло быть вытащено из шкафов, в шкафах больше не лежало. Непривинченные шкафы, кстати, тоже вольготно распластались по диагонали, мешая проходить к палате с койками. На полу и пятнышка свободного места не осталось — так старательно его закидали бумажками и склянками. Только место мышонка, будто изолированный островок, хранило строгий порядок.       Почерк был знаком. Ещё бы не был.       Эдуард прошёл в приоткрытую операционную, сейчас больше напоминающую библиотеку сумасшедшего. Книги и записи были повсюду: книги лежали на столе и тумбах, книги валялись, книги стояли — одна вместе с исписанными листками стопкой ютилась в раковине! Джереми сидел в кругу из этих блядских справочников, на полу, скрючившись невозможно и не обратив внимание на шаркание обуви. В наушниках бухала такая отвратительная скрежешуще-долбящая какофония, так что было бы странно заметить под её шквалом такую мелочь.       Эдик на секунду ужаснулся. Он успел позабыть, что его подопечный может быть и таким. Последний год слишком расслабил старого кота.       Пока он охуевал и переваривал, Джереми резко дернулся, комкая листок, и с силой швырнул его в сторону. Эдуард слышал, как скрипят у того зубы, как по-злому он шипит ругательства, как обессилено вздыхает. Видел, как он подбирается и прячет голову в сложенных крест-накрест руках. Слышал, как мужчина в песне кричит во всю глотку о том, чувствует ли хоть кто-то его сердце сейчас.       Эдуард не мог спустить своему тупенькому любимому ребенку всё с рук, но даже остатки гневка залило безнадёгой, разлившейся кругом. Не мог он себя принудить надавать Джереми воспитательных лещей, когда он такой, ну не мог!       Что же ему ещё оставалось, кроме как напустить вид посуровее и возвестить о прибытии по-старинке — хлопнув дверью от всей души?       Ожидаемо, грохот Джереми напугал: хлопок он почувствовал, а не услышал, потому сначала заозирался по сторонам, а только потом догадался повернуться ко входу. Даже с такого расстояния Эдик видел, как бледно его лицо и темны круги от недосыпа. И как ярко на таком фоне алела запекшаяся на уголках губ кровь. Поспешно Джереми одернул рукава халата и опустил глаза. Взгляд был пустой, на грани осознанности. Навряд ли он сам заметил, как спалился.       Впрочем, надолго одаривать вниманием Эдуарда его подопечный не стал: он задержался на открытой странице в увесистом справочнике и снова перестал замечать кота и что-либо вообще вокруг. Дрожащими руками он перебирал ближайшие листочки в поиске знакомых тезисов и ничего не находил. В раздражении он отшвыривал неподходящее во все стороны. Эдуард и слова в этих каракулях разобрать не мог. Видимо, помимо парселтанга существовала и змеиная письменность, иначе он не верил, что Джереми сам понимает хоть что-то.       Помешательство пора прекращать.       Первым делом кот сорвал с головы наушники — синтезированная музыка вкупе с тяжелыми ударными загрохотала с новой силой. Джереми проводил их в недоумении, после глянув на Эдика так, будто впервые увидел его. Не прекращая движения, Эдуард перешагнул через сидящего на полу, загораживая ногами пути к отступлению и вызвышаясь над ним злючим исполином. В следующий миг он толкнул змееныша, прижал его руки коленями и уселся сверху. Бестолковое выражение на лице скоро смазалось смачной оплеухой.       — Пришел в себя, придурок? — прорычал Эдуард, склоняясь ниже и скаля клыки. След от ладони мгновенно заалел. Джереми не пытался повернуть голову обратно. Очень быстро вспышка ответной ярости потухла и сменилась серейшим безразличием.       Это значило, что он был готов к подобному, а главное — принимал факт, что заслужил. Вот только к подчинению не готов был Эдик, но демонстрировать собственное замешательство он не собирался. Разминочным шлепком можно ограничиться на сегодня — так-то в планах было оторвать ноги вместе с причинными местами при сопротивлении и криках о несправедливости. Но раз этого не произошло, то…       Кот продолжал напирать пробирающим рычанием:       — Что ты устроил в моей лаборатории? Слишком безнаказанным себя почувствовал? Расслабился?!       — Давно хотел перес-становку… — тут же нашелся с ответом пиздюшонок, но осекся, когда немного оглянулся. — Уберу потом.       — Конечно, уберёшь. Иначе я тебя, уродца, по стеночке размажу и оставлю Аарону соскребать. Понял меня?       –…       Джереми осмотрелся внимательнее. Нахмурился слегка и помрачнел.       — Ус-спею, пока он не при-шёл?..       — Чего?..       Эдуард выпрямился. Не понял… Взгляд у его полоумного ребенка ещё поблуждал по заваленному бумагами полу, а потом остановился на потолке.       — Он с-скас-зал, ш-что придет черес-з пару дней… Рас-з один прош-шел, хватит ли мне второго, ш-чтобы вернуть вс-сё как было?       Чего, блять?       — Джереми. Сколько ты здесь сидишь?       Ну не мог же он…       — С ночи. Думал, ты прибеш-жиш-шь с рассветом… Не мог ус-снуть.       …       — С твоего свидания прошло два дня, не считая самой ночи.       Тень удивления змеей скользнула и пропала. Джереми нахмурился сильнее и задумался.       — Вот как. С-значит, с-стоит поторопитьс-ся.       Тем не менее, Эдуард почувствовал только, как тело под ним обмякает. Джереми закусил губу и даже не дернулся, когда прокусил её.       Как же Эдик устал от этого упрямого говна!       Он поднялся и протянул руку змею. Кроме скучающего взгляда никакой инициативы Эдуард не удостоился. Ну, это ничего. Это очень поправимо. Эдик же не гордый, он наклонится еще разок, схватит искусанную руку покрепче, пропустив мимо ушей болезненный вскрик, выпустит коготки, чтобы запястье уж точно не вылетело из крепкой хватки, и дёрнет на себя так сильно, чтобы ребенок вскочил с первого раза. И, хотя ноги того не держали — шутка ли, безмерное количество часов сидеть на полу и без последствий — вяленько он всё же вырывался. Эдик жалких попыток не заметил. Вместо этого с операционного стола смёл всю макулатуру, без усилий поднял Джереми и грубо усадил на него. Еще секунда — и рядом на столе появляется невскрытая пачка бинтов, вата и бутылек с антисептиком. Джереми заранее кривится и выдыхает сквозь зубы, но не сопротивляется, когда Эдуард задирает рукав.       — Мать-Природа… Ты совсем больной, что ли?       Половина предплечья представляла из себя сплошной синяк, прерываемый кое-где багровеющими точками-проколами от клыков и кровянистыми разводами. Укусов по меньшей мере было три, и кто знает, сколько раз он впивался в те же ранки, раз гематома разрослась до такого состояния!       На другой руке тоже был след — только не от змеиных клыков, а от кошачьих когтей. Ранки успели затянуться, но были воспалены, кое-где даже гноились.       — Снимай штаны.       Командный тон пресекал любое неповиновение, хотя доля протеста в резковатых движениях просачивалась. На одном из открывшихся бедер алели рваные царапины, запущенные больше, чем предполагал кот. Занимался ли их обработкой обалдуй вообще?..       Эдуард цыкнул.       — Бестолочь.       — Это не я на себя напа-, — не сдержался Джереми, но замолчал, стиснув зубы, когда подзажившие раны стали вскрывать и заливать жгучей жижей.       — Тебе нужно было голову оторвать, а ты отделался легким испугом, потому что я тебя люблю безумно. Так что давай без ебучего нытья.       Перевязывать раны Эдик умел получше опытных медсестричек из своей крупнейшей точки, но сейчас он допускал много неосторожных движений, лишь бы Джереми сполна насладился его негодованием и собственной болью. Может, это его отучит злить кота попусту!       — Если бы сам собой занялся, не пришлось бы терпеть.       — Ес-сли бы ты не приташ-щилс-ся, меня не приш-шлос-сь бы обс-слуш-жива-А-ать, блять! — Джереми вскрикнул, когда на туго обмотанную ногу надавили. Прекращать пытки, к слову, Эдуард не собирался. — Как ты вообш-ще нас-с наш-шёл? Опять жучка мне сунул?       — У меня на коротком поводке служебный пес. Думаешь, он не в силах отыскать одного наглого змееныша?       С рукой проблем, на первый взгляд, не было, но очищал раны Эдик все равно с особой жестокостью.       — Что мешало сделать примочку и перевязать всё? Да хоть пластырем заклеить! Тебе мозги отшибло? Сам от себя голову потерял, или что?!       — Вс-се я обработал…       — Или ты так себя наказать решил? Не я, так сепсис тебя ебнет, да?!       — За ш-что это меня накас-зывать? — ага, а то Джереми не понимает, за что! Именно потому, что не понимает, не смотрит гордо и с вызовом, как обычно, а прячет взгляд!       — А ты подумай тем, что осталось. Руку!       Вторую Эдуарду протянули с меньшим безразличием. Из пары отверстий до сих пор тянулась кровь. При нажатии кровь начинала сочиться отовсюду. Отвратительная безалаберность!       Джереми устало закрыл глаза, тяжело выдохнул и поник. Молчали оба долго. Эдику не хотелось распаляться больше, чем было, и кислая рожа напротив очень помогала. Он привык ругаться так, чтобы в процессе участвовали оба спорящих. Когда же бьёшь с ним в одни ворота, и интерес, и запал пропадают. Никакой пользы, в общем.       Где-то в середине процесса Джереми подал голос:       — Ш-что мне делать?..       Сначала Эдуард хотел ответить что-то резкое, вроде «Беги и на коленях прощения проси!», но передумал. Может, впервые в жизни Джереми просил о помощи так… отчаянно?       — А сам как думаешь? — бросил он вместо грубости и покосился на родного идиота. Тот снова ушел в свои мысли, зажевав губу. Неисправимый идиот! Эдуард уже хотел шлепнуть по ней, как Джереми продолжил:       — Я не долш-жен был так пос-ступать.       — Конечно, не должен-       — Я так его напугал.       … Окей? С натяжкой можно, наверное, отказ назвать страшилкой. Хотя кого он пытается обмануть — опять у этих голубков глухой слепого не понял, очевидно. Эдуард выжидательно приостановился в заматывании запястья. И понеслось:              — Я и сам ис-спугалс-ся. Мы целовались, а я вс-спомнил, ш-что у него губы ис-скус-саны вс-сегда. Предс-ставляеш-шь? Еш-щё бы чуть-чуть — и вс-сё! И я… Я же чуть не убил его!       …       — Чего?       Вообще не понял. Чего, блять? Какие губы? Какое — всё?! Зато вещи своими именами называет — они «целовались», а не «трогались губами» или «он меня прилюдно изнасиловал», это уже что-то.       –… Я же не контролирую себя. Мы поцеловалис-сь — и яд вес-сь рот заполнил. Я быс-стро отс-странилс-ся, но он, каш-жетс-ся, почувс-ствовал.       –… Ты уверен? — нет, ну не может же все быть настолько безнадёжно!       — Не с-знаю. Но… ты же был там. Вс-сё видел. Такой уш-жас-с, такое… рас-зочарование не с-спутать с чем-то другим.       –… У меня нет слов, — как же все плохо, Боже.              — И я не с-знаю, ш-что мне с-скас-зать. Или ш-что мне сделать, — Джереми наконец-то поднял голову, иначе как жалким его взгляд описать не выходило. — Я хочу, ш-чтобы вс-сё было, как раньше. Не хочу, ш-чтобы я в нем выс-зывал такие чувс-ства.       Эдуард покачал в изумленном неверии головой и отрезал:       — Я, блять, не верю. Ты не можешь быть таким идиотом, каким рисуешься.       Теперь Джереми привычно насупился, но Эдуард, проигнорировав, продолжил:       — Оправдание себе нашёл? Вот это идея, вот молодец! Посмотрите-ка на добродушие во плоти! Испугался он, неужели? Себе-то не ври. Признайся: ты испугался. Испугался не того, что сделал, а того, что сделаешь. До чего ваши потирушки друг об друга зайдут. И зассал, как щенок, только почуяв что-то незнакомое на горизонте.       — Это не так!       — Не так? Тогда ты готов зайти дальше? Готов взять ответственность за то, что убил мышонку сердце?       — .? — ох уж это лицо ничего не понимающего тупицы! Миша тоже такое корчит, когда косячит, бесит!       — Не делай вид, что тупой. Или что не догоняешь.       Корчить тупость он не прекратил и растерянно взглядом просил объяснений. А это не Эдик их давать должен!       — Можешь представить, как со стороны всё выглядело? Ты первый к нему полез. Ты дал добро. Тебе ответили. И ты оттолкнул, будто ничего хуже в мире нет, чем сосаться с Аароном.       — Ш-что… Я не это имел в виду.       — Ты такой идиот. Как тебя земля только носит. Как я тебя ещё выношу! Матушка-Природа, дай сил!       Вот как Джереми для себя нерешительность свою оправдал! Ну пиздец-молодец! Это же надо так сложить два и два, чтобы в итоге получить двадцать два! Это клиника, тут никто больше не поможет.       Эдуард завязал последний узелок потуже. На лице напротив отражалась дикая работа мысли. Глаза нервно бегали из стороны в сторону. Попытки что-то выдавить из себя заканчивались на открывании рта.       — А не объяснился ты с ним, потому что увидел разочарованное лицо? И тебе было удобно разглядеть в нем страх, а не обиду? Хорош, очень хорош! Просто браво! Медаль из говна тебе за смекалку.       Наконец, Джереми схватился за голову буквально. Давно пора, еще бы думать ей почаще пробовал. Эдуард смотреть на это убожество не мог физически, поэтому отошел убирать на место расходники. Сзади только и послышалось:       — Какой я идиот…       Дежавю?..       — Позвони и объяснись.       — Он не берёт…       Точно дежавю.       Эдуард вернулся. Посылать нужно с полной уверенностью, что тебя правильно услышали.       — Тогда езжай к нему на хатку. Дома возьмёт.       — Я не с-знаю адрес-с.       Он его убьёт.       — Я дам, — терпение было на исходе, но оно еще было. Всё омлет от Миши, не иначе!       — А ш-что мне ему с-скас-зать?..       — Что ты имбецил. Не бойся, он поймёт. Кто-то же в паре должен думать.       Эдуард выдохнул. Надо бы советовать помягче, наверное.       — Джереми, — для убедительности он положил руку тому на плечо и даже удержался, чтобы не корябнуть лишний раз. — Я тебе говорил не раз и не два — ты никогда наверняка не знаешь, о чем думают люди вокруг. Даже я могу ошибаться. Мои слова — не последняя истина. Мы можем быть неправы оба, и Аарон мог вложил в твой поступок другие смыслы. Если так сомневаешься в том, что видел — пробуй говорить. Ты должен получать информацию из всех источников, чтобы добиваться правдивой сути. Строить предположения на основании случайно брошенного взгляда будет только конченный тупица. А я тебя не таким воспитывал.       Джереми долго молчал, буравя взглядом пол. Эдуард убирать руку не стал — этот жест оказывал лишнее давление, что в нынешних реалиях было необходимой мерой. Его подопечный упрямый, особенно, когда нужно переубеждать себя и признавать вину. Но даже горы уверенности в себе рушатся, если их долго подтачивать рекой сомнения.       — …Выс-зовеш-шь мне маш-шину?       Победа.       Эдуард усиленно потрепал его по голове. Ухмылка у кота была хоть и вымученной, но довольной.       — Может, и из тебя человека ещё получится вылепить~

***

      Не сказать, что Джереми не думал о таком. О том, что его собственные действия могут расценить приватно. Или о том, что та мимолетная паника может задеть за живое. В тот момент ему правда было страшно, и причина была реальной — баловаться с токсинами неподготовленное тело сможет лишь единожды. Это правда был только такой страх — страх причинить вред. И он же хотел объясниться. Просто… Аарон выглядет так, будто его ударили. И как Джереми нужно было догадаться, что дело не нём как полувиде? Он опасный для таких откровенных контактов, к поцелуям в губы нужно готовиться!       …       И кто вообще придумал, что поцелуи сладкие? По мнению змея, ничего горче он не пробовал.       Сейчас он стоял перед дверью Аарона. Незнакомое чувство тревоги волнами накатывало ещё в салоне. Непривычно было ощущать, будто находишься не на своем месте и делаешь хуже, хотя это абсолютно не так — тут Эдик был прав. Им стоило поговорить сразу. Ему нужно четко изложить свою позицию. «Я не имею ничего против тебя» — повторял он мантру, удерживая мысли в кучке. Но в голове назло выстраивались сценарии исхода встречи, главным из которых был тот, где Джереми оказывается прав. Он не был худшим, но в нём была доля истины и потому казался более возможным.       Где-то на периферии маячила и мысль, что они могли по дороге разминуться и Аарон уже был на полпути к лаборатории. Но Эдик клятвенно заверил, что за ассистентом следили и из дома он не высовывался. А ведь времени прошло много — больше двух дней. Неужели даже за покупками не выходил?.. Отбросить, всё отбросить!       Теперь их разделяет только дверь. Джереми медлит. Хочет постучать — замечает крупную дрожь в руках. Это от усталости или нервов? В памяти по очереди всплывают факты, связанные с темой последнего исследования о природе патологий мозга и их связи с формой черепа различных полувидов, — абсолютно неуместные мысли, но приводящие в покой эффективнее любой дыхательной практики. Хотя и они не особо справляются.       Волны собираются в цунами, но Джереми пресекает это на корню. Он выдыхает. Нечего наращивать беспокойство. Достаточно быть честным, и все пойдет нормально.       Он стучит шифром. Слышит в ушах первый систолический тон и чувствует его отголоски в кончиках пальцев. Сглатывает горькую, вязкую слюну.       Почему его так пугает встреча с Аароном? Не умрёт же он из-за неё, ну в самом деле!       Но вот проходит минута. Потом тянется вторая. За дверью не слышно и шороха. Лезут мысли столь дикие, что в здоровой голове родиться не смогли бы. Джереми стучит сильнее. Если бы вышли соседи, справедливо бы подумали, что он ломится. В ответ — ничего.       Это будто было подтверждением. Непослушными пальцами он набрал номер Эдика — сам он выбить бы дверь не смог, но не успел услышать гудки, как оглушительно на весь этаж зажевал замок. Его одновременно отпускает и хватает за жабры. Отвратительное ощущение петли на шее.       Дверь открылась. На него воззрились с чистейшей растерянностью на свете. Глаза словно были подёрнуты сонной дымкой. Очаровательный носик нервно дёргался. На старой футболке поистёрся рисунок мультяшной собаки — половина морды пропадала ровно посередине груди. В цветочной кружке с лепниной переливалось что-то, запахом подозрительно похожее на красное вино.       — Док?..       Аарон озадачено осмотрел Джереми, потом — себя, и неторопливо вытянул футболку ниже, прикрываясь, — шорты все равно были немного длиннее, хоть ничего особо и не закрывали.       — Простите, к гостям не готовился, — он говорил непривычно тягуче, томно. Будь ситуация иная, Джереми бы засмотрелся и заслушался, как уже бывало. Но она была такой, какая есть.       — Привет, — все заготовленные слова смыло нахуй, и он остался со звенящей пустотой почти наедине. Пора собственный дневник заводить, чтобы иметь планы бета, дельта, гамма и другие и не цепенеть при виде такого домашнего Аарона. Но он берет метафорические яйца и сжимает их в попытке обуздать волнение. — Ты мош-жеш-шь поговорить со мной? Или ты занят чем-то… поваш-жнее?       Кружка дрогнула, но в ту же секунду Аарон пригубил напиток. Он нахмурился, но глоток сделал большой — его аж передёрнуло, настолько содержимое было ядрёным для него. Впрочем, взгляд его был довольно безразличным. Но на Джереми он не смотрел.       — Нет. Я уже сделал все, что хотел.       Тем не менее, приглашать внутрь Джереми не стали.       — Хорош-шо… С-знаеш-шь, в тот вечер мы так быс-стро рас-зош-шлис-ь. А поговорить было о чём, не думаеш-шь?       — Было, — согласился ассистент и глотнул ещё. — Я и сам хотел предложить… Не думал, что у нас мысли так совпадут.       Нет уж, второй раз он на это не купится.       — В чём совпадут?       — В чём? — искренне удивился Аарон и стал выписывать круги по кромке опустевшей кружки. Зрелище его так привлекло, что он не сразу продолжил мысль. — В том, что меня стоит заменить. Я же вам больше не подхожу.       Джереми с ответом не нашёлся.       — Почему? Объяс-сни.       Аарон невесело усмехнулся и стал вслух проговаривать очевидные для него вещи:       — Я дал волю чувствам. Не сдержался. Не могу гарантировать, что такого больше не произойдёт. Поэтому будет хорошо, если меня заменит кто-то получше. А я так больше не могу.       — Глупос-сти какие. Я не это хотел с-скас-зать. Соверш-шенно.       Аарон не отреагировал лицом, но обвил себя хвостом. «Я хочу защитить себя» — самый читаемый жест, которое может выдать тело без лишних слов. Так вот как ощущается чужое желание отгородиться. Знакомиться с ним дальше Джереми не хотел.       Он делает шаг навстречу. Он должен убедиться.       — Аарон, — ассистент держит лицо, но подстегнутые алкоголем чувства все равно рвутся наружу — он задирает голову и закрывает глаза, лишь бы не показаться уязвимым, — с-скаш-жи чес-стно: ты боиш-шьс-ся меня?       Вслух прозвучало как-то тупо. Однако Аарон без раздумий мотает головой и отвечает до кучи:       — Нет. Никогда не боялся.       Кошак в очередной раз оказался прав.       — Какой же я имбецил…       Джереми делает ещё шаг. Следующим он переступит порог. Аарон не пятится, но мнется неуверенно.       — Аарон… — Джереми расставляет руки — они болят и крупно дрожат, но он продолжает приглашать. Слова не идут, он не может сосредоточиться, пока видит сомнение напротив. И не может ступить последнего шага.       В итоге, Аарон опускает голову. Видно, как ходят жвалки. Он хмурится. Прикусывает губу. Обреченно рвано выдыхает. Ловит языком последнюю каплю вина, отставляет кружку. И затягивает доктора внутрь — расстояние было столь ничтожным, что хватило вытянутой руки, чтобы дотянуться. Он опирается на него, но не обнимает; руки его повисли почти безжизненно, и больше казалось, что в объятия он буквально упал, и упал без сил. Возможно, это не так далеко от правды и было.       А Джереми вот обнял. Так сильно, как только позволяли покалеченные руки. Так порывисто, будто готовился все два с половиной дня к этой минуте. Он соскучился.       — Аарон, прос-сти меня, — змей не заметил, как перешел на шёпот. Так говорить было легче: будто рассказываешь секрет надежному другу и потому можно говорить вообще все. Язык развязывало и то, что он не совсем в глаза исповедовался — вернее, совсем не в глаза, но без посредников в виде телефонной линии и электронной почты. Говорить становилось одновременно проще и в разы сложнее. — Хотел тогда с-скас-зать, ш-что так, бес-з подготовки, нельс-зя, но сам с-слиш-шком удивилс-ся себе. А потом увидел, как ты с-смотриш-шь, и подумал, ш-что напугал тебя… Думал, не имею права ос-станавливать. Я виноват. Долш-жен был объяс-снитьс-ся нормально. Ты мне не противен или ш-что ты ус-спел придумать. И я не хочу, ш-чтобы ты уходил.       Наконец, Джереми почувствовал, как его пальто сгребают на спине. Это нормально, что он ощутил счастье от такой мелочи?       Аарон медленно отодвинулся, чтобы самому видеть лицо доктора, и непонимающим тоном спросил:       — Почему вы должны были напугать меня?       Признаваться Аарону было даже стыдно. Но раз уж начал…       — Ну как, почему… Тебе не с-страш-шно было бы глотнуть коктейль ис-з нейротокс-синов? Целоватьс-ся с-здорово, но не когда дариш-шь пос-следний поцелуй, с-знаеш-шь ли.       –… Док, — Аарон наклонил голову набок, выглядя очень озадаченно. И мило. — Я ведь крыса. У меня высокая резистентность к ядам.       — Ну, не абс-солютная же, — ещё бы он не знал, всё он знал! Тогда просто не подумал! — А проверять мне не хотелос-сь.       Джереми надеялся, что не звучит так, будто хочет оправдаться, но самому от подобного маразма становилось тошно. Но он правда переживал!       Казалось, сказанное только начинало доходить до ассистента. Его напряжение то падало, то возвращалось вновь, пока мысль неслась и собирала за собой ворох, но в итоге он удивленно застыл с непонятной эмоцией в глазах, глянул пронзительно и сказал:       — Вам понравилось?       Немного не такого ожидал Джереми, но, отвернувшись, угукнул и кивнул.       — Вы меня не прогоните?.. — в голосе слышались подкрадывающиеся слезы, и вот этого он ждал.       — Нет, — Джереми отвечает решительно, но не отвечает на взгляд, чтобы в столь ответственный момент не напридумывать лишних отговорок.       — Вы хотите, чтобы я был с вами? — боковым зрением доктор замечает первые падающие капли. И никакого сомнения он не испытывает.       — Да. Хочу.       Аарон прячется от себя на груди у Джереми ранимым комочком и спрашивает, жалуясь:       — Неужели я так много выпил, что мне чудится всякое невозможное?       — Я похош-ж на приход? — улыбается Джереми, и становится тепло. Его отпустило окончательно. Аарон не отвернулся от него. Он здесь, у него на руках, как раньше. Наконец-то всё правильно, так, как и должно быть. — Откуда у тебя вино вообш-ще?       Аарон шмыгает и трётся носом о пальто, но слёзы быстро кончаются, а уголки губ постепенно, с осознанием всего, что происходит сейчас, растягиваются.       — Проводил генеральную уборку, чтобы отвлечься, и нашёл за сушилкой нераспечатанную бутылку. Матушка их часто от меня прятала. Выкинуть не поднялась рука.       — Яс-сно… — Джереми стиснул ассистента покрепче. Вот бы закрыть Аарона ото всех дурных воспоминаний… Силы, к сожалению, стремительно убывали. Организм требовал отдых. Но стоять вместе было так хорошо и правильно, что хотелось заставить время замереть навсегда. Чтобы только они вдвоём… — Не хочу отпус-скать тебя.       Аарон замер, и немного погодя осторожно предложил:       — Поцелуи… Они же разные бывают. Знаете? Можно ведь и так…       Нерешительно он потянулся на носочках, мягко обхватывая холодными руками лицо Джереми.       Прямо как в парке.       Джереми жмурится и чувствует, как до его носа касается мокрый нос Аарона. Он аккуратно прижимается и легонько трётся. У змея, кажется, сердце пропускает пару ударов. Одновременно было щекотно и трепетно. Он накрывает его руки своими и прижимается уже сам.       Это… Это как забыть дефибриллятор в грудной полости. Других сравнений на ум не приходило.       В парке он тоже поддался атмосфере. Поцеловать Аарона было правильно. Теперь же он чувствовал, что не имеет права выпускать его из рук — потому подхватил его и сгрёб по-собственнически. Он лишь охнул разок, но мигом скрестил ноги, ухватился за шею и ткнулся рядом со скулой. Аарон нежно шепнул:       — Если я пропрошу помочь расправиться с бутылкой, согласитесь остаться на ночь?       Джереми и сам устроился у него на ключице, втянул запах Аарона, который так ему нравился, и выдохнул, по-доброму хмыкая:       — Как я могу откас-зать моему ассис-стенту, ес-сли он так прос-сит?

***

      Эдуард вынул микронаушник из уха и подложил руки под голову. Он предельно удобно устроился на операционном столе, развалившись во весь рост, и ближайшие часы планировал вздремнуть.       Ну может же его ребёнок, когда хочет! Всего-то нужно было извести друг друга, и вот — приглашения на ночёвку, клятвы в верности, «Не отпускай — не отпущу» и прочее, прочее. Эдуард был доволен. Его опушившийся после двух обращений подряд хвост лениво извивался из стороны в сторону. Клыкастая ухмылка не сходила с лица.       Он до сих пор не был уверен, отупел его подопечный или сказался дикий недосып, раз он до сих пор не почувствовал на голове жучок-прослушку, но в том была прелесть неживых волос — пока голову не включишь, не поймёшь, что на ней может что-то прятаться. А у Джереми сто пудов мысли крутились совсем не около опекуна и его любви к контролю за чужой личной жизнью.       И в том была прелесть социально неадаптированных детей — тысячу раз наступают на одни и те же грабли, и все равно не могут подставить руки, чтобы хоть по лбу не попадало. Тут главное следить, чтобы грабли разбрасывали не те же люди, что в них наступают. А так это хорошо. Пока пользуется только Эдик.       И день-то какой хороший сегодня! Просто любоваться и слюнки пускать! Ещё бы покушать вкусно и поспать подольше. И жизнь за сегодняшний день можно смело называть приемлемой.       Ах, вот бы все денёчки выдавались столь хорошенькими! Тогда, глядишь, и злость на упрямство и глупость переведётся.       Кто знает~