Fortis fortuna adiuvat

Солнце – золотой безжалостный диск, висевший высоко в безоблачном небе, — заливало Колизей ярким, слепящим глаза, светом. Величественные стены арены жадно поглощали его лучи, создавали игру теней, которые танцевали на окровавленном песке, словно предвещая, что к закату все вокруг будет залито багровыми красками. Толпа, собравшаяся в этом священном и в то же беспощадном месте, напоминала бурлящий океан из лиц и тел, полных жадного ожидания. Сотни голосов сливались в единый мощный хор, который рассекал воздух, как волны, накатывающиеся на берег где-то далеко от этого проклятого места. «Бессмертный! Бессмертный!» — скандировали они, поднимая руки над головой, словно поклоняясь древнему богу. Каждое слово отзывалось оглушающим эхом, которое, казалось, достигает самих небес. Люди ждали хлеба и зрелищ, как будто это были единственные вещи, способные насытить их души. Их сердца бились в бешеном ритме ожидания, и каждый новый крик становился все надрывнее. Одуревшие взгляды были устремлены на выход, откуда должны были появиться гладиаторы — живые символы мужества, идущие на глупую смерть, лишь бы потешить ненасытных зрителей. Мидеймос, тот самый «бессмертный», стоял на краю арены, его мускулистое, будто выточенное из мрамора и закаленное солнцем бесчисленных битв, тело напрягалось в ожидании, а сердце стучало в унисон с безумным гулом толпы. Жаркое солнце, словно неумолимый враг, не оставляло ни единого шанса выстоять в этой неравной борьбе, заставляя пот струиться по лбу. Собравшись с мыслями, он достал из-за пояса некогда белый платок, который когда-то давно, будто это было в прошлой жизни, принадлежал единственному дорогому ему человеку, но теперь был пропитан кровью — следами безжалостных игр, которые он пережил. Этот платок, обагренный в боях, был единственной памятью о светлых и беззаботных временах, когда его будили не ударами хлыста, а нежными поцелуями в лоб, когда его учтиво называли «ваше высочество», а не безликим «бессмертным», и когда его тело не знало въевшейся с загаром грязи. Медленно, словно пытаясь отсрочить неизбежное, Мидей начал наматывать платок на свою грязную голову. Каждое движение отдавало болью от беспощадных тренировок в месте, что все милосердно называли школой гладиаторов, но на самом деле эта дыра была скоплением рабов, которых изо дня в день лупили и заставляли лупить других, готовя к неминуемой смерти на жадной до крови арене Колизея. Он обвил кусок ткани вокруг лба, скрывая свое лицо от палящего солнца и охочих взглядов свободных ублюдков, которые изо дня в день решали его судьбу. Платок плотно облегал голову, словно последний оплот его независимости. Каждый раз Мидеймос намеренно выкидывал предлагаемый ему шлем, полагаясь на волю судьбы. Золотой плав глаз — все, что достойны были видеть его противники, жаждущие пролить кровь любимца жителей Элизии Эйдеса, страны, которую Мидеймос всегда считал врагом, будучи сыном царя Еврипона, принцем Кремноса. Хоть свою страну Мидей почти и не видел, прожив первые пятнадцать лет в каструме с матерью, он хранил ей верность, чистую и несгибаемую даже под натиском смерти. Когда-то, в далеком прошлом, две страны — Эйдес и Кремнос — были единым целым, как два сердца, бьющиеся в унисон. Их земли простирались от зеленых холмов до бескрайних полей, где цветы распускались, словно яркие звезды, освещая путь к светлому будущему. Люди этих земель жили в гармонии, разделяя радости и горести, как братья и сестры, объединенные одной судьбой. По крайней мере, так писалось в летописях, которые мать Мидеймоса читала сладким, словно липовый мед, голосом в темной ночи, в попытках уложить шаловливого малыша. Но бесстрастный ветер перемен принёс раздоры, и братство превратилось в ненависть. Эйдес с его сверкающими городами и мечтами о величии стал символом того, что Кремнос боялся потерять. Вражда, как ядовитая лоза, обвила некогда единую страну, и расколола ее на две половины, которые встали друг против друга, как два воинственных льва, готовых к схватке. В этом бурном море противоречий и появился на свет молодой принц Кремноса — Мидеймос Валент первый. Он был светом среди тьмы, надеждой среди ярости и страха народа, но даже самые яркие звезды могут угаснуть. Под гнетом царя Еврипона собственный народ Мидея, ослепленный ненавистью и жаждой мести, предал его. И тогда, в единственный раз, в сердце Бессмертного гладиатора, словно ледяной клинок, вонзилась боль предательства. Словно скользящая безумная тень, его народ, потерявший рассудок в пучине ярости, сдал Мидеймоса войскам Эйдеса. В тот момент, когда юноша оказался в руках врагов, безрассудные мечты его матери о мире и единстве рассыпались, как пыль на ветру. Он стал принцем-заложником, заключенным между двумя мирами, где его собственные люди отвернулись от него, а враги смотрели с насмешкой, позволяя себе обращаться с ним, как только им заблагорассудится. Светлый принц, ставший заложником тьмы, жил на птичьих правах, погоняемый всеми. В его душе, как в бурном океане, бушевали волны горького предательства, а сердце каменело, казалось, с каждым новым вздохом. В этом мире, где брат стал врагом, не было ни света, ни надежды. Просуществовать в новой золотой тюрьме удалось недолго. Мидеймос надеялся на встречу с императором Эйдеса, которого все с гордостью величали Фаеноном Милосердным, но и этим надеждам не суждено было сбыться. Однажды он просто очнулся в клетке, окруженный пленниками, чьи глаза были полны страха и отчаяния. Рабовладельцы, как хищные птицы, кружили над ними, выбирая лучших для своих жестоких игр. Мидей, принц, ставший заложником чужой страны, упал еще ниже, и теперь был одним из многих, ничего не стоящих рабов. Так и появился безликий «Бессмертный» гладиатор. Он, как и остальные рабы, сражался не за славу, но за выживание, их мечи сверкали под жестокими лучами солнца, а кровь, как красное вино, безжалостно лилась на песок, оставляя следы боли и страха. Мидей нехотя представлял, как в очередной раз поднимется на арену, как его меч будет сверкать на солнце, и как он, возможно, сможет привлечь внимание Императора, стребовать свободу, не словом, так кровью. — Чтобы взглянуть в глаза Фаенону Милосердному, — тихо бормотал он, стоя в полутени узкой каменной камеры. — мне нужно вновь стать частью этого зловещего спектакля. Только на арене, среди криков и страха, я смогу приблизиться к нему. Слово «милосердие» звучало в его ушах, как мелодия, полная надежды, но в сердце росло смятение. Он слышал, как толпы восхваляли правителя, как его имя, подобно свету, озаряло мрак, и как его деяния, казалось, были пронизаны добротой. Но на кровавой сцене Колизея, где глухие крики толпы сливались с эхом битвы, нехотя открывалась истина. Мидей, наблюдая за жестокими боями, начал понимать, что «милосердие» Фаенона было лишь маской, скрывающей истинное лицо власти. Император, словно божество, даровал свободу победителям, но эта свобода была обманом, покрытым туманной вуалью смерти. Величественные колонны Колизея, стоящие как стражи времени, свидетельствовали о том, как на арене падали тела, сражающиеся не за славу, а за жизнь. Каждый бой — борьба за выживание, последний вздох надежды, который понапрасну умирал в пыли. Мидей видел, как победители, поднявшие мечи в знак триумфа, на самом деле становились жертвами, отданными на растерзание имперской руке. Словно невзрачные видения, гладиаторы исчезали в бездне, оставляя лишь воспоминания о своих мечтах и жизнях. Фаенон с лукавой улыбкой на губах наблюдал за этим спектаклем, его глаза блестели, как звезды, но в них не было тепла, лишь холодная бездушность. Он даровал свободу, но только тем, кто готов был заплатить за нее своей жизнью. *** Мидеймос шагнул в свет, и мгновение показалось пыльной вечностью. Он вышел на арену, щурясь от жестокого солнца, которое обжигало его кожу, как пламя, готовое поглотить. Гул толпы напоминал раскат грома, сливаясь в единый поток жадных голосов, жаждущих зрелищ на погребальных играх. В этот миг настал его черед — черед сразиться. Убить или быть убитым. — Славься, Император, идущие на смерть приветствуют тебя, — грозным рокотом голосов проорали гладиаторы, вышедшие на арену. Бессмертный смолчал, пытаясь рассмотреть императорское ложе, сопротивляясь палящим лучам солнца, ослепляющим его взор. Мидеймос почувствовал, как его сердце начинает разгонять кровь по телу в унисон с ритмом битвы. Вокруг него разгорелась неистовая схватка: мечи сверкали, как молнии, и звуки столкновений сливались в симфонию хаоса. Он был частью этого безумия, частью танца смерти, где каждый шаг мог стать последним. Будучи самнитом, гладиатор имел короткий меч, вынуждающий приближаться к противникам как можно ближе, и тяжелый щит, что настойчиво мешал его маневренности. Обычно его экипировка усложняла жизнь Мидею только в начале битвы, пока его клинок не вкушал первую кровь. В его сознании воцарилась только борьба. Скрывший лицо Бессмертный не замечал, как вокруг него падали тела, изувеченные и покалеченные, как листья, сбрасываемые с деревьев поздней осенью. Каждый удар, каждое движение — это была борьба за возможность увидеть завтрашний день. Жидкое золото его глаз покрылось пеленой ненасытной жажды смерти, и, поглощенный пылом кровопролитной битвы, Мидеймос совсем не обращал внимания, как его соперники один за другим падали на землю, захлебываясь собственной кровью. С каждым взмахом меча, с каждым резким движением он чувствовал, как мир вокруг теряет четкие границы. В плену погребальной битвы его тело двигалось автоматически, а разум глубже погружался в бездну. Вокруг него разверзалась пропасть, и он не мог остановиться, не мог оторваться от этой неистовой пляски. И вот, когда последний враг пал на землю, когда последние крики замерли в воздухе, Мидеймос, запыхавшийся и покрытый потом, огляделся. Он был единственным, кто остался на ногах, единственным, кто выжил в этом кровавом вихре. В его сердце разгорелась неуемная гордость, смешанная с пылающим сожалением за жизни гладиаторов, отданные на потешение толпе. Словно в ответ на его внутренний крик, застрявший глубоко под ребрами, солнце осветило фигуру Мидея, и он, подняв меч к небу, почувствовал, как все его тело ноет и просит о пощаде. *** Голубые глаза Фаенона, как два бездонных озера, отражали свет золотого солнца, сверкающего над величественным амфитеатром. В них таилась загадка, словно в глубинах океана, где волны шептали о древних тайнах и предупреждали об опасности. Взгляд, обрамленный длинными ресницами, искрился холодом, готовый отразить любой вызов, будь то веление судьбы или прихоть низменного человека. Когда Фаенон посмотрел на победителя, в его взгляде можно было уловить целую гамму эмоций: от презрения до любопытства, от жадности до легкой тени восхищения. Он изучал Мидеймоса, словно искусный ювелир, рассматривающий драгоценный камень, стремясь найти в нем трещины и недостатки, но при этом не в силах отвести глаз от его блеска. И в тот миг, когда Император заметил, что Бессмертный гладиатор остался один на кровавом песке, его лицо исказилось от удивления. Мужчина, облаченный в роскошные одеяния, поднял руку, и толпа, словно по волшебству, смолкла, затаив дыхание. — Чего же изволит просить победитель? — произнес Фаенон, его голос был полон ядовитой усмешки, будто змея, готовая нанести смертельный укус. — Я, как Император Элизии Эйдеса и главный покровитель гладиаторских боев, исполню желание этого гладиатора. Мидеймос, почувствовав, как волнение пробегает по телу, откинул меч в сторону, и его голос раздался, как гром в ясном небе: — А что же может предложить Фаенон Милосердный рабу Колизея? Толпа, словно взбудораженный табун верблюдов, восторженно взвыла, охваченная азартом и ожиданием. Глаза зрителей горели, как факелы, жаждущие крови и зрелищ. — Хочет ли этот гладиатор лавровую корону или рудис, одаривающий свободой? — закричал один из голосов, раздаваясь эхом в гулком амфитеатре, но, будто оставшись неуслышанным, потух в улюлюканье зрителей. — Готов ли Император исполнить любое желание этого воина, что погубил столько жизней на потеху всему Элизию Эйдеса? — Готов, говори же, — с легким презрением ответил Фаенон, его глаза сверкали, как острие меча, брошенного гладиатором куда-то в сторону. Разум гладиатора, словно хитроумный стратег, плел замысловатую сеть из возможных вариантов того, что же просить. Он знал, что этот момент — его единственный шанс выбить из-под ног Фаенона величественную уверенность. Мидеймос понимал, что его желание должно быть не просто дерзкой выходкой, что заставит Императора ощутить холодок, пробежавший по широкой спине, скрытой туникой, которая была соткана из легчайшей ткани, переливавшейся на свету, как поверхность спокойного озера. Он знал, что желание должно быть невыполнимым, чтобы его цена была высока. Свобода — вот что он искал, но не та, которую предлагал распорядитель гладиаторских игр, а та, что позволит вернуться домой живым. Он хотел, чтобы Фаенон почувствовал, как его маска миролюбия начинает трещать по швам, являя его же народу истинного диктатора. — Возляг со мной, Фаенон из Элизии Эйдеса! — Эти слова раздались в раскаленном донельзя воздухе, как гром среди ясного неба, вызывая недоумение у Императора и его верных подданных. Мидей обратился к стоящему на краю ложи повелителю на равных, показывая, что даже величайший правитель может быть поставлен на одну ступень с тем, кого он считает лишь игрушкой в своих руках. Он бросил вызов самой сути власти, за что обязательно поплатится. Бессмертный прекрасно это осознавал, но не сдержал широкой улыбки, которую так удачно скрыла куфия, прячущая лицо воина. Взгляд Императора, полный презрения и недоумения, встретился с его собственным, и в этом мгновении Мидеймос почувствовал, как его слова, словно стрелы, пробили броню гордыни Фаенона. Император Элизии Эйдеса, чье слово было законом, чье имя вызывало трепет даже у самых закаленных легионеров, ошеломленно застыл. Его лицо, обычно скрытое за маской безразличия и властной строгости, исказилось от удивления, переходящего в ярость. Ядовитая усмешка сменилась напряженным молчанием, прерываемым лишь тяжелым дыханием. Воздух сгустился, наполняясь ожиданием неизбежного ответа, ответа, который мог означать как триумф дерзкого гладиатора, так и его мгновенную гибель. Фаенон, чья власть распространялась на всю обширную империю, привык к покорности и преклонению. Его гладиаторские бои — это не просто кровавые зрелища, это тщательно спланированные спектакли, демонстрирующие его абсолютную власть. Каждый взмах меча, каждое падение было рассчитано, каждая пролитая капля крови служила укреплением его могущества. Теперь Бессмертный гладиатор был самой интересной фигурой на песчаном поле, усеянном трупами. — Наглец! — приходя в себя, расхохотался Фаенон, его смех был полон показного безразличия, как будто он слышал шутку, недостойную внимания. — Как ты смеешь просить о таком, даже не открыв лицо своему Повелителю? Мидеймос, не отводя взгляда от правителя, сорвал с головы некогда белый платок. Мокрые от пота волосы взметнулись в воздухе, ловя на себе каждый блик небесного ярила, и опали по напряженным плечам гладиатора. Небольшая коса, заплетенная на затылке, растрепалась и была похожа на колтун, недостойный внимания ухоженного правителя. Бессмертный на секунду смутился, но быстро одернул себя, напоминая подобным мыслям, что он в первую очередь воин, которому все равно на внешний вид. — Я Мидеймос Валент первый, законнорожденный принц Кремноса, заложник Элизия Эйдеса и гладиатор, выживший на погребальных играх, давший сакраментум гладиаторий, прошу исполнить мое желание. Фаенон, сделав шаг назад в тень своей ложи, скрывая свое лицо то ли от палящего небесного диска, то ли от любопытной толпы, призвал к себе командира преторианской гвардии. Его жест был прост и резок. Взгляд Фаенона, пронизывающий и решительный, искал преданного воина, готового выполнить его волю. Командир, облачённый в сверкающие доспехи, стремительно подошёл, его шаги звучали в тишине как громкий удар молота по наковальне. Император, стоя в полумраке, словно тень самого себя, произнёс глубоким, уверенным голосом: — Я спущусь на арену, — его лицо старалось оставаться беспристрастным, но пытливый, острый взгляд голубых глаз неизменно вернулся к гладиатору, который терпеливо стоял на арене в ожидании ответа. Его полуобнажённое тело, покрытое алым хитоном, который, словно пламя, обвивал его торс, подчеркивая рельефные линии тела, что блестело от мелких капель пота. Глубокий, насыщенный цвет одеяния напоминал о закатах, когда небесная палитра расписывает мир оттенками пурпура и золота. На руках красовались металлические перчатки, украшенные острыми, изогнутыми когтями, похожими на лапы огромного льва. Эти когти, сверкающие в лучах солнца, казались продолжением его собственной жестокой красоты. Перчатки были не просто оружием, а частью его личности, символом несокрушимой силы. Красные татуировки, растекавшиеся по его груди и рукам, походили на живые, извилистые реки лавы, которые хотелось изучить повнимательнее, проследить их хаотичный путь, найти истоки. Амфитеатр взорвался ревом толпы, выводя Фаенона из сладкой неги образа гладиатора. Десятки тысяч голосов слились в оглушительный хор, в мощный поток энергии, вырывавшийся из глубин человеческих душ. «Милость Элизии Эйдеса!» — раздавалось повсюду. На раскалённой арене, где воздух дрожал от зноя, внезапно раздались громкие шаги. Тяжёлый, пропитанный ароматом пота и крови воздух древнеримского амфитеатра висел над головами тысяч зрителей, наблюдавшими за чем-то из ряда вон выходящим. Вооружённые преторианцы, как тени, выбежали из-за колонн, окружая Мидеймоса, словно волки, готовые к охоте. Их доспехи слепили, отражая назойливое солнце, а лезвия мечей и копий угрожающе засвистели в воздухе, отбрасывая искры, как звёзды, падающие на землю. Они выстраивались в круг, направляя на него своё оружие. Следом на раскалённый песок ступила нога Фаенона. Он вышел с гордо поднятой головой, его фигура возвышалась над остальными, словно символ власти и величия. Взгляд его был прикован к плененному принцу Кремноса, который, склонив голову вбок, с нескрываемым интересом рассматривал Милосердного Императора поближе. На арене стало будто холоднее. Легкий ветерок коснулся низов туники Фаенона, переливавшихся на свету, как поверхность спокойного озера. Каждая складка туники была безупречно вырезана, подчеркивая величественную осанку Императора, словно она сама была создана для того, чтобы обрамлять его богоподобную суть. На его плечах был легкий плащ, окутывающий как облако, плавно спускавшийся к земле, оставляя за собой шлейф из легчайших перьев, которые шептали о величии и власти. Этот плащ, словно небесный покров, был украшен золотыми вышивками, изображающими мифических существ, охраняющих его от недоброжелателей. На груди Фаенона сияла кираса, сделанная из полированного металла, отражающая стоящего напротив Мидея. Каждая деталь была выточена с ювелирной точностью, создавая впечатление, что кираса не просто защищала, но и обрамляла его тело так плотно, что мужчина не мог сделать вдох полной грудью. Птеруги — крылья величественного орла —вырастали из плеч, придавая ему вид воина, всегда готового к битве. Они были украшены тончайшими резьбами, будто мастер отдал на их создание всю свою жизнь. В этом великолепии, в этом сиянии Фаенон двигался с грацией и уверенностью, каждый шаг его был полон уверенности. Гвардейцы, окружающие Мидеймоса, замерли в ожидании, ощущая напряжение, которое витало в воздухе. В этот миг все взгляды были устремлены на Императора, который остановился и с улыбкой посмотрел на своего оппонента. — Я безоружен, — Мидей развел руками, намекая, что если повелитель решит напасть, то это будет низко. — Толпа не простит тебе такой бесполезной бойни. Сколько тут твоих верных псов? Пятнадцать против одного безоружного? — Пятнадцать против одного Бессмертного, если я правильно помню твое имя, гладиатор, — он сказал это так спокойно, почти умиротворенно, но жестом приказал солдатам убрать оружие. — Толпа прощала меня и за большие прегрешения, но ты прав, я не собираюсь так легко избавляться от любимца Элизии. Смотри же, я стою перед тобой лицом к лицу, как Император своей страны, обращенный взглядом к принцу. Ты ведь этого хотел? — Я ведь внятно и громко изъявил свое желание, — расхохотался Мидеймос. В его смехе слышалась не только дерзость, но и искра безумия, которая странным образом волновала что-то внутри Фаенона. Он шагнул вперёд, пренебрегая взорами стоящих на стороже, гвардейцев. Фаенон, не отводя взгляда от принца, почувствовал, как его собственное сердце пропускает удар. Элизия Эйдеса просил помиловать гладиатора, что означало бы согласие с его требованиями. Возлечь с принцем вражеской страны. — Уведите его, — твердо произнёс Император, но на секунду в воздухе проскользнула нотка сомнения. Гвардейцы, словно механизмы, среагировали на его команду, но в воздухе повисло напряжение, словно грозовая туча, готовая разразиться. Мидеймос, не отступая, смотрел в глаза мужчины, его смех сменился холодной усмешкой. — Ты не даешь мне и шанса, — продолжал принц, голос его стал мягче, тягучее, будто намеренно издевался над правителем Эйдеса. Фаенон закусил губу, его разум боролся с эмоциями. Он уже давно принял решение, но разум не давал забыть о том, что же с ним сделает сенат, если Император во всеуслышание объявит о мужеложстве. Ему было интересно узнать, как дальше развернутся события, что предпримет принц Кремноса дальше. Вся эта игра на публику интриговала и вынуждала действовать без осмотрительной осторожности, но как Император мог позволить себе подобное поведение? — Audentes fortuna juvat, — громко воскликнул Фаенон вслед Мидеймосу, резко обернувшись. Притихшая толпа, которая пыталась расслышать диалог на арене, вновь всхлипнула мощным воем тысяч душ. Только глухой не понял, какое решение принял Император. — Я не говорил, что отказываю тебе в твоем, пусть и низменном, но желании. Мидеймос, услышав слова Фаенона, остановился и повернулся, его лицо светилось триумфом. Взгляд принца был полон вызова, и он не мог скрыть удовлетворения от того, что Император, наконец, проявил слабость, поддавшись на условия принца. Теперь, когда они встретятся вновь, наедине, Мидей потребует истинной свободы и от клятвы гладиаторов, и от призрачных обязательств, навязанных Еврипоном. Он вернется домой, поднимет мятеж и сменит обезумевшую власть. *** Дни в гладиаторском поселении текли как медленно стекающая влага с холодного камня, обрамлённого лучами солнца и тенями. С утра до вечера в воздухе витал запах пыли и пота, смешивавшийся с ароматами диких трав и пылающего огня. Ланист, узнав правду об одном из своих гладиаторов, не торопился выставлять Мидеймоса на арены. Принц, лишенный привычной суеты боев, погрузился в тишину, которая окутала его, как мягкий шелк. Солнце, словно добрый старик, нежно касалось его лица, и Мидеймос, потерянный в своих мыслях, ощущал, как время тянется, словно струна, натянутая до предела. Он наблюдал за тренирующимися товарищами, их движения были хаотичны и жестоки, но в глазах читалась усталость, как у утомлённого зверя, ожидающего своего часа. Ночи в поселении были полны таинственной тишины, в которой тонуло терпение принца. Звёзды, как искры, рассыпанные по чёрному бархату неба. Мидеймос часто выходил на крышу своего жилища, которое делил с другими гладиаторами, чтобы наблюдать за небом, где горел гордый лик луны, освещая призрачный путь к свободе. Он думал о встрече с Императором. И чем дольше он думал, тем больше хотел первым делом его ударить. Терпение никогда не было лучшей стороной Мидея. Точнее, у него этой стороны-то никогда и не было, но вот Фаенон своим молчанием, кажется, упорно рекомендовал его тренировать. Временами, когда тишина становилась слишком гнетущей, он собирался с бойцами у костра, где огонь танцевал, отбрасывая тени на обведшие стены. В один из таких скучных вечеров, когда закат окрасил горизонты в багряные тона, словно небесный зодчий, добавляющий последние штрихи к своему шедевру, во двор гладиаторского дома ворвалась преторианская гвардия. Мидеймос, сидевший на каменной скамье, погружённый в убаюкивающие раздумья, приоткрыл один глаз, осматривая незваных гостей, облачённых в черные плащи, которые уверенно направляются к нему. Их лица были скрыты под шлемами, но в их глазах читалось недовольство. — Император требует Бессмертного! Словно в тумане, Мидеймос лениво встал, его ноги, казавшиеся такими тяжёлыми, словно обутые в свинец, двигались к выходу. Преторианцы грубо схватили и повели его через лабиринт улочек, где запахи жареного мяса и свежих фруктов смешивались с ароматами пряностей, доносящимися из открытых лавок. Но в этот момент ни еда, ни шум не могли отвлечь его от мысли о том, что этой ночью он, вероятнее всего, покинет этот чужой его душе город. *** Наконец, они прибыли к величественным воротам императорского дворца, украшенным золотыми резьбами и мраморными колоннами, которые поднимались ввысь, словно стремясь коснуться небес. Внутри дворца царила атмосфера роскоши и величия, но в то же время ощущалась и тяжесть власти, словно тень, нависшая над каждым, кто входил в эти священные стены. Один из прокураторов, с лицом, полным уверенности и пренебрежения, указал Мидеймосу направление — в императорскую терму. — Не позволю тебе, грязному животному, приблизиться к Императору в таком виде, — морщась, проверещал слуга. Мидей без сопротивления шагнул внутрь, и его встретили мраморные стены, украшенные фресками, изображающими сцены из мифологии, которые переливались в свете факелов, создавая игру теней, словно сами боги наблюдали за ним. Пол был устлан гладкими плитами, которые могли убить, как только становились мокрыми. В центре термы находился большой бассейн, заполненный кристально чистой водой, в которой плавали лепестки роз, оставляя за собой тонкие волны. Пар поднимался от горячих источников, окутывая пространство легким туманом, придавая всему месту атмосферу таинственности и покоя. Ароматы эфирных масел и трав наполняли воздух, создавая иллюзию блаженства, которое, казалось, было недостижимо для Мидеймоса столь долгое время. Он стоял там, в этом храме расслабления и очищения, и чувствовал, как его сердце колотится в груди. Вокруг него царила гармония и спокойствие, но внутри бушевали сомнения. Слуги стянули с него пыльные калиги, отбросив куда-то в сторону. Следом избавились от простого серого хитона, что он не успел, да и не собирался переодеть. После обнажения безупречного тела гладиатора, они, будто таран, навалились на Мидея и столкнули того в горячую воду. — Убью! — взревел принц, вынырнув из воды, и закашлялся. Широкой ладонью протерев лицо, он осмотрелся, но слуг и след простыл. *** Мидей сидел в бассейне, погружённый в тишину и умиротворение. Вода переливалась в свете факелов, отражая мягкие оттенки розового и золотого, словно сама терма дышала жизнью. Он закрыл глаза, позволяя теплому парному воздуху окутать его как нежному пледу, и чувствовал, как напряжение уходит из его тела. Мысли о предстоящей встрече с Императором постепенно растворялись в этом блаженстве. Внезапно его расслабленные плечи обняли холодные руки, которые начали мягко массировать напряжённые мышцы. Мидеймос вздрогнул от неожиданности, но вскоре его тело отреагировало на прикосновения, и он расслабился ещё больше. Руки были уверенными и опытными, словно знали, где именно нужно прикоснуться, чтобы снять напряжение. Он открыл глаза и обернулся, чтобы увидеть, кто же стал причиной этого неожиданного удовольствия, разливающегося по изнеможенному телу. В полумраке термы, среди игры теней и света, он увидел фигуру Императора. Тот стоял, облачённый в роскошную тогу, его лицо было спокойным и сосредоточенным, а в глазах скакали всполохи веселья. — Не ждал, Мидеймос? — произнес Император. Его голос звучал нежно, будто издевался над гладиатором, который даже представить не мог, что его возбудят руки жестокого правителя вражеской страны. Мидеймос чуть сморщился — ему не нравился ни вопрос, ни то, как быстро они перешли к тем самым разговорам, суть которых ускользает при приближении Императора. Он бы предпочел, чтобы свои изнеженные ладони Фаенон держал при себе, но, почувствовав их прохладу на своих плечах, что так давно не испытывали ласк, принц уже не был так в этом уверен. — Не смотри слишком долго, — лаконично изогнутые губы дернулись в сардонической улыбке. — Это неприлично, — гортанный голос привел Мидея в чувства. Он и не заметил, что во все глаза пялился на присоединившегося к нему человека. — Я думал, ты уже понял, что обсуждать со мной приличия не стоит и пытаться, — принц Кремноса чуть отодвинулся от борта бассейна, пытаясь выскользнуть из странной томящей близости. — Скажи мне, Мидеймос Валент первый, принц Кремноса и гладиатор, зачем ты требовал разделить со мной постель? — Император без раздумий залез в горячую воду бассейна, не удосужившись даже раздеться. Он сделал шаг, заторможенный сопротивлением воды, и оказался подле гладиатора. — Так понравился? Неужто ночь со мной дороже свободы и дома? — Я не осмелился бы просить то, чего едва избежал на поле подлой брани, — прорычал Мидей и со всей дури ударил кулаком по воде. Лепестки роз на ее поверхности взволнованно шелохнулись. Фаенон прищурился, и тонкие морщины взрезались в светлую кожу, расходясь лучами от глаз до широких скул. Вопрос риторический: Гладиатор не видел в Фаеноне опасности, угрожающей ему конкретно, и уж точно не больше, чем в любом другом человеке. Император спешно облизнулся и сказал, скрывая вспыхнувший азарт: — Я бы не убил престолонаследника чужой страны. Боги, да я даже не знал, что ты до сих пор в Элизии Эйдеса. В ту ночь, когда обнаружили твою пропажу, мои преторианцы доложили, что видели в городе наемников Кремноса, и я решил, что тебе помогли сбежать, — он расхохотался, опускаясь ниже в воду. — Но сейчас я понимаю: тебя сдал в плен собственный отец. Не так уж ты и важен Еврипону и своей стране, если вместо дома ты оказался на арене. Холодная волна прокатилась по всему телу Мидеймоса, ледяными иголочками утыкав кончики пальцев и виски, и засела где-то в сердце гладиатора. Он с ужасом понимания смотрел на Императора, глупо надеясь на то, что сказанное почти саркастичным тоном ему только послышалось. В глубине его не такой уж и светлой души, мужчина лелеял надежду, что правитель Эйдеса был замешан в его роковой судьбе. Но тот вел донельзя аскетичную жизнь, чтил все божественные законы и безжалостно карал тех, кто посмел идти поперек Слова Богов. Так исподтишка мог поступить только повелитель одной страны, которую Мидей считал своей родной, но вот нынешнего правителя он не признавал ни за что. Бессмертному гладиатору начало казаться, что над его головой разверзлись небесные хляби, и наказание за все прошлые и нынешние грехи обрушилось сторицей. Маска отстраненности и напускной неприязни рассыпалась в пыль, позволяя обуревавшим душу эмоциям выплеснуться наружу, и он взревел, будто загнанный в ловушку зверь. Его рев перешел в неистовый рык, тело напряглось и даже холодная липкость на душе не могла остудить пламенеющую яростью душу. — Все-таки я был неосторожен, — Фаенон удивленно посмотрел на бушевавшего мужчину, пытаясь понять, к чему он ведет. — Но деликатен, — по-своему согласился он, будто уловил мысль Мидеймоса где-то на периферии и, подойдя к разгоряченному мужчине, провел пальцами по атлетическому рисунку его плеч, пересекая витиеватые татуировки. — Видишь? — правая его рука опустилась поверх сердца, левая легонько сдавила широкую скульптурную шею и накрыла большим пальцем кадык. Его жесткие руки были ухожены — Мидей никогда не задумывался об этом раньше, но все его тело ухожено, — и кожа гладкая везде, кроме огрубевших подушечек и костяшек. Даже ногти — четыре на загривке и один под подбородком — аккуратные и ровные, но не срезанные под корень, как принуждали его самого делать на родине. — Обмираешь будто статуя Колосса подле Колизея, — Фаенон губами охватил его кадык, облизал пряную от пота шею, и снова опустил руки на широкие плечи, точечно стимулируя трапециевидные мышцы, наблюдая за реакцией мужчины. — К чему эти опасения? Разве не об этом ты просил на арене Колизея? Так что конкретно тебя смущает? — Смущение — не совсем то чувство, — весь и без того не очень богатый лексикон капитулировал перед попыткой объясниться в ощущениях, особенно в таком состоянии — то ли всепоглощающей злобы, то ли болезненного нездорового возбуждения. — Но раньше мне не приходилось думать о тебе… что-то. Трогать тебя с намерением трогать и получать касания в ответ. Смекаешь? — Приходилось думать? — Фаенон прищурился в привычной ему манере, чуть хитро, и игривая полуулыбка овладела его влажными от пара губами, но речь вовсе не соответствовала призрачному празднеству, становясь яростной. — Ты оцениваешь. Я здесь не для того, чтобы нравиться тебе или нет. Ты сам изъявил желание, мне остается лишь исполнить его. Снова чувствуя, как холодеют кончики пальцев, заранее готовый ко всему Мидеймос, начал было отстраняться, но не успел отодвинуться и на пару десятков сантиметров, когда Фаенон впился длинными пальцами в плечи и резко потянул на себя вверх. Последовавший за этим действием страстный поцелуй стал для гладиатора поистине удивительным продолжением диалога. Он с упоением сминал чужие податливые губы, мягко проводил кончиком языка по языку любовника и буквально терял себя в водовороте неизведанных доселе удовольствий. Поведение Мидея не поддавалось никакой логике, хотя меньше всего Императору хотелось пытаться понять этого невозможного принца, с невесть откуда взявшейся страстью зарывшегося огромной ладонью в его волосы и жадно целующего в ответ. Сознание плыло от внезапной вседозволенности, растворялось в тихих ответных вздохах, терялось в ставшем осязаемым желании победить в своеобразной схватке. Реакции правителя Эйдеса были откровенны, и гладиатор судорожно ловил себя на мысли о продолжении. Он не испытывал страха или настоящей неуверенности в себе, но отсутствие подготовки не играло Мидеймосу на руку. Все его отношения были с женщинами — самыми разными, но тем не менее, женщинами. — Никадо-ор, — сквозь зубы прошипел принц Кремноса, отрывая припухшие губы от Фаенона. — Здесь нет твоего бога, статный гладиатор, — полуулыбка Императора по-прежнему больше напоминала оскал, нежели воплощение человеческой мимики. — А ты всегда даришь своеобразные комплименты, когда возбужден? — у Мидея появилось странное ощущение чего-то доселе незнакомого, будто он совершает роковую ошибку, но вряд ли в будущем будет тратить время на ее исправление. — И возбуждаешься, когда злишься. Мидеймос сам себе напоминал голодного тигра на арене, которому подбросили свежего Венатореса, истекающего кровью, но не собирающегося сдаваться зверю на его правах. Запах находящейся так близко добычи сводил с ума, вынуждал задыхаться и прятать в прозрачной ароматной воде трясущиеся пальцы. Он понимал, что даже если едва попробует на вкус эту опьяняющую жертву, он падет так низко, как только это возможно. С другой стороны, он и так уже лишился доверия Кремноса, попал в руки к врагам и может не дожить даже до конца этого дня, если Император решит, что наигрался. В любом случае, за одни только греховные помыслы после кончины он попадет в Тартар, так не все ли равно кем умереть: грешником в мыслях или же в действии? — Знаешь, Император Эйдеса, я ведь хотел сторговать свободу, — неожиданно для себя, признался Мидей. То ли близость Фаенона его так разговорила, то ли он не оставлял попыток сопротивления собственному телу. — Вот почему полезно изучать Повелителей вражеских стран. Ты не совершил бы подобную ошибку, знай, что я не прочь поразвлечься с красивым мужчиной, — он отпустил гладиатора и самодовольно сложил руки на своей широкой груди, прикрытой насквозь мокрой тогой, которая уже давно ничего не пыталась скрыть, своей прозрачностью подразнивая Мидеймоса. — Да и от мысли, что я трахаю Мидеймоса, сына ублюдка-Еврипона, кровь вскипает в жилах, — его тело вздрогнуло, доказывая брошенные в моменте слова. — Уже трахаешь? — Мужчина рассмеялся. — Кажется у наших стран разное представление об ублажении… Прежде чем Фаенон успел среагировать, Мидей опустил руки под воду, ловко обошел подол тоги мужчины и неспешно погладил его по ноге, дразня. Сначала осторожно, едва касаясь от колена и выше — теплая оливковая кожа приятно гладкая от масел, а вот короткие светлые волоски, гуще сбегающие вниз, непривычно кололись, — потом, будто на пробу, сжал упругую ляжку. Император задышал чаще, что не ускользнуло от обострившегося внимания гладиатора, следившего за его лицом, пожалуй, слишком пристально. Он коснулся большим пальцем чувствительной внутренней стороны бедра и всей ладонью сжал крепче. Правитель Эйдеса закатил глаза и несильно содрогнулся всем телом, мимолетно поднимая руку, опускаясь пальцами во влажные волосы Мидеймоса. — Может, это мне стоит трахнуть тебя, о, великий Повелитель Эйдеса, любимец толпы Элизии? — голос, томный, окутывающий своей хрипотцой, пробился сквозь гул сердца Фаенона, стоявшего громким эхом в ушах. — Я бы поспорил, кто из нас любимец, — прохрипел распаленный Император, власть которого скоропалительно рушилась под влиянием наглой ладони принца. — Мы так и будем обмениваться любезностями? — ответ он услышать не успел, почувствовав, как его потянули вниз, в объятия теплой воды. Погружение было резким, он едва успел задержать дыхание. Волевая рука не давала вырваться из пучины воды, вынуждая трепыхаться понапрасну. Ладонь Фаенона прижала лицо Мидеймоса к возбуждённому паху. Он бы расхохотался, не бойся он захлебнуться, понимая, что Император пытался показать свою власть и решимость, обнародуя сокрытую восприимчивость — его член налился кровью и поднялся крепче, влажно ткнувшись через ткань тоги в область рта Мидея. Гладиатор как будто пришел в себя от транса: перестал брыкаться и посмотрел вверх, сквозь толщу, искажающую лицо Фаенона, ароматной воды. Его ладонь переместилась с затылка мужчины, погладив широкую скулу гладиатора смутно отеческим жестом. Вопреки смелым мыслям и действиям, Император все же избегал рассматривать его под водой: что-то на грани сознания кричало, что между чужим телом и чужим членом есть некая — не вполне очевидная — разница, и она могла спугнуть. Мидей, если честно, себя спугивать не хотел. Но все оказалось не так страшно, особенно когда Фаенон смирно стоял, словно боясь продолжать настойчиво требовать ласк. Гладиатору было непривычно и привычно, но уж точно не страшно и не отвратительно. Принц с силой провел по члену и, сжав в ладони мошонку, тут же принялся поглаживать чувствительный участок кожи прямо за ней. Правитель Эйдеса застонал, все его тело пробила дрожь, когда он почувствовал чужие губы на своей плоти. Мидеймос, выдохнув через нос, открыл рот и вобрал в себя эрегированный пенис, стараясь не дышать под водой. Член нетерпеливо дернулся, почувствовав, как ритмично и уверенно гладиатор начал его обсасывать, подгоняемый бедрами любовника. Он настойчиво толкался вперед, сдерживая нарастающее желание ускорить темп, чувствовал, как напряжение в его легких росло за неимением кислорода, но продолжал ласку. Движения поначалу были неуклюжими, неловкими. Мидей был словно новорожденный жеребец, пытающийся освоить собственные ноги. Однако, быстро сообразив, мужчина нашел нужный ритм, и движения обрели плавность и уверенность, позволяя члену Фаенона врываться в его рот с неистовым желанием. Грудь жгло от желания вдохнуть, руки немели. В этот момент, чтобы хоть как-то отвлечься от собственного неумолимого требования кислорода, он направил одну из рук к своему паху и до боли сжал пенис, приводя себя в чувства. Его ладонь окутала горячий орган, нетерпеливо отдернула крайнюю плоть и задвигалась в яростном темпе. Гладиатор не сразу понял, что его выдернули из пучины глухой воды, оторвав от оральных ласк. Он резко хапнул воздух ртом и закашлялся, распахивая ошалевшие глаза. — Пожалуй, хватит водных процедур, — хрипло простонал Фаенон и потащил Мидея к краю бассейна. В терме все еще было жарко, хотя, возможно, это гладиатор принимал жар собственного тела за ароматный пар, витающий вокруг. Он послушно брел за Императором, не видя смысла сопротивляться. Мужчина резко шикнул, когда Фаенон усадил его на холодный, каменный пол бани. Глянув раз на свою ношу, Повелитель Эйдеса показательно высунул язык, чтобы облизать сложный путь татуировки на торсе Мидея — смоляной запах от тела любовника тут же ударил в ноздри. Он провел мокрую дорожку до самого плеча, почти мстительно прикусывая ключицу принца. Фаенон нетерпеливо нашарил деревянную баночку, взявшуюся на бортике бассейна из ниоткуда, и погрузил свои пальцы в прохладный лубрикант. Их обоих обдало масляным ароматом имбиря и кардамона. Специфический, горький аромат. Растирая между пальцем жирную кремовую смазку, Император мельком подумал, что эта горечь хорошо бы оттенила природный запах Мидеймоса — терпкий, с нотками хвои. Гладиатор, будто считав образы, возникшие в голове любовника, быстро облизнулся и забросил ногу на его широкое плечо. Правитель Элизии Эйдеса расценил это как согласие, и, поудобнее поддев его колено, вжал скользкие пальцы между его ягодиц. Нащупал сжавшийся-разжавшийся анус и смазал горячее место. Здесь разогнавшийся пульс даже четче, чем где-либо. Мидей, почувствовав скользящие около сокровенного места пальцы, чувственно прогнулся, еще выше поднимаясь от пола. — Говоришь, не спал с мужчинами? — хитро уточнил Фаенон голосом, резко опустившимся на пару тонов, будто поддразнивающим саму атмосферу. — Я не говорил. Но да, не спал, — Император в ответ погладил закинутую на него ногу под коленом. — Я быстро учу-ах… Ты меня пальцами в заднице решил перебить? — речь Мидеймоса споткнулась о вздох, когда Император надавил сильнее и погрузил в него палец до второй фаланги. Фаенон двигался мягко, не слишком уверенно, гладя изнутри мягкие стенки ануса, который раскрывался тем больше, чем резче мужчина преодолевал рефлекторную защиту мышц, но он все равно не торопился, дольше и мельче трахая под хлюпанье смазки и его шумное дыхание, пока палец не заскользил в нем свободно до основания. — Ты же хотел, чтобы это было долго? — вторя собственному вопросу, Император медленно двигался назад, по жаркой пульсации сопротивляющихся мышц. — вот и лежи, — и рывком загнал обратно, толкая свободной рукой Мидеймоса, приказывая ему коснуться горячими лопатками ледяного пола термы. Гладиатор зашелся в рыке, ногтями потроша собственную ногу, болезненно впиваясь когтями в огрубевшую кожу бедра. Фаенон, не ожидавший такой реакции, еле удержал его конечность в позиции и повторил движение снова. И еще раз. Распластавшийся на полу любовник хрипло дышал, нетерпеливо приподнимаясь навстречу его руке. Разогретая масляная смазка становилась жиже, стекая по пальцам Императора и ягодицам бойца, насыщая окружающее пространство травяным запахом. Повелитель Эйдеса бездумно стер немного лубриканта свободной рукой и размазал по подрагивающему напряженно члену Мидея, любуясь простонавшим от его манипуляций мужчиной. Он так сочно, влажно вздохнул, врываясь в его кулак, что Фаенон и сам не сдержал рык, начиная трахать его чаще, жадно впитывая звуки срывающегося дыхания, запахи возбужденного тела и всю физическую отдачу, что щедро выплескивал на него гладиатор. Принц Кремноса толком не делал ничего, но чувствовал себя изнасилованным и заласканным с головы до ног. В паху болезненно тянуло от горячей — кипящей, нездоровой, бьющейся толчками — крови. Мидей не думал о том, как обычно — да и когда-либо — выглядел, когда занимался сексом, но взгляд Императора такой тягучий и темный, что он чувствовал себя… Красивым? Желанным? Он пытался свалить все на знаменитые голубые льдинки глаз Фаенона, что своим хладом вынуждали испытывать несвойственное гладиатору смущение. Внезапно добавился второй палец. Терпение, с которым правитель начал, падало пропорционально тому, как поднимался член. Мидея это, впрочем, мало беспокоило: с непривычки немного больно и от пары пальцев, но можно было перетерпеть. Он бы не возражал, реши Фаенон сразу натянуть его за бедра, но и от его мягкости не отказывался. Мидеймос обычно несдержан, гневлив и совершенно ненасытен, но это зачастую касалось его лишь на арене. И Повелитель Эйдеса считал это ясно с его изгибистого тела, с того, как оно изворачивалось змеей, скалясь и насаживаясь на его пальцы. Фаенон ненасытно рычал, но пытался контролировать ситуацию как мог. Его пальцы резко покинули растянутый анус гладиатора, вызывая у него приглушенный вздох. — Этого ли ты хотел на арене Колизея? — спросил Император, ловко выскакивая из воды. Тяжелая от воды тога тянула его обратно на дно бассейна, но мужчина лишь рыкнул, быстро стянув с себя мокрую тряпку. Он нетерпеливо подтянул к себе Мидеймоса, накрыв его тело своим, и, помогая себе рукой, приставил свой член к пульсирующему анальному отверстию. Надавил головкой на разработанный вход, сочащийся смазкой, и гладиатор зашипел сквозь крепко сжатые зубы. Слишком много ощущений сразу. И как бы Фаенону ни хотелось ворваться в горячее и тугое нутро одним, сладким до судорог движением, внутри принца Кремноса было так тесно, что последняя кровь устремилась к пережатой головке. Мужчина старался быть помедленнее и дать обвыкнуться, но Мидей под ним, по-звериному выгнув спину, вздёрнул зад. — Давай, — хрипло потребовал гладиатор и опустил голову так, что лопатки остро вздернулись, оторвавшись от пола. Светлые волосы с алыми разводами на концах, завившись на кончиках, хаотично распались по мраморным плитам пола. Ноги мелко задрожали, изнемогая от запретного желания. Сильные руки Фаенона, позволяющие долго удерживать свой вес, оперлись по бокам Мидеймоса, помогая принять наиболее удобное положение. Примостившись, он толкнулся до самого упора в узкий зад, задыхаясь от новых ощущений. Дыхание застряло в горле, и гладиатор попытался расслабиться, подстраиваясь под член любовника, чувствуя, что недооценил в размерах. У Мидеймоса не было любовников-мужчин. Или, по крайней мере, таких любовников, что бросили бы его на спину, как само собой разумеющееся, ни разу не спросив его мнения. О, как его это возбудило — терпко, как глоток холодного вина по жаре, грубо, как пропущенный на гладиаторской арене удар под дых. Фаенон — это низкое небо, затянутое чернильными тучами, через которые отчаянно пытается пробиться солнце. И солнце это оказалось таково, что самый маленький луч выжигает глаза. Он — небесный диск, неизменно висящий над Колизеем. Такой опасный и одновременно страстный. Теперь Мидеймос понимал, почему толпа так верещала, взрывая барабанные перепонки, когда в ложе показывался Император. Будь он простым жителем Элизии — влюбился бы неосторожно. А пока… Он не смел даже проявлять симпатию, пока Фаенон не обозначил позицию Мидея в Эйдесе. Император двигался внутри принца Кремноса, почти полностью выходя из него, и с хлюпом смазки снова подавался вперед, выбивая из мужчины влажные стоны, которые тут же жадно поглощали стены термы. С каждым новым проникновением, все глубже погружаясь в пучину греховного желания, он понимал, что уже не сможет остановиться. Только не теперь, когда Фаенон знал, как сладко пахла эта кожа, какие чуткие и нежные, несмотря на грозный внешний вид, у Мидея стоны, как невозможно хорошо ощущалось под собственным телом учащенное биение пульса любовника. И он пропадал, пропадал в растекшихся по орехово-золотой радужке и черных расширенных от желания зрачках. Секунды медленно перетекали в минуты, расползаясь маслянистыми разводами по резным стенам термы, а двое мужчин все так же сплетались в одно целое на ледяном полу, пристально глядя друг другу в глаза и крепко сцепив подрагивающие пальцы. Фаенон понятия не имел о том, что творилось в голове у гладиатора, но сам он готов был с минуты на минуту начать скулить от наслаждения, камнем обосновавшегося в груди. Наконец, чувствуя, что уже не выдерживал эту пытку, Император перевел взгляд на их переплетенные пальцы и тут же осознал, какую роковую ошибку он совершил. Широкое запястье мужчины с трогательной выпирающей косточкой стали для истончившейся выдержки Фаенона последней каплей. Он медленно поднес чужую кисть к лицу, мысленно попросил прощения у Богов, а затем робко коснулся губами ладони, признавая в любовнике равного. Он не сразу заметил, что Мидеймос не только не пытался вырвать руку, но и наоборот, будто приподнялся на пару сантиметров ближе, позволяя творить с его телом все, что Повелителю Эйдеса взбрело бы в голову. Ещё пара мощных толчков, и в узком пространстве между двумя запыхавшимися телами стерлись последние размытые границы. — Не этого я хотел на арене, — глухо простонал Мидеймос, закатывая глаза. Он, не веря, двигался бедрами навстречу члену Фаенона, будто до конца не осознавая, почему его мышцы так напрягались от удовольствия. Очередной влажный стон гладиатора прорезал накалившийся воздух, его тело на миг напряглось, а затем обмякло, тесно прижимаясь к мокрому торсу Фаенона. Знойный жар охватил его, выбивая последние внятные слова, сменяя их нечленораздельным рычанием. Император был на пределе своих возможностей, выбивая остатки разума то ли из самого себя, то ли из крепко сжимающего его член мужчины. Он захрипел, поспешно вытаскивая член из теплого нутра любовника и семенная жидкость оросила живот Мидеймоса. Его тело вздрогнуло, охваченное пылкой пеленой растекающейся неги, напряглось до неизнеможения и безвольно осело на гладиаторе, который оказался в тяжелом плену Фаенона. — И на это ты променял свободу, — тихо пробормотал Император куда-то в область ключицы Мидея. — Не знаю, стоит ли мне жалеть об этом, — ленивая речь гладиатора вызывала улыбку. Настоящую и почему-то добрую. Ту, которую Фаенон уже успел позабыть за времена правления Эйдесом. — Но я все еще надеюсь сторговать свободу. Смех громким валом разразился в тишине термы, приводя туманные мысли Мидеймоса в трезвое нечто. Тяжелая голова вдруг усиленно заработала и выдала расслабленному гладиатору простую истину. Фаенон его так просто не отпустит. Вихрь злости и простого человеческого негодования ударил, будто обухом, и мужчина резко толкнул Императора в грудь, сталкивая его с себя. Послышался громкий всплеск воды, но Мидей не обратил на него никакого внимания. — Убить тебя мало, Милосердный Император! — грозно прошипел гладиатор и быстро вскочил на ноги, чуть было не поскользнувшись на мокром мраморе. — Ты забавный, принц Кремноса, — тонкие пальцы безжалостно впились в борт бассейна. Казалось, еще чуть-чуть, и мрамор лопнет от силы в этих руках. — У меня есть ощущение, что ты из раза в раз ищешь поводы унизить меня и мое императорское величие, — Фаенон сплюнул воду и пятерней зачесал мокрые волосы, похожие на тонкие нити платины. — Только ощущение? — прохрипел недовольный мужчина, направившись к выходу из термы, что своей величественной атмосферой начинала дико раздражать бойца арены. — И куда же ты, Бессмертный? — В гладиаторские бараки, — он злобно сплюнул в бассейн. — Твой Ланист, видимо, забыл сообщить, что я выкупил тебя еще в день твоей победы в Колизее, — Фаенон и сам не хотел говорить об этом. Сейчас он рвал тонкие нити взаимоотношений своим признанием, но быть главным злодеем в представлении Мидея не хотелось. — Ты свободен, принц Кремноса. Его слова повисли в воздухе, как тень, отбрасываемая светом факелов. Мидеймос остановился, сердце замерло, пропуская второй удар в его жизни, а мысли тут же зароились вихрем непонимания. — И куда прикажешь мне идти? — хохотнул мужчина, смаргивая пелену раздумий. — Иди, куда глаза глядят, Мидеймос Валент первый, но помни, что все дороги ведут в Элизию… — Теперь у меня только одна дорога. Дорога к свержению убийцы моей матери, — он боялся сказать последнюю фразу даже у себя в голове, но так легко выпалил ее врагу. Хотя был ли Фаенон врагом? Мидей и сам уже не понимал. Стоя обнаженным, трахнутый этим самым врагом, принц Кремноса хотел было громко рассмеяться с глупости его судьбы, но был прерван Императором Эйдеса. — Это скромное предложение составить тебе компанию? — и опять эта лучистая улыбка. Раньше Мидей был готов поспорить, что Фаенон не умеет искренне улыбаться, но сейчас проглотил бы свои слова с позором. Такую же добродушную и родную улыбку он видел только у одного человека. У его матери, смерть которой украла радость жизни гладиатора. Он, словно околдованный этим изгибом губ, медленно кивнул и произнес: — Если Милосердный Император Эйдеса готов оказать помощь, то я не смею отказывать… — Тогда нам стоит начать с того, чтобы прикрыть наготу, — довольно промурлыкал обнаженный мужчина и подмигнул Мидеймосу. — Или можем отложить это ненадолго…