Fortis fortuna adiuvat

Ему вновь снилась Родина, омытая светом утренней зари. Горячее солнце, что медленно поднималось высоко в небеса, не испепеляло взор, но давно знакомым теплом грело загоревшую кожу. Просторные полотна равнин тянулись до самого горизонта, где небо встречалось с землей в нежном объятии. Ветер, ласкающий травы, тихо шептал ему на ухо что-то на родном языке. Свежий, пахнущий ароматными травами с полей воздух вынуждал глубоко дышать, наслаждаясь давно знакомыми запахами. Народ снизу суетился, громко щебетал, веселясь и совсем не обращая внимания на Его высочество, что возвышался над ними в тени мансарды. Близился праздник в честь почитаемого титана Никадора. Вина польются не рекой, но морем. Народ будет сжигать чучела в резных масках, воздавая честь разрушению. В последнее время подобные сны приходили все чаще. Сердце, томимое тоской по дому, быстро билось в груди, болезненно врезаясь в ребра. И даже по утрам эта странная симптоматика оставалась при нем, не давая свободно вздохнуть. Здесь, в Элизии Эйдеса, его ничего не держало. Ничего, кроме светлых сапфировых глаз, которые, несмотря на свой видимый холод, тепло обещали помочь. Но никакого содействия Мидеймос не получил. Не было разговоров о захвате власти в Кремносе, как и разговоров в принципе. Принц Кремноса, как и прежде, проводил дни в своих покоях во дворце, которые ему услужливо выделили еще до того, как он стал гладиатором. Все было прежним, будто жизнь раба Колизея ему привиделась в реалистичном до жути кошмаре. Он изо дня в день бездумно пялился в окно, которое открывало вид на сторону, где далеко-далеко, за горизонтом, простирались его родные края. Покинуть Элизию, как и Эйдес в целом, Мидеймос не смел. Он еще не расплатился за свой выкуп, но и Фаенон не спешил что-то просить. Казалось, он по нелепой случайности исчез в тени дворца, стал неупокоенной душой, которую Никадор не посмел забрать себе в чужой стране, где его не почитали. — Кремносец! — двери в его покои разлетелись в разные стороны, впуская внутрь юный ураган полный энергии. Мидей поморщился, не ожидая визгливого крика в столь ранний час. Поспешно спрыгнув с широкого подоконника, он обернулся, чтобы осмотреть непрошенного гостя. — Оракул? — Брови удивленно взметнулись, одаривая скульптурное лицо принца Кремноса слегка глуповатым выражением. — А ты кого ожидал увидеть? — Юная девчушка широко улыбнулась и, подбежав к ошарашенному мужчине, схватила его за руку. — Мы видели знамение! Трибби прибыла, чтобы сообщить о добрых вестях, кремносец! Пылающие огнем волосы юного оракула растрепались и смешно торчали во все стороны, как бы невзначай намекая, что девчушка неслась к Мидею со всех ног, чтобы обрадовать не то пленника, не то гостя Золотого дворца Императора. Тога молочного цвета была слегка великовата и съехала с маленького плечика Трибби. Она тут же поправила ее и поморщилась, выражая недовольство своим неряшливым видом, — увидь подобное бывший оракул, ушедший на покой, без часовой нотации не обошлось бы. — Мы видели яркое сияние созвездия Разрушения. Твой Бог — Никадор —явно благословит тебя и одаривает удачей. Будь готов к действиям, принц Кремноса! — она весело улыбнулась в попытке подбодрить Мидея. — Звезды часто мерцают, — устало вздохнул мужчина и резко выдернул руку из захвата оракула. Он не хотел быть грубым с единственным человеком, если Трибби можно было считать таковой, с которым у Мидея были теплые отношения в золотой клетке. С двумя ее сестрами-оракулами бывший гладиатор был не знаком, но не потому что не хотел, а потому, что они были более ответственными провидицами и не являли себя миру без острой на то необходимости. — Хэй! — Девчушка недовольно сложила руки на груди и показательно надулась, объявляя о своей обиде на неверие ее словам. — Вообще-то я здесь оракул и мне лучше знать, просто ли мерцали звезды или Никадор дал знак! — Хорошо, великая предсказательница Эйдеса, я тебе верю, — непрошенный задорный смех сам вырвался из груди Мидеймоса, стоило ему только посмотреть на эти надутые губы и сведенные к переносице брови Трибби. Он пожалел, что под рукой не оказалось лавровых листов, чтобы зажевать внезапную смешинку, которая могла еще сильнее задеть провидицу. — Вообще-то я хотела позвать тебя прогуляться по внутреннему двору, — важно начала Трибби и, посмотрев исподлобья на кремносца, продолжила. — но вижу, что ты хочешь сидеть один в этой унылой комнате! — О, Оракул, простите мне мое непочтение, я признаю вину и умоляю Вас прогуляться со мной! — Низкий поклон в самые ноги и обворожительная улыбка. Должно было сработать. Мидей плохо изучил внутреннее убранство Золотого дворца, не говоря уж о просторном дворе. Все, что он знал о внутреннем дворике — это то, что там находились пруд, поля, посадки винограда и лес, где свободно обитали дикие животные и паслись домашние. Трибби была единственным его проводником по жилищу Императора, и упускать шанс поближе рассмотреть расположение дворца было бы глупо. Прогулка обещала быть долгой и познавательной, а самое главное —она могла помочь скоротать еще один бесполезный день в этой золотой клетке. *** В тени величественных колонн Гостилиевой курии, где свет мягко струился сквозь высокие окна, Фаенон сидел в окружении сенаторов, погруженных в бесконечные и не менее бесполезные дебаты. Его фигура, облаченная в роскошные тоги, излучала власть, но в его глазах читалась бездонная усталость. Он слушал, как их голоса сливаются в монотонный поток несуразной речи, словно шум беспокойного моря, унося его мысли далеко от зала, где проходило очередное заседание Сената. Сенаторы с серьезными лицами обсуждали каждую мелочь, предлагали законы и поправки, которые, казалось, не имели никакого значения для сердца Эйдеса. Император, погруженный в свои размышления, откровенно скучал, пытаясь хотя бы на периферии уловить, о чем шел очередной спор. — Если вы не можете прийти к единому мнению, то зачем вам я? — Пальцы, нервно постукивающие по столу, выдали его нетерпение. — Мне не нравится ни единое предложение, поставленное вами на обсуждение. Я предлагаю на сегодня закончить. — Но, Владыка! — воскликнул один из Патрициев, имея наглость перебить своего Императора. — Объявляю о проведении новых гладиаторских игр, — даже не обратив внимания на возмущения Сената, сообщил Фаенон и поднялся со своего стула. — На этом собрание Сената объявляется закрытым. Он явно не намеревался оставаться в курии дольше, чем предписывали правила, поэтому тут же направился к выходу, даже не прощаясь с недовольными Сенаторами. Фаенон уже видел, как волнение охватывает арену, как зрители затаивают дыхание в ожидании решающего удара. И это было то, что ему нужно: момент триумфа, который мог развеять скуку, окутавшую его так плотно, что ни о чем другом он думать уже и не смел. *** Солнце, растеряв последние блики, опустилось за зубчатые стены Акрополя, окрасив небо в багряные и фиолетовые тона, когда Фаенон вернулся в Золотой дворец. Тяжелый день, наполненный бесполезными интригами Сената, оставил свой отпечаток на его усталой осанке. Шепот сандалий по мраморному полу ощущался словно эхо отзвучавших в зале дебатов голосов. Его покои, огромные и роскошные, встретили оглушающей пустотой. Золото, отливающее мягким светом от множества свечей, казалось холодным и безжизненным. Высокие своды, украшенные фресками, изображающими битвы богов и триумфы героев, молчали, словно ожидая хозяина, который давно уже стал пленником своих обязанностей. Фаенон опустился в кресло из слоновой кости, чувствуя, как тяжесть дня давит на плечи. Но пустота покоев давила сильнее, чем усталость. В его сердце возникла тоска, подобная глухому гулу пустоты, оставшейся после грандиозного пира, и Император не придумал ничего лучше, чем навестить Мидеймоса, который, видимо, забыл о существовании Фаенона, совсем не напоминая о себе. Тихими шагами, мужчина, словно отчаянный вор, не спеша брел по коридорам собственного дома. Император задумчиво рассматривал позолоченные потолки, будто видел их впервые. В голове безудержным вихрем кружили мысли о том, с чего начать разговор. Он был бы рад сообщить о том, что заручился поддержкой Охемы в их непростой задаче по свержению прежнего Императора Кремноса, но был не уверен в том, что Мидеймоса такой расклад устроил бы, ведь доселе у двух империй были довольно натянутые отношения. Кремнос стоял на пороге войны с Охемой, и просить у нее помощь — равносильно тому, что сдаться во власть недружелюбной страны. Тем не менее, Фаенон хоть что-то пытался предпринять. С лёгким стуком повелитель Эйдеса отворил дверь, ведущую в покои кремносца. Внутри царила полумгла, разбавленная мягким светом кедровой свечи. Воздух был наполнен легким ароматом трав и мирры. В этом маленьком убежище, лишенном царской роскоши, процветала странно притягательная атмосфера безмятежности, так необходимая уставшей душе Императора. Фаенон осмотрелся вокруг, выискивая временного хозяина комнаты и, не найдя искомое, чуть было не вышел, если бы не заметил легкое шевеление в постели. Медленно, с грацией наемного убийцы, он приблизился к кровати. Его походка была тихой, почти бесшумной, как у кошки. Он остановился на расстоянии нескольких шагов, внимательно наблюдая. Тень от занавешенного окна падала на кровать, скрывая некоторые детали, но Фаенон смог рассмотреть изгиб тела под простынями, ритмичное подъемы грудной клетки — свидетельство неглубокого, но спокойного сна. — Мидеймос, — тихо позвал Император, будто боясь побеспокоить безмятежный сон принца. Его голос, едва слышный шепот ветра, скользнул по комнате и тут же смолк. Ответа не последовало. Тишина мягким покрывалом окутала пространство. Фаенон, почувствовав легкое беспокойство, склонился ниже, изучая спящего мужчину. Тот же, будто почувствовав приближение правителя Эйдеса, махнул рукой, и простыня соскользнула вслед за конечностью, открывая его поджарое тело. Мидеймос, не просыпаясь, лишь чуть приоткрыл губы, продолжая свой сладкий сон, в котором не было ни забот, ни тревог. Император, глядя на него, ощутил тепло в груди — эта невинность покоряла взор. Завороженный призрачным образом гладкой загорелой кожи Мидея, Фаенон нерешительно коснулся рукой выпирающих мышц пресса, затаив дыхание, двинулся вверх, и ладонь накрыла розовый сосок мужчины, слегка нажимая на него. Кремносец шумно выдохнул и подался грудью навстречу случайной ласке. Фаенон замер, обвороженный безмятежно спящим мужчиной. — Такой грубый, но чуткий, — пробормотал он, и ладонь повадилась скользить выше, едва прикасаясь к горячей коже. Пальцы утонули в шелке рассыпавшихся по подушке волос. Мягкие, но непослушные пряди ласкали пальцы, позволяя руке наслаждаться их отзывчивостью. Фаенон по-отечески погладил макушку Мидея и склонился над его лицом, полным спокойствия. Сухие губы коснулись потрескавшихся уст и тут же отпрянули. Что они себе позволяли? Вольный вершить такую наглость, рот Фаенона растянулся в улыбке. Было бесполезно отрицать: интерес к Мидеймосу рос непомерно быстро и небезосновательно. Его тело титана, напрягавшееся от безвинных ласк, прикрытые глаза цвета драгоценных камней, в радужке которых пульсировало жерло древнего вулкана, когда мужчина был зол; грозный голос, не приносящий со своим звучанием ни одного доброго слова и характер, подобный герою, коим сам Мидеймос себя не считал. Обворожительная совокупность черт, не дававшая Императору Эйдеса ни толики покоя с тех пор, как он впервые увидел этого человека в Колизее. Взор скользил по атлетичному телу, прослеживая путь татуировок. Он дошёл до пупка, от которого узкой дорожкой росли медно-рыжие волосы, прокладывая путь до лобка и ниже, до сладострастного пика, скрытого сбившейся простыней. Мидей, будто смущенный пристальным вниманием незваного гостя, громко вздохнул и резко перевернулся на постели, прихватывая с собой смятое покрывало. Рельефная спина, выпирающие острые лопатки, вычурно выступающий хребет, на котором можно было обвести каждый позвонок. «Желательно языком» — словил себя на мысли Фаенон, морщась собственной слабости. Ямки Венеры симметрично углублялись на пояснице Мидея, будто охраняя от будоражащего взгляда, но Императору было мало. Он нагло проложил путь взором ниже — на округлые ягодицы, сотворенные самим дьяволом, соблазняющие своей идеальностью. Фаенон стыдливо отвёл взгляд и отвернулся, проклиная себя за вечернюю скуку. Он шёл поговорить, но никак не любоваться телом гладиатора. Ему стоило уйти, как только он заметил, что Мидей спит. Ядовитое искушение отравляло пылающий образами разум. Все его естество рвало и метало от дикого, звереющего в груди и паху вожделения владеть и нагло брать, но он сопротивлялся. Отныне и впредь Фаенон более не рискнет поддаваться неприглядным прихотям. Его влажные от волнения ладони больше не посмеют коснуться принца Кремноса. Это все его низменная, не достойная внимания, жадность. И не более. Он просто хотел завладеть новой игрушкой без остатка. Никому не давать даже взглянуть на дар Никадора. Никогда и ничего он так не хотел в своей жизни, и оправдание этому было одно — просто Мидеймос открыто возражал и противостоял Императору, которому обычно все заглядывали в рот, как бы он безнравственно не поступал. Принц Кремноса колебал чувство безнаказанности Фаенона, а тот лишь больше заводился, стараясь не учудить ещё более странный поступок, обращая на себя суровый взгляд Мидея. Ему нужно было снять напряжение, будоражащее кровь. И у него на примете была отличная альтернатива кремнийскому принцу. Заботливый и умелый любовник, несмотря на свои ученые степени. Видимо, аккуратное и скрупулезное отношение к фолиантам научило сенатора нерасторопности и некой нежности. И Анаксагор прибежал бы по первому зову своего Императора, какие бы взаимоотношения у них не были на заседаниях. Но честно ли давать ученому очередной призрачный шанс? И справедливо ли пользоваться мужчиной, лишь бы утолить негу горячего желания? Фаенон абсолютно точно не желал действовать подобными методами. Ему стоило бы сосредоточиться на насущных делах государства, ведь оно всегда стояло для него во главе угла, но с появлением наглого Кремносца он начал принижать важность этих дел, проигрывая собственному бесчестному телу. Возмущенный собственной реакцией на обнаженное тело Мидеймоса, мужчина спешно покинул его покои и направился к себе, уже не пытаясь идти как можно тише. Все, чего он хотел — напиться вина и завалиться спать, позабыв о напряжении, возникшем в его теле. Ему нужно было как можно больше выпивки, чтобы забыть о бушующем в крови вожделении. Он хотел просто напиться и уснуть, позабыв о своей неприглядной слабости. — Дурная варварская привычка кремносцев спать в чем мать родила! — причитал себе под нос мужчина, морщась при всплывающих образах, что так и норовили напасть на распаленный ум Императора. *** Рассвет, ещё не смелый, лишь розовой дымкой касался мраморных стен Золотого дворца. Прокуратор, словно призрак из солнечного камня, скользнул в покои Мидея. Его голос, тихий, как шепот утреннего бриза, нарушил сон принца Кремноса: — Господин, солнце уже подняло свой золотой кубок, пора встретить его за завтраком… — он, боясь напугать своим присутствием спящего мужчину, легко коснулся его обнаженного плеча, которое тут же предостережительно напряглось. — Сады ожидают нас, благоухают розами и спелыми персиками. Мидей, окутанный ещё дремотой, медленно, как тяжёлый бархатный занавес, раскрыл глаза. Слуга, молчаливый и ловкий, словно тень, появился мгновенно, неся кувшин с прохладной водой и мягкое полотенце. Вода смыла остатки сна, а одежда императора, щедро предоставленная для принца, окутала его, словно облако пурпура и золота. Принц Кремноса не смог сдержать ухмылки — он никогда не видел Фаенона в подобной расцветке, а тот, как будто намеренно издеваясь, преподносил только оттенки его родных краев. Цвета крови и высоко блюдущего за посланниками Никадора солнца. Лениво, тяжело переставляя ноги, Мидей последовал за слугой, ещё полностью погруженный в мир полусна, где витали запахи дома и звуки родных голосов. Отголоски дворца, призрачное эхо, проникали сквозь туман его сознания. И вдруг за поворотом раздался резкий, пронзительный звон металла о металл, сопровождаемый криками и одобрительным улюлюкаеньем. Заинтересованный происходящим, Мидей остановил прокуратора и воровато осмотрелся. В маленьком дворике, окружённом кипарисами, разыгрывалась сцена утренней битвы. Фаенон, окружённый преторианцами, стоял безоружный, словно жертва, поднесенная к алтарю воинского искусства, но довольно усмехался, неспешно разминая обнаженные руки. Лучник, сосредоточенный на несложной задаче, вскинув деревянный лук, натянул тетиву, направив стрелу прямо в грудь Фаенона. Острие наконечника блеснуло в отражении глаз Мидея, которые неотрывно смотрели за происходящим. Сердце встревоженно сжалось. Он хотел выкрикнуть предостережение, выбежать из укрытия, перекрывая путь стремительному орудию, но в тот самый миг, когда стрела сорвалась с тетивы, Фаенон, с невероятной ловкостью, поймал её голыми руками, будто надоедливую мошку, что не несла в себе никакой опасности. Воздух пронзил взрыв восхищения от преторианцев. Прокуратор нежно, но настойчиво, поторопил Мидея. — Пойдёмте, принц. Завтрак ждёт нас в саду, за зелёным лабиринтом… Этот утренний спектакль, хоть и захватывающий, может подождать, — он явно был недоволен паясничеством своего господина, но не смел и слова сказать, боясь получить в награду ту самую «милость», которая ассоциировалась с их повелителем. Мужчина продолжил путь, оставляя за собой звон металла и шепот удивления. Ему удивительным образом не хотелось показываться на глаза правителю Элизии Эйдеса. Неловкость сковывала горло, обвязывая кадык саднящим ощущением. То был не стыд, но что-то невнятно напоминавшее его. Мидей просто не понимал, как ему стоит вести себя с Фаеноном, и на какие темы разглагольствовать. Старыми знакомыми мужчины явно не были, да и общих интересов принц не наблюдал. Ну, разве что болезненная страсть к боям, но, если правитель Эйдеса чаще был лишь наблюдателем, то принц Кремноса — непосредственным участником кровавых побоищ, и зачастую не по доброй воле. Неопределенность и вселяла в Мидея непонятное беспокойство. Он продолжал свой путь, размышляя о цели его вылазки в сад, в который прежде его не сопровождали завтракать. Неужели Фаенон таким образом решил дать возможность выбраться из четырех удушающих стен? Или же это политический манёвр, замаскированный под случайную встречу? Мидей не исключал никаких вариантов. Их общение было игрой без правил, и он понимал это, как никто другой. Он видел интриги и заговоры с детства, видел, как изменялись союзы и рушились империи, хоть и не жил во дворце, подле отца. В голове Мидея проносились различные варианты разговора с Фаеноном. Он представлял себе, как будет держаться с достоинством, как будет отвечать на любые вопросы четко и лаконично, но чувство неловкости не покидало его. Он понимал, что грань «деловых» партнеров несколько размылась в терме, ночь в которой была явно жарче, чем нагретый паром мрамор. Зелёный лабиринт приютил Мидея за своим плетением листьев и цветов, скрывая за собой богато накрытый стол, готовый радушно встретить утренних гостей. Он уселся на место по центру стола, игнорируя любые правила этикета «гостеприимной» страны. Звук шагов, глухой и ритмичный, постепенно приближался, поглощаемый гулом ветра, нагло прогуливающегося по лабиринту свежей зелени. Неловкость, сжимавшая горло Мидея, не проходила. Она была не похожа на обычный стыд, скорее на глубокое, неопределенное чувство неуверенности, приправленное щепоткой скрытого желания уколоть гостя. Он прекрасно понимал, что встреча с Фаеноном, правителем Эйдеса, может иметь непредсказуемые последствия. Их связь была слишком тонкой и непрочной, чтобы строить на ней какие-либо прогнозы. В памяти всплывали обрывки недавних воспоминаний. Мужчина прикрыл глаза рукой, стараясь не расхохотаться. Он продал себя, как придорожная шлюха, но не получил взамен ровным счетом ничего, кроме временного крова и, возможно, пустых обещаний. — Я рад, что ты в добром здравии духа, — слуга сломя голову подбежал к полуобнаженному гостю и протянул ему влажное полотенце, низко кланяясь и попутно бормоча приветствие. Звук шагов стих, и воцарилась неловкая тишина, прерываемая лишь шелестом листьев и пением невидимых птиц. Фаенон, высокий и статный, излучал властность, несмотря на тогу, скинутую с плеча, которая теперь болталась на бедрах, подобно несуразной юбке. Его лицо, обычно скрытое маской безразличия, сейчас было напряжено, губы сжаты в тонкую линию. Он кивнул слуге едва заметно и взял полотенце, протирая влажный от пота обнаженный торс. Его взгляд скользнул по кремносцу, остановившись на его янтарных глазах, что, не торопясь, изучали Императора, и Мидей почувствовал, как по коже пробежала волна холодка. Фаенон подошел ближе, его шаги были тихими, почти бесшумными. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, и Мидей мог разглядеть каждую линию его выточенного тела. Аромат его духов, терпкий и сладкий, смешивался с запахом сада, создавая странную, притягательную атмосферу. — Ты выглядишь… измученным, — наконец произнес Фаенон, его голос был низким, бархатным, но лишеннным любых эмоций, будто ему вовсе не было интересно вести праздные беседы. Мидей проглотил комок в горле. Ложь пришла слишком легко, но он не хотел обманывать Фаенона, хотя и не знал, почему. — Я не спал, — выпалил он первое, что пришло в голову, стараясь сделать голос ровным, спокойным. Фаенон наклонил голову, словно размышляя, но на деле прятал смех, сожалея, что при нем не было лавровых листьев, чтобы зажевать приступ хохота. Лжец из Мидеймоса был ужасный, и этот факт так сильно забавлял Императора, что ему безумно захотелось спросить что-нибудь провокационное, дабы услышать очередную очевидную отговорку. Но вместо этого он молча протянул руку, и Мидей удивленно взглянул на нее. Фаенон не прикасался к нему, не в попытке близости, нет. Мужчина вложил в руку принца небольшой свиток и сел за стол, подзывая будничным жестом слугу. — Что пишут в «Ежедневных деяниях»? — прокуратор, начавший на ходу кланяться, чуть не упал кубарем под ноги мужчин, но сумел устоять и запыхтел, вспоминая последние новости, что прочел в городе. — Сенат ждет возвращения претора Анаксагора, — пролебезил слуга, слащаво улыбаясь, словно знал, что эта новость умаслит Императора. — Меняла Аусиций, у которого хранились чужие деньги, похитил их и бежал из города, его преследовали и настигли… — Погода? — влез своим вопросом Мидеймос, торопясь отстраниться от тягостного потока информации. Ему хотелось поскорее спровадить неприятного прокуратора, чтобы поговорить с Фаеноном о чем-то более важном, например, о папирусе, свернутом в трубочку, что он все также бестолково держал в руках, опасаясь вскрывать при свидетелях. На самом деле, стыдно было признавать, но, живя в военном поселении, кремносцу в детстве больше нравилось драться и изучать ратное ремесло, мечтая о чине великого генерала Кремноса, нежели уроки матери по чистописанию и чтению, поэтому к своим зрелым годам мужчина не очень-то хорошо и читал. Зато военные родных краев обучили его ловко расшифровывать тайные послания нескольких стран, показали строения всех кодовых фраз и символов, которые Мидеймос в идеале помнил по сей день. — Обещаются дожди, но Вы и сам знаете, что сильно надеяться не стоит, — прокуратор, придавленный тяжелым взглядом Фаенона, клонился перед могуществом, почти падая в пыль у ног Императора. Лицо его, исказившись плохо скрываемым страхом, выдавало глубокое понимание того, что каждое неугодное слово, каждый жест перед Императором может решить судьбу. — Оставь нас, — кивнул Император и посмотрел на принца Кремноса, что нетерпеливо сжимал кулаки. — Но перед этим подай прохладную поску. Жажда ужасно мучает, — он быстро облизал губы, вызывая у Мидея усмешку. — Я…Я…Прошу меня простить, — его дыхание сбилось, как взбесившееся сердце перепела, он задыхался от напряжения, будто вытащил из груди тяжелый камень и не мог его опустить. — Сейчас же налью. Император, попытался ускорить слугу жестом власти и бросил взгляд на кремносца, на его сжатые кулаки, чувствуя напряжение между ними. Жажда сжигала его изнутри, язык липнул к небу, вынуждая громко сглотнуть. — Что это? — спросил Мидеймос, взмахивая свитком. — Открой и прочти. Надеюсь, читать ты обучен, — пробурчал недовольный голос. Император, всё ещё мучаемый жаждой, нервно постукивал пальцами по столу, набитому явствами. Поска, которую принёс слуга — прохладная, с лёгким ароматом мёда и горных трав — была испита нетерпеливым глотком, но не принесла ожидаемого успокоения. Кислый привкус на припухших губах назойливо намекал выпить еще, но Фаенон отставил бокал и прикрыл глаза будто в мольбе к желанной прохладе. Мидей, с лёгкой усмешкой наблюдавший за этой сценой, медленно развернул свиток, переливающийся на свету пергамент, словно зачарованный, приковал его взор. Свет, пробивающийся сквозь листву высоких деревьев, падал на лицо мужчины, подчёркивая резкие черты, освещая блеск умных, проницательных глаз, внимательно вчитывающихся в текст. Почерк Императора был каллиграфичен и витиеват, но Мидеймосу все равно пришлось напрячь глаза, чтобы разобрать слова, связующиеся в короткие предложения. — И? — Я лишь приглашаю тебя на гладиаторские бои в Колизее, — прошептал Император, его голос был почти неслышен. Он понимал, что это явно не то послание, которое желал видеть перед собой Мидеймос, но его искренне забавляла реакция принца Кремноса. Он был зол, да так, что еще чуть-чуть, и стол с не отведанными блюдами полетел бы, к заднице Никадора, в кусты кипариса. — После погребальных игр мы начнем действовать, обещаю. Мне нужно усыпить бдительность Еврипона праздностью своей страны. — К Никадору бдительность этого деспота! — рявкнул Мидеймос, отшвырнув серебряную вилку в сторону, где сидел, не обращая внимания на происходящее, прокуратор. Тот, погруженный в созерцание собственных ногтей, даже не вздрогнул. Слуга знал, когда стоит притвориться глухим, слепым и немым, чем и заслужил расположение своего господина. Император усмехнулся, наблюдая за этой сценой. Он прекрасно знал, что Мидеймос, будучи человеком действия, терпеть не мог сидеть сложа руки. Гладиаторские бои — всего лишь отвлекающий маневр, завлекающая приманка для Еврипона, который, как глупый петух, клюнет на блестящий фантик расслабления и развлечений. Правитель Кремноса уже давно похоронил своего сына, продолжая погружать свою империю в безумие и страх перед тиранией и глупостью принимаемых решений. — Мидеймос, — Император вновь поднял со стола хрустальный бокал с прохладительным напитком, медленно поворачивая его в руках, — ты слишком разгорячен. Еврипон — не просто деспот, он хитер, как лиса, и жесток, как волк. Прямой штурм приведёт к катастрофе. Нам нужна стратегия, а для этого — время. Гладиаторские бои — это лишь первый этап. Я пригласил нужных людей, с которыми обязательно познакомлю тебя после состязаний. Я обещал помочь, и я исполню свое обещание… Он встал, медленно прохаживаясь вдоль стола, его тога струилась в ногах, словно волны. — Представь, — продолжал он, его голос стал тише, интимнее. — Колизей, переполненный до отказа. Лучшие гладиаторы империи, смертельные поединки, ревущая толпа… Ты же никогда не видел погребальные игры с другой стороны? — Я принимаю приглашение, — хрипло заявил Мидей, пытаясь спрятать заинтересованность. Головой он понимал, что сейчас не время наслаждаться кровавыми боями, но сердце билось быстрее, стоило ему представить битву на песчаной арене. Да и что он мог поделать в подобной ситуации? Император хочет развлечений, остальные внимают. — Гладиаторское искусство пленяет умы, — хохотнул Фаенон и подозвал слугу. — Мы уходим. А ты насладись едой, которую приготовили специально для тебя. Трибби сказала, что тебе пришелся по вкусу сад, надеюсь, и наши яства ты оценишь. Мидей, потерявшись в собственных мыслях, лишь кивнул, едва заметно сглотнув. Предложение Императора было слишком заманчиво, чтобы его проигнорировать. Погребальные игры… В его воображении возникли образы: не просто кровавая бойня, а тщательно спланированное действо, спектакль, где каждая деталь, каждый удар, каждый стон — часть величественной трагедии. Он представлял себе аромат пота и крови, резкий запах сгоревшей древесины от факелов, ревущую толпу, визжащую от восторга и ужаса. И среди всего этого когда-то был он сам, одинокий гладиатор, брошенный в безжалостный водоворот смерти. Очнувшись от живописных картин в своей фантазии, словно стараясь удержать в своих руках ускользающее настоящее, Мидеймос вслед произнес: — Верни платок моей матери… Повелитель Эйдеса, уже почти скрывшийся в зеленых кустах лабиринта, остановился. Его лицо было бесстрастным, как камень. Он с легким удивлением посмотрел на Мидея через плечо, его губы изогнулись в усмешке, которая не оставляла места для надежды. — Ту ветхую тряпку? — произнес мужчина, вытирая капли пота со лба ладонью, и поморщился, как будто эта просьба была чем-то грязным, чем-то, что не стоило даже упоминания. — Боюсь, ее уже сожгли вместе с твоими остальными вещами. Эти слова звучали как приговор, и в них не было ни капли сожаления. Фаенон развернулся, его фигура растворилась в зелени, как тень, исчезающая в сумраке. Мидей чувствовал, как воспоминания о матери, о ее любимом платке, ускользали навсегда, оставляя лишь пустоту в чужой стране, которая ему неведомо чем, но нравилась и одновременно убивала. Ветер шептал среди деревьев, словно утешая его, но ни одно слово не могло вернуть то, что было потеряно. Кремносец закрыл глаза, пытаясь собрать свои мысли, но в его душе бушевала буря, намекая, что в этой жизни его ждет еще не одно разочарование. *** Солнце, раскалённое добела, как и всегда, лило свой яд на песок амфитеатра. Мидеймосу казалось, что золотой лик родился и умрет здесь, не давая жителям и шанса познать, что такое пушистые белые облака или хотя бы густые мрачные тучи. Воздух гудел, пропитанный потом, кровью и предвкушением смерти. Прокуратор Императора вновь вытащил мужчину из его пустых покоев, не давая и шанса на спокойное существование. Но в этот раз кремносец был искренне рад прогулке, а после и поездке на колеснице, ведь сейчас его проводили в пустое ложе Колизея, которое явно предназначалось для наблюдения за гладиаторскими боями. Мидей, в очередной раз облаченный в роскошные одежды Фаенона — пурпурную тунику, расшитую золотом и жемчугом, — чувствовал себя чужим, словно актером, играющим роль, которую до конца не понимал. Его забавляло желание Императора одевать, кормить и развлекать кремносца, будто свою личную куклу. Взгляд Мидея скользнул на арену сквозь колыхающие шёлковые занавеси. Там, под ослепительным светом, выстраивались гладиаторы — величественная, смертоносная симфония стали и мускулов. В центре, словно лев среди стаи волков, стоял Фаенон, которого Мидеймос вовсе не ожидал там узреть. Его движения были грациозны, взгляд — жгуч и уверен. Он поднял руку, приветствуя ревущую толпу, и стадион взорвался громоподобными аплодисментами. Даже принц Кремноса не мог отрицать великолепия этого момента и прильнул к выступу балкона, пытаясь выловить взгляд Императора, которого не видел уже вторую неделю. Его взгляд медленно обвел трибуны, утопающие в роскоши и блеске, а после пораженно вернулся к золоту песка, на котором все еще стоял Фаенон, окруженный бойцами. — Ой, мы опоздали на приветственную церемонию, — раздалось позади Мидея. Он резко отпрянул от мраморной поверхности и обернулся, удивленно осматриваясь. — Мы не одни, Трибби, не шуми, — укорила деву Триннона, приветливо кланяясь перед кремносцем. — Мы, Триннона, приветствуем принца Кремноса. — Мы, Трианна, рады встрече, господин Мидеймос, — поклонилась вторая оракул. — О, кремносец! — воскликнула Трибби и шагнула ему на встречу. — Могу я называть тебя Мидейчик? — хохотнула она и шутливо склонилась в поклоне, будто показывая, что они друзья. — Как тебе будет угодно, но только не кремносец, — закатил глаза Мидей и отвернулся от новоприбывшей троицы, попутно кланяясь юным девам Янусополиса, присягнувшим на верность Эйдесу. Вновь приковав взгляд к арене, принц Кремноса разочарованно вздохнул. Император уже скрылся в одной из дверей, видимо, решив не выступать сегодня. А как бы Мидеймосу хотелось посмотреть на бой с участием самого Императора. — Сейчас начнется первый бой! — радостно воскликнула Трибби, равняясь с принцем Кремноса. — Ой, это невозможно смотреть, — вторили друг другу оракулы и отошли подальше в тень, пряча взоры, полные сожаления. — Мы воздержимся от наблюдения! — Очень зря, — важно отметила девчушка и охнула. — Сегодня бестиарии будут драться против пяти львов! Огромных пяти кровожадных львов! — поддразнивала сестер Трибби, явно наслаждаясь выражением ужаса на лицах оракулов. — Вижу, вы приняли мое приглашение, — раздался голос Императора позади Мидеймоса. Было непонятно, кому адресованы эти слова, но кремносец в любом случае решил проигнорировать сладкие речи Фаенона, однако, не смог отказать себе в желании лицезреть правителя Эйдеса собственными глазами. Мидей отвернулся от слепящего солнца и посмотрел в тень ложа, выискивая говорившего. Теплые лучи омывали лицо Императора, высверливали в его чертах царственную резьбу, приковывая взор принца. Фаенон стоял в императорской ложе подобно бронзовому богу, возвышаясь над ревом толпы, над бушующим морем лиц и сверкающим водопадом плащей. Его взгляд, глубокий и проницательный, как бездонное ночное небо, скользил по Мидеймосу, будто выискивая что-то. Горделивый изгиб губ разомкнулся на мгновение, будто Фаенон хотел что-то сказать, но тут же плотно сомкнулся обратно. — Приветствуем Императора, — отточенным хором проскандировали Трибиос и тут же подошли к правителю. — Рад видеть великих оракулов в добром здравии, — ответил Император, искренне улыбаясь. — Будет ли сегодня пророчество для правителя Эйдеса, или звезды молчат, покрывая мраком мою судьбу? — Мы, девы Янусополиса, не видим предостережений над головой правителя Фаенона! — Как бы там ни было, я рад, что вы решили составить мне компанию на гладиаторских боях, хоть вам и неугодна жестокость и попусту пролитая кровь, — повелитель Эйдеса обошел провидиц и двинулся навстречу к Мидею, что молча наблюдал за диалогом посетителей ложи. — Мне стоит поцеловать твою руку, Император Эйдеса? — вместо приветствия съязвил Мидей, не понимающий, что от него хотят. — Хватит и одной искренней улыбки при виде меня, — парировал Фаенон, подходя к краю балкона. Император жадно осмотрел весь Колизей, стремительно бегая глазами по трибунам, полным жителей Элизии. Наконец, его взгляд остановился на ложе Сената, где среди достопочтенных сенаторов выделялся один молодой господин. Его лицо, освещённое мягким светом, казалось высеченным из белого мрамора. Фаенон, едва заметно кивнув, поднял руку в знаке приглашения, когда взгляды их встретились. Сенатор, чутко схватив жест, медленно встал и скрылся из ложа. Его движения были плавны и грациозны, как парение орла. Будто мгновение спустя, мужчина появился на императорском балконе, остановившись перед ожидавшим его правителем, и преклонил колено не в полном поклоне, а в легком приседе, выражающем уважение и близость. И тогда произошло то, что потрясло все существо Мидея, будто не пррисутствующего для остальных в тени императорской ложи. Сенатор не коснулся тыльной стороны руки Фаенона, как полагалось по этикету. Его ладонь нагло перевернула руку повелителя и поцелуй опустился выше, на изящное запястье, на чувствительную зону руки. Опаляющее дыхание касалось кожи, по которой яро расползались голубые дорожки вен. Губы мужчины легко прикоснулись, затем прижались сильнее, ощущая тепло императорской крови, ее быстрый ритм. Принц Кремноса удивленно понял — то был не просто поцелуй уважения, это был поцелуй почти интимный, такой близкий, что воздух сгустился вокруг двух людей от напряжения. С закрытыми глазами Сенатор ощущал каждое дрожание, каждое биение вены под своими губами, как если бы он прикоснулся к самому сердцу Императора. — Анаксагор, — возмущенно сказал Фаенон, показательно вырывая свою руку из плена губ претора. — Как давно вы вернулись в Элизию? — Мой Император, — оторвавшись от запястья, Анакса на мгновение задержал взгляд на лице правителя, ища ответ на подобный тон. Затем с легкой улыбкой он перевел взгляд на арену, где некоторые гладиаторы уже готовились к боям. — Как только закончил дела в Школе познавателей, так сразу явился на призыв своего повелителя. Кто бы мог подумать, что это будет лишь приглашение на гладиаторские игры? — Тебе неугодно мое приглашение? — немного разочарованно спросил Фаенон, отворачиваясь от Сенатора. — Принц Кремноса, имею честь представить тебе претора Сената Элизии и всего Эйдеса — Анаксагора. В том же миге взгляд Анаксы зацепился за незнакомую фигуру, за мужчину со строгими чертами лица, что испепелял взглядом гостя, наблюдая за привычным ученому и самому Императору спектаклем. Взор Мидея был застывшим, полным немой оценки интимного приветствия и замирания собственных мыслей, навсегда запечатлевших этот момент, который хотелось тут же забыть и отплеваться от привкуса пренебрежения на устах. — Кремносец? — ничуть не удивленно спросил Сенатор. — Я, Анаксагор, один из семи мудрецов Рощи муз, присягнувший на верность Императору Эйдеса, и основатель Школы познавателей. И сразу хочу обозначить: не вздумай звать меня Анаксой, плебей! Мидеймос от этой пылающей самодовольством речи закатил глаза и ответил в манере Анаксагора: — Я Мидеймос, принц Кремноса, гладиатор Элизии и принц-заложник Эйдеса, — он бы хотел рассказать о себе побольше, но понял, что не так уж и много у него титулов, чтобы меряться ими с претором Элизии. — Назовешь меня Мидеем, и мы сразимся вовсе не в битве умов! — Хах, понял, Мидей…- Анакса на секунду замолк, притворяясь, будто сглатывает слюну, — …мос. — Да тут представление поинтереснее, чем на арене! — расхохоталась Трибби, невзначай вставая между мужчинами. — Все же я предлагаю понаблюдать за боями, а не за словесными перепалками. У вас еще будет время посоревноваться в красноречии, господа. Оба замолчали, но продолжили перепалку молча — диалог взглядов, полный скрытой силы и предчувствия грядущей драмы. Анакса изучал Мидея, словно архитектор, изучающий созданную другим скульптуру, ловя каждое движение мышц, каждое изменение в его позе. В его глазах загорелся интерес, смешанный с оценкой и с каким-то молчаливым приговором, известным только ему одному. — Так значит кремносец, — обратился к Императору Анаксагор. Усмешка его была полна напускного веселья. — Очень экзотично. Фаенон ничего не ответил, будто догадываясь, что его слова никак не убедят Анаксу быть снисходительнее. — Ты навлечешь на Эйдес беду, держа его при себе, — прошипел преторий и двинулся в сторону Императора. — Я его не держу… — Но и не отпускаешь! — его рев и шанса не дал договорить Фаенону. Подобное поведение было недопустимо в обращении к правителю Эйдеса, но Мидеймос уже понял, что эти двое — не просто два государственных лица. Между ними явно что-то было, а, может быть, и есть. Эта мысль больно вонзилась в висок принца Кремноса, заставляя его поморщиться от собственных выводов. Неужели они любовники, что даже не пытаются скрыть свои отношения? С виду все так и было. — Он красив, — ни с того, ни с сего заявил Фаенон, приподнимая брови в снисходительном жесте. — С каких пор ты ценишь эстетичную сторону человека? Вообще-то, и Анакса был хорош собой. Это принц Кремноса приметил сразу, как только узрел Сенатора в его ложе, но рассматривать не решался, ведь во внешности ученого был один изъян, взгляд на который мог смутить мужчину. Его левый глаз был скрыт черной плотной повязкой, которую невозможно было не заметить даже из-за светлых прядей волос челки, что ниспадала на лоб претора. Однако здоровый глаз имел удивительно сложную расцветку, как будто художник, ваявший изображение Анаксы, не смог определиться с цветом, наиболее подходящим Сенатору, и смешал яркие цвета в надежде успокоить свою творческую душу. Радужка мужчины переливалась насыщенным серо-голубым оттенком и ближе к зрачку уходила в оттенок закатного зарева, притягивая взор на себя. — Разве тебе не нравится наблюдать, как чудовища кромсают друг друга и становятся героями в глазах людей? Не поэтому ли твоя милость — меч, высоко возведённый над жалкими головами? — воскликнул Анаксагор, пробуждая Мидея от морока своего образа. Принц Кремноса явно упустил суть диалога двоих мужчин и сейчас совершенно не понимал, о чем идет речь. — Не думай, что хорошо знаешь меня и мои мотивы, Анаксагор, — он взял листок лавра и положил в рот. — Мне просто нравится раздражать Сенат, — Фаенон насмешливо закатил глаза и махнул рукой, будто приказывая замолчать. — Ты говоришь это Сенатору, Мой повелитель. Если долго бить улей, осы непременно взбесятся! — Я тебя не бил, но вот незадача — передо мной взбесившаяся оса! Разговор окончен и, надеюсь, никогда не начнется вновь, — Император Эйдеса незамедлительно покинул ложу, и на всех наблюдателей опустилась неловкая тишина. — Давайте все выдохнем и сделаем вид, что ничего не слышали, — предложила Трибби невольным свидетелям происходящего. Сестры тут же кивнули в знак согласия. Мидеймос же просто перевел взгляд на арену, надеясь, что его обойдут новые нелестные речи Анаксагора. — Смотри внимательно, принц Кремноса, — кивнул претор и подошел поближе. — Сейчас начнется то, после чего Сенат не оставит в покое Фаенона… — Анаксагор сжал кулаки. Гнев, кипящий внутри него, был не столько на Фаенона, сколько на себя самого. Он потерял самообладание и наговорил лишнего Императору. *** Тишина, предшествующая буре, повисла над многотысячной толпой, затаившей дыхание. Затем раздался глухой, земляной гул — это открылись ворота. Из глубины теней, словно выкованный из самого мрака, вышел он — Фаенон. Не в белой тоге императора, а в грубом, но изысканном коротком хитоне, обтягивающем его мускулистое тело. Его голова была украшена не лавровым венком, а железной каской, блестящей под солнечными лучами, словно зеркало смерти. В руке он держал гладиус — меч, столь же смертоносный, сколь и изысканно сделанный. Вместо императорского приветствия прозвучал топот его сандалий по песку. Каждый шаг отдавался в сердцах зрителей, будто предвещая неизбежное. Фаенон остановился в центре арены, выпрямился во весь рост, и лицо его, освещенное солнцем, стало видимо для всех. Не гордость царя играла в его глазах, а спокойная решимость воина, принявшего свою судьбу. Он не поклонился толпе, он взглянул на нее, пронзительно и холодно, словно призывая болеть не за него. И вот во вторых воротах появились его противники — два гладиатора, натренированные убийцы с блеском крови в глазах и железными клинками в руках. Один — неуклюжий ретярий с сетью и трезубцем, высокий и широкоплечий, известный своим мастерством и жестокостью. Его имя звучало как гром среди ясного неба — Кассий. Другой — быстрый и ловкий мурмайллон с коротким мечом и большим щитом. Тиберий — словно дикий зверь, которого невозможно поймать, чьи движения были грациозны, как танец, но смертоносны, как укус змеи. Они вышли как на охоту, пытаясь увидеть слабину в стоящем перед ними Императоре, ставшем простым гладиатором. Сигнал к началу битвы прозвучал, как гремящий гром, и в воздухе повисла напряженная тишина. Взоры зрителей, полные ожидания, устремились на арену. Фаенон, не теряя ни мгновения, бросился вперёд, его сердце стучало в унисон с ритмом битвы. Он атаковал Кассия, его меч свистел в воздухе, оставляя за собой следы света. Но Кассий, опытный и хладнокровный, парировал удар, и их орудия встретились с оглушительным звоном, как два молота, бьющих по наковальне. Ретярий тут же отпрыгнул и вновь напал, пытаясь опутать Императора сетью. Правитель движениями быстрыми и точными попытался увернуться от ловли. Тиберий, воспользовавшись моментом, метнулся в сторону Фаенона, его движения были стремительны и точны. Он атаковал с фланга, как хищник, нацелившийся на свою жертву. Повелитель Эйдеса, почувствовав приближение опасности, увернулся, и почувствовал, как собственное сердце наполнилось адреналином. Он развернулся, и его меч вновь взмыл в воздух, отражая солнечный свет, как солнечный зайчик, играющий на поверхности воды. Битва продолжалась, как вихрь закручивая вокруг себя пыль и гнев. Фаенон, окруженный двумя противниками, проявлял невероятную ловкость. Он прыгал, крутился, как танцор, и в то же время был хладнокровен, как охотник, выслеживающий свою добычу. Каждый его удар был точен, каждый его шаг — продуман. Кассий и Тиберий, осознавая силу своего противника, начали действовать слаженно, как два звена одной цепи. Они атаковали одновременно, создавая смертоносный хоровод из ударов. Но Фаенон, не поддаваясь панике, использовал свою скорость и интуицию. Он увернулся от удара Кассия и в тот же миг провел свой меч по боку Тиберия, оставляя на его броне след, как знак, что он не сдается. На мраморном балконе, высеченном из камня цвета слоновой кости, Мидей вцепился в перила, пальцы побелели. Его лицо, искаженное ужасом и нескрываемым сомнением, отражало мерцание дальних огней амфитеатра. — Это же показной бой? — прошептал он, наблюдая за бойней. Голос его сорвался, словно струна старой лиры. Ответ прозвучал спокойно, холодно, как свист ветра над безжизненной пустыней: — Наш император любит испытывать судьбу. Фортуна улыбается храбрым. Это его девиз, — в словах Анаксагора умело скрывалось беспокойство, которое он не желал показывать никому, даже самому себе. И в этом спокойном голосе звучало что-то еще: горькая истина. — Если он умрет здесь… всем гладиаторам даруют свободу и немного золота на жизнь. — Не смей сдохнуть, Император Эйдеса, ради того, чтобы прокормить семьи гладиаторов! Ты нужен мне живым, — прокричал Мидей, удивленный услышанным заявлением Сенатора. И вот, когда казалось, что силы противников равны, Фаенон, услышав из толпы криков лишь один знакомый возглас, собрал всю свою волю, как последний луч света перед закатом. Он бросился в атаку, его меч сверкал, как молния, и, сразив одного гладиатора, он обернулся к другому. Кассий пал, как древнее дерево, срубленное одним мощным ударом. Тиберий, увидев падение своего товарища, пришёл в ярость, но правитель, полный решимости, встретил его с неимоверной силой. Мурмайллон набросился на мужчину, окружив Фаенона своим щитом. Но он не учёл быстроту и силу императора. Император выбил щит ударом ноги, и затем быстрым движением своей руки пронзил гладиатора гладиусом. Гладиатор рухнул без шума, подобно срубленному дереву. Арена замерла, а затем взорвалась бурей аплодисментов. Повелитель Эйдеса, стоя над телами своих побежденных противников, по лицу которого стекали капли пота и крови, был непобедим. Он не был просто императором — он был гладиатором, достойным своей власти, своей короны, и своей славы. — Я исполнил очередное твое желание, принц Кремноса? — во что есть мочи прокричал Фаенон, обернувшись к императорской ложе. — Это было не желание! — возразил Мидеймос и отвернулся от образа гладиатора, стоявшего на песке. Люди безумно скандировали имя императора, вскакивали со своих мест и кидались хлебом, что любезно предоставил им Колизей. Находиться в водовороте ора и криков было больше невозможно. От радости жителей Элизии закладывало уши, а сердце, что упало куда-то в желудок от увиденной бойни, все никак не желало вернуться на законное место. — Вечером будет пир. Думаю, Фаенон хотел бы тебя пригласить, но занят своим купанием в славе и почитании, — равнодушно сказал ученый и замолчал, словно ждал ответа. — Прокуратор Его Величества все равно затащит меня туда, даже если я откажусь, — зачем-то поделился Мидеймос с Анаксагором. — Славно, надеюсь там с тобой переговорить наедине, — больше Анакса ничего не сказал и позволил кремносцу покинуть помещение. Мидей не знал, куда ему податься. То ли выйти за пределы Колизея и ждать Фаенона, то ли найти слугу и отправиться обратно в Золотой дворец. Он в принципе сейчас чувствовал себя наиболее чужим в этой атмосфере. Ему было куда более привычно покидать амфитеатр с выжившими гладиаторами, которых собирал в кучу Ланиста и грузил в обрешеченную телегу, увозя обратно в гладиаторскую школу для дальнейших тренировок. Свободно прогуливаться по Колизею было ново и слегка пугающе. Хотя, признаться честно, ему абсолютно все было ново и пугающе… *** Арена молчала, стихли последние стоны, улеглась пыль, окрашенная кровью и потом. Фаенон тяжело выдохнул, лицо его, изборожденное потом и едва заметными царапинами, сияло не победой, а облегчением. Воздух, насыщенный запахом железа и смерти, казался ему сладким — он выжил. Он победил в очередной раз. Выйдя с арены через огромные распахнутые ворота, Император поднялся к своей ложе, но недалеко от прохода, ведущего к балкону, среди теней и шепота слуг, он увидел его — Мидеймоса. Тот стоял, что-то обдумывая. Фаенон сделал несколько шагов, словно выходя из тяжелого, кровью пропитанного сна и прижал к себе принца Кремноса, совершенно не думая о том, что их кто-то может увидеть. Его объятия были нежны, как шепот летнего ветра в поле пшеницы. Они несли в себе не грубую силу императора, а трепетную заботу и любовь, вовсе ему не свойственную. Фаенон прижал Мидеймоса к себе, чувствуя биение его сердца, быстрое, как удары молота по наковальне. — Переживал за меня? — ­прошептал правитель Эйдеса, голос его, грубый от напряжения боя, теперь звучал мягко, словно колыбельная. Мидеймос, разомкнув губы, выдохнул имя Императора, и в этом имени слышалась горькая сладость напускного возмущения и толика волнения, которую кремносец попытался скрыть за кряхтением. — Выпусти меня, — он несильно дернулся и упер руки в грудь Фаенона. Император Эйдеса, почувствовав сопротивление тела Мидеймоса, отстранился немного, взяв чужое лицо в свои руки. Его взгляд был полон нежности и смешливых искр, будто намекающих, что принцу Кремноса не удалось скрыть свои переживания ни на толику. — Пойдем отсюда, — довольный реакцией Мидея, сказал Фаенон и отпустил его, направляясь к выходу. — Ты не станешь прощаться со своими гостями? — Мы еще сегодня встретимся с ними. Не переживай…