Звезды молчат

Еще какое-то время Сынмин сидит в кровати. Голова немного побаливает, но он не обращает на это никакого внимания. Его заботит только одно: Чонин буквально его спас. Не то чтобы Сынмину были достоверно известны последствия алкогольной интоксикации, но он наверняка мог сказать, что сам бы не справился. Сейчас, после капельницы, он хотя бы мог ровно стоять на ногах, не чувствуя при этом слабости. А что еще его волновало, так это то, что Чонин спал с ним в одной кровати, и Ким ненароком приполз ближе во сне и заобнимал, как любимую плюшевую игрушку. Может быть из-за этого младший так быстро убежал?.. Ведь он не отличался любовью к объятьям или любому другому физическому контакту. Но... Сынмин достаточно отчетливо мог вспомнить, как во сне Чонин держал его за руку. Просто коснулся его ладони. Переплел их пальцы. Он помнил это и был уверен, что это произошло вовсе не в придуманном сновидении.

***

За все время дороги домой Чонин на полном сертезе успел накрутить себя и стать уверенным, что наказание ждало его на пороге дома. Мысль о том, что ему придется раскаяться и признаться во всем, вселяла что-то крайне близкое к ужасу. Но все оказалось совершенно не так. Дома было пусто. И лишь взглянув на дату, он понял, что мама и бабушка просто ушли на курс химиотерапии. Юноша мигом кидается в комнату, ведь уже полдень, а он все так же без дозы инсулина. Оттого вялость и головокружение. Тошнит немного и земля под ногами ощущается слабо, будто он ходит в невесомости. Нужно что-то поесть, но встать с кровати невозможно. Ян с трудом вспоминает, что в тумбе у него припрятана такая себе заначка на черный день, вроде этого. Быстро переклонившись и опустив руку к шухладам, парень нащупал на дне шоколадный батончик. Да, такого ему нельзя: сахар был его злейшим врагом, что кочевал в крови не в нужной норме и норовил убить его каждый момент жизни, но Чонин отчаянно старался найти золотую середину. И прямо сейчас он все равно понимал, что маленький кусочек шоколада поможет прийти в себя и не отключиться, когда рядом нет никого, кто мог бы помочь, ведь возьми он в руки иглу, когда перед глазами мир превращается в море, шатающееся во взгляде и плывущее под слабыми ногами — ничего не получится. Зубами немощно отламывая один темный квадратик, Ян откидывает голову на подушку, а ноги, толком не сняв обуви, закидывает на заднюю спинку кровати так, чтобы они были выше туловища, так как это поможет поднять давление. Тошнит запредельно; кажется, что съеденный шоколад сейчас так вовсе выйдет обратно. Но юноша терпит, заставлет себя дышать ровно. Считая секунды в голове, скейтер вскоре ловит себя на мысли, что все улучшается. Минуты тянутся часами, но Чонин знает: все всегда проходит. Он не спешит вставать, чтобы поесть полноценно, ведь уверен, что артериальное давление упало солидно, сыграв с ним злую шутку, и, кажется, проигнорировав трюк с ногами. Он руку кладет на грудь, чувствуя, как размеренно бьется сердце. Кажется, оно в порядке. Вчера определенно был плохой день, и да, Чонин в этом уверен. Он размышляет об этом, пока лениво прожевывает завтрак, отдаленно чувствуя его вкус и воспринимая все пенопластом на языке. Взгляд невольно падает на овальные часы неподалеку от окна; наверное, его еду справедливо назвать уже обедом... В общем, разница небольшая, главное, что он успел и все не закончилось плачевно. Ие самые часы тихо тикают, Ян снова начинает мысленно считать секунды. Он все еще себя чувствует неважно, потому надеется провести весь оставшийся день в постели, ничего толком не делая. Мама должна вернуться около четырех. Он, отодвигая тарелку, оглядывается, вдруг подмечая слой пыли на полу, всякие крошки, да и отсутствие общей чистой красоты, этой атмосферы после уборки, что в глаза бросается как только входишь. Это сподвигает поставить цель в виде уборки, пока никого нет, как нет и шума, лишнрх голосов и рамок, в которые, на самом деле, Чонин сам время от времени себя загонял. И уборка была его терапией. Его личной терапией. День лениво плывет часами сквозь его тело, а Ян успевает с музыкой в наушниках пропылесосить, приготовить еще немного еды, принять душ после всего. Он редко осматривается на телефон, не пропуская ту или иную композицию в плейлисте, и, наверное, именно поэтому не замечает вовремя, как в непрочитанных зависает сообщение: Ким Сынмо ;) "Спасибо еще раз.." Чонин улыбается вяло, но искренне. Вряд ли они увидятся сегодня еще, но эта мысль не вызывает разочарования. Не то чтобы скейтер не хотел видеть старшего, просто, будто-бы, им обоим нужен был хороший отдых после странного и несколько опасного приключения. А Сынмин не ждет, когда младший ему ответит. Наверное, ответ на его сообщение это толком и не что-то обязательно. Вместо этого он быстро нажимает в настройках: сохранить контакт. Просто скейтбордист подумал, что заводское Чониново "Ян Чонин" уж слишком серьезно для них, как для глупых. Да, Сынмин называл их именно так. Впрочем, он успевает задуматься о том, что звание глупого в их дуэте заслуживал только и только он сам, да пальцы работали быстрее полузатуманенной головы, так что контакт уже был сохранен. Выбора у Чонина нет. Он тоже становился глупым. Мило-глупым; тем, кто всегда заставляет улыбаться. Сквозь боль и слезы. Сквозь страх и понимание, что наказание уже не за горами. Но на самом деле идея, как подписать Чонина в телефоне, пришла далеко не сразу. Хотелось написать что-то нежное и смешное, но вдруг тот увидит — и Сынмин засмущался сам себя. Будет неловко. "Звездный мальчик" — так изначально хотел подписать его Ким, но все же конечным вариантом, который теперь висел закрепленным чатом стало "Звездный лис". Спустя несколько минут раздумий и сохранений Сынмин только и заметил, что на самом деле Чонин действительно ответил: Звездный лис 14:01 Да на самом деле не стоит благодарить. Я же не мог вот так взять и оставить тебя там

Я

14:05

Ну тогда хорошо:)

Чонин на это улыбнулся немного грустно. Почему-то она им завладела. Грусть. Он почувствовал, как ее лапища расползаются по телу и сознанию. Но причины на то особо не было... Не было ведь, да? Парень завершает уборку уже без музыки. Настроение пропало окончательно и он потерял некую связь с реальностью. Хотелось лечь в кровать и остаться там на несколько добрых часов. Или суток. Да, суток, так лучше. Без шума и суетоивости. Без чужих голосов и гула машин с улицы. Возможно, это сейчас пройдет, нужна всего лишь короткая минута, и он снова будет улыбаться Сынминовым сообщениям, но ощущение было до боли... странным. Непривычно странным, пугающе опустошающим. Наверняка дело было в том, что относительно скоро должна была вернуться мама. Ну, а с ней и бабушка. В это то и вся проблема. Юноша помнил, как ждал маминого возвращения с работы: сейчас казалось это было так давно, будто каждый раз происходило во сне. На деле времени, измеримом в годах, минуло не так-то и много. Но оно все же прошло. Оно стало прошлым. А сейчас Ёнмин вернется с историей об очередной бабушкиной истерике. Ведь Чонину было жаль ее. Жаль свою мать, которая трудится на работе не покладая рук, работая секретарем в фирме бытовой техники, а после ей еще приходится слушать вопли сумасшедшей. Иногда он чувствовал себя ужасным эгоистом. И это прослеживалось во многих ситуациях, действительно часто и, возможно, непростительно часто. Самой обширной из них была та же бабушка: ему совершенно не было ее жаль. Он мог уверенно сказать, что ему плевать. Не побоялся бы, наверное, сказать это ей самой в лицо. Часто он делился этим с мамой, добавляя: "мам, карма существует и это именно она". Но в ответ женщина лишь смотрела на сына укоризненным взглядом, вместе с этим томно вздыхая. Вряд ли кто-то бы осмелился утверждать, что она с ним не соглашалась. Ведь, судя по всему, Чонин был прав как никогда.

***

Он хотел бы соврать, но не выходило: грусть словно приросла к нему корнями дуба — ее не выгрызти даже зубами. Похоронить ее никак, и срезать тоже. Приходится лишь медленно умирать в вырезанной ею труне. Ким Сынмо ;) "Эй, ты как там?" Чонин видит сообщение сразу, как только загорается экран телефона. Ему не хочется сейчас отвечать, да и двигаться толком, но что-то в груди приказывает протянуть руку к телефону на тумбе. Звездный лис 19:44 Ну такое..

Я

19:44

Что случилось??

Звездный лис 19:44 Понятия не умею Просто грустно почему-то Звездный лис 19:44 Хотя весомой причины нет Пустяки просто Сынмин бьет пальчиком по верхней панели телефона, губу закусывает и думает.

Я

19:45

Хочешь спою что-нибудь??

И как бы грустно не было на душе — Чонин все равно улыбнулся. Это было так бессмысленно и странно: Сынмин всегда неведомой силой заставлял его улыбаться. Будь-то радостно, будь-то грустно, а может, и безнадежно, но улыбаться. Это делало его не таким, какими были все остальные в том далеком прошлом.

Я

19:45

Назови свою любимую

песню и я ее тебе спою

Звездный лис 19:45 У меня ее нет.. Даже не знаю, может мне просто стоит поспать?

Я

19:45

А ты уснешь?

Звездный лис 19:46 Вряд ли Ведь грусть всегда мешала ему засыпать. В такие случаи, сколько бы не было ему лет, он шел к матери. Она всегда беспокоилась и спрашивала, почему же так случилось. Однако Чонин перестал к ней приходить. Заперся в своей комнате, завесил шторы, закрыл дверь и стал тихим, как неприступая гавань необитаемого острова. Таким же запертым, отдаленным от людей было и его сознание. И вот так на протяжении двух лет. И на то не было причины. Он просто... просто больше не хотел, чтобы Ёнмин переживала. Ведь он справится со всем сам.

Я

19:47

И что поднимет

тебе настроение?

"Ты" — Чонин усмехнулся своим мыслями, но, разумеется, писать этого не стал. Звездный лис 19:47 Честно, я даже сам не знаю.. Прочитав сообщение, Сынмин тут же выходит из сети. Чонин, по правде, не сильно и расстраивается. Ведь куда уже сильнее, когда и так на душе каменная глыба да толстый слой арктического льда. Он был холодным, был замершим, как жизненный цикл впавших в спячку старых деревьев. Мельком проскальзнув на кухню, парень даже не включает свет. Находит в холодильнике яблоко и быстро нарезает дольками, складывая на тарелку. За окном постепенно темнело, время медленно приближалось к августу, что значило один простой факт: теперь ночь будет намного длиннее дня.

***

Он смотрит на часы, стоящие на столе, считает минуты в голове, и наблюдает за стрелкой, которая плывет по кругу. Он жует яблоко медленно, ему банально лень делать даже это. Мама уснула после тяжелого дня. Бабушка, наверное, тоже. И вдруг, совсем не свойственно для мертвой мерцающей тишины, скейтер слышит отчетливый удар по окну. Маленький такой, еле заметный. Будто... будто в стекло бросили ириску. Ян хмурится, встает, похрамывая на ноге, потому что залежал, и глядит в синеву окна. Почти сразу он различает в нем улыбчивое лицо: сквозь летнюю темень заката оно все равно светится. Чонин окно открывает, на подоконник локти ставит и подпирает подбородок ладонями, не спеша говорить. Он чувствует, как губы растянулись в улыбке, ведь как иначе могло быть? С Сынмином иначе просто никак. — Ну, если ты не рад и хочешь погрустить в одиночестве, то я могу уйти, — Ким пожимает плечами, глядя в уставшее улыбчивое лицо. — Нет, не уходи, — мотает младший головой. — Но, кажется, я просил тебя отдыхать. Сынмин губы в тонкую полоску поджимает и смотрит в ответ молча, нервно стукая ногой по им же протоптанной дорожке. А Чонин лишь вздыхает: — Залезай давай, через дверь впускать не буду. Ким почти подпрыгнул на месте от радости, тут же с разбегу залезая на окно, хотя слабость в теле все еще была ощутима. Чонин ему руку подает и затягивает в помещение, прикрывая окно и убеждаясь, что он тихой проделки никто не проснулся. — Кстати, это... — Ким касается края кофты, что была на нем. — Она твоя, я забыл вернуть. — Да оставь себе, — отказывает Чонин, махнув рукой. — У меня их пруд пруди. Парень прыгает на кровать, тут же похлопывая место рядом с собой, куда и усаживается Ким. Он какой-то миг смотрит в лицо другу и лишь после незамысловато спрашивает: — Ну так что случилось? — Нет, правда, ничего, — Ян поднимает брови, смотря в пол. — Может быть, я просто устал немного. — Можешь спать, я поохраняю твой сон. Чонин смотрит на него из-под прикрытых век, вяло усмехаясь. Он всегда трудно засыпал, но что-то подсказывало, что будь рядом гитарист, он бы уснул как младенец. Но, все же, проверять это пока что никто не собирался. — Расскажи мне что-то, — просит младший шепотом. — Только тихо, мама и бабушка спят. — О, так с тобой живет твоя бабушка? — Сынмин удивленно хлопает ресницами. — Завидую... я своих вообще не знаю. У папы мама умерла еще до моего рождения, а мама от родителей ушла. — Не уверен, что ты много теряешь. Я бы многое отдал, чтобы ее не знать. На эту фразу Сынмин реагирует непонятно: он голову резко к Чонину поворачивает и в глаза смотрит долго-долго, пытаясь разглядеть в них причину сказанного. — Я не расскажу, — тот осекает на вздохе. — Я не прошу, — старший губы растягивает в подобии улыбки, будто сглаживая углы неловко застывшей паузы. — Знаю, что ты не станешь. Чонин удивлялся этому парню каждый день: он никогда не настаивал на том, чтобы Ян рассказал о себе побольше. Он не просил быть с ним максимально честным, не просил поведать все тайны своей жизни. Он просто ждал. Ждал даже когда понимал, что его ожидание ни к чему не приведет. — Но вообще... — он вспоминает просьбу младшего. — Что именно ты хочешь услышать? — Не знаю, расскажи о том, как познакомился с Громилой. — О! Я люблю эту историю, — Сынмина тихо хихикнул, закидывая голову и созерцая белый потолок. — Мы тогда в восьмом были, получается. Тогда, вроде бы, он и получил кличку "Громила", и все вмиг забыли его имя. На самом деле, я даже не понимаю откуда она взялась, если он не шкаф и не амбал, просто парень с хорошим телом. — Потому что он грозный, — вдруг неосознанно перебивает его юноша. Ким на него с вопросом уставился, а тот задумчиво закончил: — Он всегда ходит угрюмым и мрачным, да и когда спорит с кем-то, то всегда гримит. От того и "Громила". — Я об этом не знал, — признается мимолетом. — Видимо, я правда мало чего знаю. Но, если коротко, то он вытащил меня из передряги. Там одни перекаченные к девочке прицепились, а я разбираться полез. В итоге она смогла убежать, а они переключились на меня. Тогда Громила героически появился и спас меня, — Сынмин пафосно надувает губы и смеется, даже пусть тогда, несколько лет назад смешно ему не было. — Да, точно, вас еще всех четверых к директору заперли. — Было дело... А потом, — он задумчиво чешет затылок. — Мы просто сдружились. Нашли немного общих интересов, особенно скейтбординг и все это... Так что можно считать я был одним из первых, кто стал частью шайки Громилы. — Мне не нравится, когда говорят, что Громила плохой человек, — помолчав немного, Ян внезапно признается. — Он просто выглядит угрюмо, вот и все. Но это... это же просто его лицо! Не люблю, когда другие ребята или учителя говорят о нем плохо просто потому что он... такой. — На самом деле, он действительно не плохой. Он веселый, верный, честный. Может прижать тебя к стене за то, что ты бабки не вернул, но это я просто заигрался, — гитарист посмеивается с самого себя, вспоминая не столь давнюю ситуацию. — Мне кажется, чтобы там ни было, он никогда не уйдет, не предупредив или не назвав причины. Разговор о простом, о чем-то из жизни затянулся на какое-то время. Чонин тоже поведал несколько историй, которыми достоверно показал: он такой же человек, пусть прячется за холодной маской изо льда и странных молчаливых заморочек. То в речку упал с пирса, то змею в лесу нашел и убежал с криками, то папа наругал, когда нашел у него под столом обертки от шоколадных конфет. Тогда Чонин, будучи совсем малышом, обиделся на отца и плакал ночью, но теперь он понимает, как сильно тот испугался и почему наругал. Ведь юноша родился с болезнью и всегда пугал родителей подробным. Не нарочно. Просто так выходило. Чонин часто вспоминал отца, но не мог сказать, что скучает. Он отпустил — старший Ян бы им гордился. Теперь он вспоминает его только как о части прошлого, которая преподнесла ему много жизненных уроков. Его отец был умным и мудрым человеком, и юноша надеялся, что он сможет хоть немного, но научиться этой мудрости за жизнь.

***

"Десять часов, Мин, тебе пора" — прозвучала фраза Чонина после минутной тишины. Ким лишь коротко кивнул. Он очень хотел обнять младшего на прощание, но, наверное, это не в их традициях. Они касаются друг друга раз в сто лет и то, скорее случайно. Да только Сынмин никогда не забудет, как взял Чонинову руку в свою: она была вся в пластырях и мелких ранах, когда тот упал со скейта. Ян толком не пытался ее забрать, не предпринимал попыток отстраниться. Просто наблюдал, как старший большим пальцем водит по его ладони и ждал, когда он отпустит. Он не хотел, чтобы Сынмин отпускал. Но это было лишь мимолетное мгновение. Сейчас же он уходит домой, ведь до самого поздна сидеть тоже не лучшая идея. Душу греет мысль: он всегда может вернуться в здание, которое не должно было быть его домом, но почему-то ощущалось оно именно так. Возможно... возможно просто Чонин стал ему домом. Младший закрывает за ним окно, пока Сынмин оглядывается и через плечо кидает короткий взгляд, кивая на прощание. И все будто встало на свои места. Больше грусть не ощущалась даже в кончиках пальцев. Сынмин растворил ее сахаром в чае. Сынмин все в нем исправит.

***

— Ты не должен на это вестись, — скептически пожимает плечами Ян, пытаясь прикрутить к своему скейту колесо. Оно отвалилось буквально час назад, а за это время Сынмин успел сбегать домой за отверткой. Его родители вернулись, а с ними и временное ограничение и комендантский час. Потому Ким старался проводить с Чонином больше времени с утра. Он приходил к нему домой, незаметно становясь под окном и терпеливо ожидая, когда его друг поест и выйдет. Они приходили и к компании Громилы, чтобы поздороваться и немного посидеть, да поговорить. Громила за все это время ни разу не ввсказался по поводу того, что Сынмин будто перекачивал от них к Яну. Наверное, он понимал, что это просто этап жизни. Очередной и далеко не последний. Все произошло так плавно и природно, что скейтер, кажется, не обратил на это и внимания. Всегда одни друзья заменяют других, и так снова и снова. Ничего плохого парень в этом не видел... — Но я думаю оно не врет! — улыбаясь до самых ушей все равно настаивает старший. А разговор начался из-за видео, которое случайно попалось ему в ленте. "Это предсказание!" — гласило название и любезно сообщило Сынмину, что его ждет темноволосый человек в имени которого есть буква "И" — именно она, либо он и есть его судьба. Не уточнялось, парень то был, либо девушка, но Сынмин врезал себе в голову то, что это Чонин. Ведь подходит. Разумеется свои мысли он не озвучил, да и Ян сразу отнесся к этому "предсказанию" очень скептически. А пока они сидели на горке: Чонин крутил колесо, а Сынмин мечтательно смотрел в небо. Оно, на самом деле, было вовсе не ярко-голубым, каким обычно бывает в летнюю пору, а наоборот: серые дымчатые облака опустились низко у их макушкам. — У меня какое-то плохое предчувствие, — Чонин губы поджимает и глаза прикрывает в раздумьях. — Какое это? — удивляется Ким, замечая, что у него развязались шнурки. Чонин сделал паузу, а Сынмин тем временем все зашнуровал обратно. Только тогда младший нос сожмурил и сказал сипло: — Что нас сейчас обольет. Будто в подтверждение его слов, по небу разошелся раскат грома. Старший глаза открывает шире и поднимает голову, проговаривая: — Дождя не обещали, так что даже не вздумай. Звучит даже угрожающе. Но небо молчать не собиралось: оно ответило повторным громом, в разы громче и сильнее прежнего. В поддержку всех слов с неба полились первые капли теплого дождя. Ну куда же без июльской грозы летом. Только вот сегодня наступил август... — Нужно спрятаться, да? — лениво мямлит Сынмин, опуская взгляд на младшего. — Ну, если ты не хочешь заболеть, — пожимает тот плечами, забирая свой скейт и наскоро думая, куда бы им уйти. Под дерево, разумеется, не вариант — гроза такого не одобрит. Чонин быстро оценивает ситуацию, вспоминает местность и пытается придумать хоть что-то, где можно было спрятать не столько себя, сколько Кима. Ведь он сделан из сахара — растает. И вдруг кое-что вспоминается: недалеко от них, буквально в шестистах метрах, была автобусная остановка. Туда и можно быстро добраться. — Давай, пойдем, — Чонин привлекает внимание Сынмина, коснувшись его плеча. — Иду, — коротко кидает старший и быстро шагает в след. Они решают оставить скейты здесь, пряча их под горку, где они никому вовсе не нужны, а сами спускаются вниз по парку, перелезая через забор. Тяжелые капли приземляются на плечи, впитываются в волосы. Дождь заметно разгулялся, заигрываясь с запахом яркого лета и света. Капли стекают по лицу, заставляют одежду прилипать к телу. Но Сынмин всегда любил дождь. Редко он попадал под такой ливень летом, особенно когда жара убивала все желание находиться на улице. Но сейчас ему хорошо. Ему тепло, ему весело. Хочется прыгать по лужам и брызгаться дождевой водой. Она капает в глаза, он жмурится, чувствует себя паршиво от того, что тело намокло вместе с одеждой, но как же плевать. Он почувствовал себя свободным. А Чонин просто привык. Если бы Ким сказал вслух: "я хочу прогуляться под дождем" — Ян бы согласился. Ему не жалко промокнуть, ему не жалко даже заболеть — он просто хочет, чтобы Сынмин был счастлив хотя бы в эту короткую минуту. Ведь Ким, несмотря ни на что, всегда вызывал у него улыбку. С ним младший ощущал свою важность. Он понял, какого быть кому-то другом. — Стой, там яма! — Чонин хватает Сынмина за запястье прежде, чем он успевает шагнуть в сторону пешеходного перехода. Ким уже и забыл, что на этом переходе дорога немного просела, тем самым делая углубление. Стоит ступить туда в дождь и провалишься в воду по щиколотки. — Да, ты прав... — Сынмин кивает, хмурясь, но тут же творит что-то действительно странное: пока Чонин пытаетчя найти более высокий выступ либо обход, дабы сохранить их ноги, Сынмин беззаботно подхожит со спины и одним ловким движением поднимает младшего на руки. — Ты чего творишь?! — у Яна глаза размером с грецкий орех, он с перепугу схватился за чужие плечи и не смог отпустить. — У тебя кеды белые, — усмехается Ким так спокойно и честно, что сердце в груди начинает трепетать. Он, с чистой душой, вымытой августовским дождем, шагнул в воду, тут же ощущая, как намокает его обувь. — Сынмин, они не белые уже года два, так что будь добр, верни меня на землю, — голос у Яна был на грани срыва на громкий истерический смех. Но старший не послушал, лишь продолжил идти по лужам, держа скейтера на руках. Младший глаза закатывал и руки недовольно скрещивал на груди, дуя губы и строя из себя неприкосновенного; глубоко в душе ему все-таки придется признать, что в тот момент все внутри как-то дивно перевернулось. Ему хотелось смеяться, смеяться громко и искренне, пускай он не делал этого так... давно. С Сынмином хотелось быть честным. Ему показать то, что теплилось в груди было совсем не страшно. — Ты вообще как меня поднял? Ты же дрыщь! — Ну спасибо, — цокает старший языком, но все равно не сдерживает смех. Он ступает на противоположную сторону дороги и только там позволяет Чонину спрыгнуть. — Ну ты даешь... герой, — Ян краской заливается и смеется от души, убирая с лица мокрые пряди. А Сынмин замирает. Он не может сказать, что в тот миг произошло, но он отчетливо почувствовал, как в голове что-то щелкнуло. Трудно объяснить это чувство, трудно дать ему название. Сердце забилось в ином ритме. Он смотрел на Чонина, который смеялся, ведь... он никогда не видел, как Чонин смеется так ярко и искренне, что челюсть сводит и лицо блестит. И в тот миг все изменилось. Он посмотрел на него по-другому. Наверное, Ян тоже заметил резкую, почти полярную перемену в красивых глазах, но важности придал этому только гитарист. Ведь только тогда он осознал, что буквально перенес юношу на руках, он обнял его, а Чонин схватился тонкими пальчиками за его плечи, мягко сжимая в попытке удержаться. Сердце ёкнуло. Сынмин смотрел. Просто смотрел и пытался понять, что за шторм разбушевался у него в груди. Его одолело секундное желание Чонина поцеловать. Просто невероятно. От осознания голова закружилась. Чонина хотелось целовать под дождем, хотелось ощущать его холодные губы и забираться пальцами в насквозь промокшие волосы. Но это желание затмило еще одно весомое чувство: Сынмин понял одну простую, но крайне важную в его жизни вещь, когда смотрел в радостное, укрытое румянцем лицо: Он влюбился. В тот миг Сынмин понял, что Чонин забрал его сердце. — Не смотри на меня так, — Ян вдруг недовольно фыркает. — Как? — Сынмин мгновенно краснеет, осознавая, что буквально пялится. — Так, будто я особенный.. Он произносит это тихо, голос глушится шумом дождя, но Сынмин слышит. Ян уголки губ поднимает вверх немного смущенно, но тут же забывает эту странную ситуацию. Но ведь он правда был особенным. — Мне кажется, — он смеется, — поздно уже прятаться. Сынмин лишь кивает резво. Он поднимает голову к небу, подставляя лицо под проливной дождь. Он промок насквозь: футболка прилипла к телу, очертила худые плечи, подтянутую грудь и соски, из-за чего он смутился, но Чонин выглядел так же, так что пришлось смириться. Кроссовки из мягкой ткани вовсе неприятно хлюпали, но это ничего не портило. Ведь он слишком влюблен. Эта любовь свалилась ему на голову, заставила упасть в пропасть этих чувств. Ведь это что-то странное, совершенно им неизведанное. Он много лет считал себя каким-то неправильным, ведь пока учителя говорили, что встречаться в их возрасте это даже хорошо, он молча сидел с пустотой в груди. Она пожирала его; она шептала на ухо и заверяла: он был бракованным, а его сердце — путым, как искусственная модель. Гитарист привык считать, что он навеки заперт в этой неощутимой бесчувственной коробке. Привык думать, что сердца у него нет. Но Чонин перевернул весь мир с ног на голову, заставил понять, что сердце у него есть и даже очень большое. Он показал его Сынмину и радостно забрал себе, тепля в руках, словно любимый трофей. А самое смешное, что Киму даже не было жалко. Он любезно положит к своему сердцу подарки в виде вечной улыбки, постоянных мыслей о младшем и любящего тепла, которое он будет старательно ткать из ниток своей звездной любви. Ведь он полюбил звездного мальчика.

***

В итоге они вернулись в парк. Пинаясь и топая ногами по лужам, чтобы обрызгать друг друга еще и грязной водой и вдоволь с этого посмеяться. В итоге они выглядели так, будто их столкнули в реку с пирса и даже не помогли выбраться обратно. Сынмин знал, что его, скорее всего, поругают, но зато не запрут. Просто прочитают лекцию о том, что заболеть пневмонией не так уж и сложно, а он старательно пытается. А на Чонина лишь посмотрят перепугано и отправят в горячий душ, а после пить теплый чай с медом. И ничего из этого не будет важно, потому что они счастливы. Но из этого счастья выливалась и одна проблема.. что Сынмину с этими чувствами делать? Он никогда прежде не влюблялся и теперь как быть? Любить дальше, признаться, а может все таки таить в себе? Теплить или убить? Признаться или молчать? Ведь он даже не знает нравится ли кто-то Яну. А что если его сердце занято? А что если это взаимно? О нет, нет, нет, об этом лучше вообще не думать иначе Сынминов мозг нарисует сотни сюжетов с красивым концом. Он молча лежал в постели, прижав к груди подушку и просто смотрел в противоположную стену, потому что мыслей было чересчур. Он очень хотел коснуться его снова: ощутить теплую кожу под ладонями, хотел узнать, как пахнут его волосы и какого с ним целоваться. Сынмин никогда не целовался. Он очень хотел, чтобы его первый поцелуй был именно с Чонином. Вряд ли он расскажет кому-то о своей любви. Ведь... он знал, в каком мире живет. Вряд ли родители примут его сразу. Они ждали, когда сын приведет на знакомство какую-то милую девушку, уж точно они удивляться, если он приведет какого-то милого парня. Им нравится Чонин, это однозначно, но... как друг не более. Ведь кто же знал, что сердце Ким Сынмина упадет к ногам тихони парня, который знает историю, будто сам все видел, и сидит на школьных подоконниках игнорируя замечание. Парня, который любит кататься на скейте и который улыбается только для Сынмина. Он очень надеялся, что он не пожалеет о своих чувствах. Что не попытался вырвать их с корнем, вырезать острым ножом, чтобы оставить в себе прежнюю пустоту. Ему нравилось это чувство: одна лишь мысль о Чонина заставляла его краснеть и улыбаться. "Влюбленность это - не любовь" - говорил разум, "люби так сильно, как можешь, пока есть время" - шептало на ухо сердце. Он хотел его любить, чтобы не сказали другие. Ему нравится его любить.

***

— Ты ведешь себя подозрительно, — вдруг говорит Громила, прикрывая глаза. Сынмин почти давиться газировкой. Он дышит глубоко и смотрит из под нахмуренных бровей, обдумывая все, перед тем как заговорить. — Не выдумывай, — бурчит он наконец. — Тогда перестать стучать ногой и смотреть на часы каждые десять секунд, иначе я их тебе в задницу запихну, а ногу сломаю. — Как грубо, — Ким недовольно фыркает, допивая баночку. — Да придет сейчас твой голубок, не нервничай ты. — Иди к черту, — унять нервы, что отражаются в голосе, не получается все равно. — А где все я что-то не понял? — Они пошли на днюху одного чувака, — лениво тянет Громила, пихая ногой скейт туда-сюда. — И что, ты один? — Не впервые, — он лишь пожимает плечами. Не впервые. Эта фраза казалась колючей. Ее колючесть заключалась в том, что Громила был прав. Ему не впервые. Друзья появились у парня только недавно, каких-то полтора года назад, а все из-за того, что Сынмин начал геройствовать. Все началось именно с него. Наверное, если бы в тот день Громила решил оставить все на самотек и не защищать Кима, они бы тут не сидели. Он не хотел об этом думать, не хотел представлять. Ни одна живая, да даже мертвая душа не смогла бы парня заставить признать, что друзьями он дорожил. О младших заботился, старших - уважал. Он не боялся их потерять, лишь знал, что будет жалеть. А страшнее всего было потерять Сынмина. Он не знал почему. Ким Сынмин заставлял его чувствовать себя собой. Наверное он обладал редкими чарами. Чарам не поддался только Ян Чонин. Сынмина внезапно пихают в плечо. Не успевает он на самом-то деле испугаться, ведь знает, что никто так не делает кроме Чонина. И нервы тут же утихомирились. Он до сих пор не знает, что ему думать или говорить, а говорить ли вообще, но он уверен, что разберется. Сейчас это все равно не важно. Сейчас он до беспамятства влюблен. И смотрит он в любимые глаза. — Я опоздал? — Чонин жмурится. — Немного, — лишь мямлит под нос Ким, немного краснея. Наверное он спишет это на жару. — Возьмем его с собой? — парень указывает на Громилу, который выглядит грустно. — Зачем это? — парень сразу протестует, не понимая, зачем им брать его с собой. — Чтобы ты не был таким грустным, — кидает Ким через плечо. Но Громила лишь фыркает. Он не думает, что они с Чонином подружатся или хотя бы найдут общий язык. Не то чтобы они сильно друг друга недолюбливали, но каждый не любил то или иное в характере каждого из них. Общение не задалось с самого начала. — Я не кот, что со мной играть надо, чтобы я не грустил, — Громила поднимается, опуская подскочившие штанины кончиком конверса и поднимает свой потрепанный скейт. — Да и к тому же я не грущу. Так что... — он разводит руками. — Веселитесь, голубки. Парень отсалютовал и тут же прыгнул на скейт, уезжая вниз по парку. — Он такой всегда, верно ведь? — спрашивает Ян, прикусывая нижнюю губу. Ким лишь кивает несколько раз в ответ. Да, это верно, вряд ли Громила откажется от своих принципов и посмотрит на того или иного человека по другому. — Погоди, — вдруг Ян хмурится. — Он нас "голубками" назвал? — Ага... — С чего это? А Ким от вопроса глазами по асфальту забегал, ища то ли себе, то ли Громиле оправдание. На самом деле он правда не знал с чего вдруг парень начал их так называть, но... факт остается фактом. — Я без понятия. Ему, знаешь, лишь бы сказать и на реакцию посмотреть. В этом и весь он, — Сынмин усмехается, да и плечами пожимает, потому что и правда не знает что сказать. Парни идут к своему парку, немного отдаваясь грусти. Ведь сегодня тот самый день - последний день лета. Это лето полностью и целиком принадлежало им, солнце светило только для них и гроза гремела тоже. Это лето стало для Сынмина лучшим. Стало для него показателем того, что любовь в мире существует и он стал очередной ее жертвой. Он Чонина любил тихо и мягко, выращивая ее в себе, как любимые цветы. Это было их первое лето. Сынмин очень надеялся, оно никогда не станет последним.