Звезды молчат

Они сообщили сыну о своем решении на следующее утро, и он почти прыгал от счастья, благодаря быстро и эмоционально, чтобы сразу после убежать рассылать эту новость друзьям. Первым, что, впрочем, неудивительно, отреагировал Чонин. Наверное, условие "я не буду отвечать сразу" было отменено раньше, чем вообще было поставлено, но абсолютно никого это не тревожило. Парень не показал настоящих эмоций, а лишь сделал вид, что приятно удивлен и рад, что Сынмин вскоре сможет выйти на полноценную прогулку. Тем же вечером парни договорились, что Ян снова заглянет к нему с визитом, дабы посидеть на лесенке и поговорить о чем-то бессмысленно глубоком, близком сердцу. Ведь это было ценно. "Только не надейся, что ты будешь звонить мне по вечерам и вести душевные разговоры" – Сынмин помнил эту фразу, но теперь она казалась ему намного интереснее. Ведь присутствовало чувство, что ее не закончили, а Чонин мысленно имел в виду: "Только не надейся, что мы будем говорить по душам по телефону — вместо этого по вечерам я буду приходить к тебе, чтобы немного развеселить". Выдуманная в бездельном раздумьи теория заставила Кима фантомно поверить, что их дружба значит что-то и для младшего. И он правда пришел, чтобы помочь скоротать время еще быстрее. Сынмину удалось узнать скейтера лучше: он уловил факт того, что Чонину нравятся лилии. Парень в рассказе мельком упомянул, как полюбил их в детстве, увидев у девушки невероятный букет. Лилии — Ким запомнил это, как жизненно необходимое знание.

***

Друзья встречали его как после возвращения из армии. Смешно и глупо. Сынмин классически закатывал глаза и кивал, пока ему хлопали и говорили, как они верно его ждали; впрочем, юноша им искренне верил. Оказалось, он пропустил один важный момент, в который его посвятили практически мгновенно: ребята собиралист устроить вечеринку через две недели, приурочивая ее дню рождению одного из друга друзей. Что же, в этом было что-то интересное. — Сынмин, ну ты должен пойти, — уговаривали его другие ребята, попивая пиво, пока в руках Кима была простая газировка. Прошло немного больше недели после окончания ареста, а празднование планировалось буквально на следующий день. Сынмин впал в раздумья: его родители, на самом деле, уехали на несколько дней по делам, и он может делать чуть ли не все, что пожелает душа. Но если об этом станет хоть как-то известно его предкам — парня не выпустят до конца жизни. Так что сейчас он был на распутье: пойти на вечеринку и повеселиться, пока есть возможность, или не рисковать и просто отказаться, проводя свое время в более мирной обстановке. С Чонином. — Никому ты ничего не должен, — вдруг раздается за спиной, на что все сразу замолкают. Парент был готов подавится шипящей жидкостью в горле, но вовремя пришел в себя. Он оборачивается, видя за собой возвышающуюся фигуру Яна со скейтом в руках. Его лицо скрашивала бледная улыбка, да только была она вовсе не на губах: ее заметишь только если взглянешь в глаза. Смелости смотреть Чонину в глаза хватало только у Сынмина. Ведь он был пугающим, вряд ли с этим поспорят даже перекаченные громилы, но Ким всегда что бы то ни было разглядывал в карих очах улыбку. Он не знал, что Чонин улыбался только ему. — Я подумаю, — наконец отвечает он через плечо друзьям, пока сам с размаху прицеливается в бак с мусором. Кидает. Попал. Младший одобрительно кивает несколько раз, складывая губы в тонкую полоску. Не здороваясь и толком ничего не говоря, они с Кимом уходят в закат, к чему другие было успели привыкнуть. Сынмин упустил момент, когда они больше не нуждались в словах, которые бы описали их состояние. Они чувствовали. Сердцем, или кончиками пальцев, не совсем понятно, но выражение ощущений вербально больше не казалось нужным. Ведь каждый взгляд друг другу в глаза давал понять больше, чем могли бы сказать слова. — Вам не кажется, что они странные какие-то? — лениво тянет Громила, стукая носком кроссовка по асфальту. — А что не так? — спрашивает кто-то сбоку. — На геев похожи, — усмехается он, отпивая пиво из железной банки. — А что? Завидуешь? — эти слова понесли за собой негромкий смех ребят по кругу. — Да какое мне дело? — негласный главарь наплевательски закатывает глаза. — Лишь бы не лобзались у всех на виду. Громила незаметно для всех смутился. Он в тот же миг пожалел о сказанном: кажется, он лезет совсем не в свое дело. Его уж никак не должно колышить то, чем занимается Сынмин в свободное время, и тем более с кем он его проводит. Парень щекой дергает, ноготком ковыряя швы на джинсах и молчит, пока другие перекидываются короткими фразами. Он тут главарь. Он никогда таковым себя не считал. Он просто был одним из их. Просто очередной парень очередной компании. Серый. Бледный. Такой... простой. Это было так удивительно, что Чонину никто и слова не сказал о том, что он украл их друга, кажись, с концами. Будто сама Вселенная повелевала обеспечить им спокойствие. Это лето принадлежало только им, каждое утро, день и вечер; каждая мысль и слово были придуманы лишь бы эти двое смогли понять себя и друг друга. Может быть, так и правда было нужно.

***

— Так и куда они пытаются тебя затащить? — интересуется Чонин, сидя на краю горки. Сынмин останавливается около него, тяжело выдыхая после трюка. Он ставит скейт на землю, а сам садится рядом. Лишнее мгновение уходит на то, чтобы отдышаться и поразмыслить над точной формулировкой довольно очевидного ответа. И, заправив темную челку за ухо, скейтер вяло отвечает: — У одного парня, еще одного друга Громилы, с которым я редко пересекаюсь, день рождение намечается в четверг. Вот они и зовут всех. Чонин ничего не отвечает, лишь болтает ногами в воздухе, глухо постукивая пяткой по деревянному каркасу горки. — Там можно будет выпить, — на лице Кима расцветает хитрая улыбка. Чонин руками разводит, а лишь потом подытоживает: — И все? — Ну, нет конечно, но из интересного то да — я смогу попробовать алкоголь. Ян смотрит на него с улыбкой. Только на этот раз она безусловно принадлежала человеку, понимающему, что его собеседник абсолютно безнадежен. Сынмин, видя этот неоспоримый факт, приподнимает брови и глубоко вдыхает воздух сквозь плотно сжатые зубы, дабы так же сухо молвить: — Смотришь на меня, как на глупого ребенка. — А кто ты, если не глупый ребенок? — нарочно издевается младший, приглушая смешок. Ох, Сынмин хотел что-то уверенно ответить, однако слов не хватило. Вместо этого он лишь заулыбался до самых ушей. Широко, искренне, действительно по-дурашливому счастливо. Наверное, он достаточно хорошо понимал, что все эти слова сказаны не со зла и не с целью задеть. У Чонина не было на языке ядовитых стрел. Не было в руках острых лезвий. Он не был тем, кто мог бы больно ранить. Ведь намного лучше живется, когда знаешь, что есть в мире человек, который никогда не захочет сделать тебе больно. — Ну так ты пойдешь? Там весело будет, наверное, — лицо Чонина стало немного серьезнее. — Скорее всего, да. Не хочешь пойти со мной? Не думаю, что они будут категорически против, да и там будет людей столько, что нас даже не заметят. — Нет, мне все равно там будет делать нечего. Просто напишешь если что вдруг случиться. Ким неуверенно сощурил глаза: — Мне показалось или ты обо мне заботишься? — Да, — коротко и неохотно отвечает Ян, соскакивая с горки и направляясь к выходу из парка. — Что именно "да"? — Да, показалось. "Да, я о тебе забочусь" — эта мысль навсегда останется неозвученной. Сынмин мирно заулыбался, признавая, что от младшего иного ответа ждать было бы неразумно. Чонин был жаден на слова и эмоции, но старший больше не стремился вытягивать их щипцами — улыбка в лисьих глазах уже была для него щедрой роскошью.

***

"Просто, напишешь если что вдруг случиться" — Сынмин запомнил его слова, но искренне не думал, что они ему действительно понадобятся. — Держи, — с несовсем понятной гордостью произнес Громила, протягивая Киму стеклянную банку светлого пива. — Какое лучше: темное или светлое? — мимоходом спрашивает Сынмин, смело делая первый глоток. — Не думаю, что какое-то из них лучше, это дело лишь вкуса. Попробуешь и то, и то, тогда мне и скажешь. Сынмин усмехается в ответ, делая глоток побольше. Терпкий, немного горький вкус разливается по горлу. "Весьма неплохо" — делает он мысленно вывод. Из этикетки на банке парень узнает, что напиток был слабоалкогольным, а из этого сразу желание выпить вторую выливается. Смакуя каждый глаток, скейтер чувствует себя в каком-то роде крутым. Будто девственности лишился. Бессмысленно, но круто. Бестолково, но авторитетно в кругах его сверстников. Алкоголь сперва согревает до жара в щеках, после медленно охлаждает. Сынмину интересно почему именно так, а не как-то по-другому, и будь тут Чонин, он бы у него обязательно спросил. Ведь иногда кажется, что у Яна есть ответы на все вопросы, что возникают в пушистой Сынминовой головушке. Только внезапно посреди разговора Кима непредвиденно сильно кинуло в жар. Футболка начала неприятно липнуть к спине из-за выделившегося пота; испарина проступмла на висках, а взгляд помутнел. Парень протер глаза, сделал глубокий вдох. Да перед глазами картинка по-прежнему смазана, сколько не моргай в попытках сосредоточиться. Во рту пересыхает: Ким тут же тянется за своей бутылкой на тумбе, немного отпивая, надеясь, что это поможет ему справится со странной жаждой. Голова так тяжелеет, с каждым мигом становится жарче, душее, легкие точно сжимаются мимо его воли. Дышать становится трудно. Чертовски непонятно и до ужаса неприятное чувство. Сынмин кладет ладонь на лоб и вмиг понимая, что горит. — Эй, Ким, ты окей? — спрашивает кто-то сидящий рядом. — Что-то... — язык заплетается, а голова вдруг становится свинцовой. — Не очень. После сказанных слов все темнеет куда быстрее, нежели раньше, а тело, едва контролируемое, проваливается в пустоту. Юноша вовсе не замечает, как падает в обморок. С губ некоторых парней слетают нечленораздельные ругательства, и пока остальные замирают в непонятке и удивлении, Громила мигом отставляет свой напиток и укладывает худое бессознательное тельце на диван. — Эй, Сынмин, слышишь меня? — он несильно хлопает того по щекам, но реакции не следует. Парень прикусывает щеку изнутри и тут же проверяет пульс. Живой, хоть что-то хорошо. — А че с ним? — кто-то спрашивает негромко. — Я откуда знаю? Вырубился он. Главарь хватает с тумбы пиво Кима, проводит горлышком перед носом — пиво как пиво, чего ж его друг тогда из мира выпал? Несомненно нужно было вызвать скорую, но они явно неслабо отгребут за то, что выпивали будучи несовершеннолетними. По какой-то причине в его голову приходит самый странный вариант из всех возможных, когда с его губ слышится: — Звоните Чонину. — Где мы тебе его номер возьмем? — послышалось возмущенное. Громила языком цокает и вздыхает разочарованно от подобной глупости. Он быстро смекает и руками проводит по карманам Сынмина, тут же нащупывая телефон. Пароля на нем не оказалось, что было странно, но зато на руку. Наскоро разобравшись с легким интерфейсом, парень заходит в КакаоТок, где находит Чонина за считанные секунды. Гудки казались очень долгими, дольше за вечность, не меньше. Правда трубку сняли с первого раза, что уже было для него счастьем. — Да? — слышится на проводе немного сонно. — Ян, у нас проблема. — Какая? — Ну, — он поджимает губы. — Тут.. Сынмин без сознания. — В смысле без сознания? — голос тут же оживляется и теряет прежнее спокойствие. — Где вы? — На хате, там где и планировали. — Сейчас буду. У Чонина голос хоть и мягкий, в тот момент звучал как удар камня по стали. Точно, звонко, холодно. Он эхом отзывался в пустеющей от паники голове, заставляя мысли путаться. Ведь кто его знает, чего от Чонина ждать. Особенно, когда с Сынмином что-то случилось. Громила может поклясться, что с момента звонка прошло не больше пяти минут, как в двери постучали. Чонин был темнее тучи, наверное, даже хуже. Представьте непроглядную темноту в ночном хвойном лесу — он был еще хмурее. — Где он? — между словами прозвучала невесомая пауза, сотворившая из вопроса чуть ли не угрозу. Громила ступает шаг назад, рукой указывая в сторону небольшой комнаты, где сидела их компания. В другом конце квартиры звучала музыка и голоса людей, все веселились, но для Чонина вокруг была тишина. Единственное, что он хотел слышать, это биение Сынминового сердца. Чонин мельком проверяет его температуру, коснувшись горячего лба. Да уж, дела в любом случае не лучшие. Руки же наоборот на касание жалились холодном, только пульс при этом стабильный, разве что слегка учащенный. — Что было? — спрашивает Чонин, поднимая голову на парней. — Ничего, — отвечают несколько человек сразу. — Хорошо, спрошу по-другому, — скейтер раздраженно, но терпимо вздыхает. — Что он ел, пил, курил, что? Почему вы вообще мне позвонили, а не скорую вызвали? — Ты умный, — эмоционально выдает ему главарь, махнув рукой. Услышав этот ответ Чонин подумал, что сам упадет пластом на пол. Или же отправится бросаться с окна, никак иначе. Чужие слова прозвучали равносильно предложению "когда меня ограбили, я позвонил тебе, а не копам, потому что ты быстрее бегаешь". Чушь, какая же чушь. — А ты идиот, — Чонин чувствует, как краснеет от духоты в комнате и низкого уровня IQ у всех вокруг. — Вы хоть не напичкали его наркотой? Тут выпал уже Громила, теряя весь дар речи. — Слушай, я понимаю, что ты меня недолюбливаешь, но не думай, что я бы опустился настолько низко. Чонин лишь дергает кончиком губы, признавая, что немного перегнул палку. — Вот, — ему протягивают недопитое пиво. — Он пил только это. Оно с общей пачки, мы все пили такое же. Ян глядит на этикетку и нюхает, убеждаясь, что напиток взаправду был простым слабоалкогольным пивом без сомнительных добавок. — Окно откройте широко, — просит он, хотя звучит, как приказ. Правда его слушаются и уже за миг в комнате становится намного легче дышать. Ночной воздух ударяет в лицо, заставляет взбодриться. Чонин замечает, как грудь Сынмина начала вздыматься больше, а кончики пальцев подергиваться. Пользуясь моментом этой небольшой активности он тянется к бледному лицу, беря за щеки. — Эй, Сынмин, — негромко зовет, насупившись. В ответ слышится лишь тихое мычание. Ян мимолетом просит наблюдающих принести простой воды, пока сам принимается похлопывать Кима по щекам, пытаясь привести в сознание. Ресницы скейтера слабо трепещут в попытке открыть глаза, однако происходит заветное действо не сразу. — Так а что с ним? — кто-то спрашивает шепотом. — Интоксикация, полагаю, — Чонин отвечает незаинтересованно, делая паузу. — Аллергия на алкоголь. Все переглянулись. Весьма вероятно, что никто даже не знал о существовании подобного вида аллергии и Чонин открыл им Америку, отправляя прямиком в двадцать первое столетие. Ян смотрит другу пристально в лицо, пытаясь заметить даже малейшую мимику. Как вдруг брови Сынминовы приподнимаются, а за ними лениво открываются глаза. Незаметно для всех Чонин облегченно вздыхает, сразу беря в руки, мелко подрагивающие, стакан с водой. — Держи, выпей. Только медленно. Сынмин соображает какой-то миг, хмурясь, но после все равно беря тот в безумно слабые ладони. Он чувствует эту слабость во всем теле: она утежиляет каждое движение, вздох, мешает думать и моргать. Губы пересохли, жажда душит так ужасно, что юноша выпивает воду залпом, забывая про просьбу друга пить неспеша. Дышать после становится намного легче. — Что произошло? — проморгавшись, спрашивает несколько осипшим голосом. — Тебе нельзя пить ничего алкогольного, — серьезно отвечает Ян. — У тебя тяжелая аллергия. Ким губы поджимает и трет лицо руками, пытаясь полностью вернуться в сознание. Он приподнимается, действительно чувствуя себя так, как и должен после обморока, даже если падал он в него ровно никогда. Чувство, будто все было наоборот: он выпил слишком много, и теперь умирает в последствии тяжелого отходняка. — Тошнит? — Чонин старается не выдавать в голосе беспокойство. — Да, — Сынмин вертит носом, кривясь. — Блевать будешь? — Нет, — звучит раздраженно. — А стоило бы, — Чонин говорит уверенно, при этом закатывая глаза. — Как ты собираешься токсин из себя выводить? Тогда едем в больницу. — Нет, — старший оживляется на глазах. — Они родителям позвонят, а если отец узнает, что я пил — убьет. Я же пошел сюда только потому, что они уехали до конца недели. — Так ты еще и сам? — возмущению Чонина нет придела. Он вовсе позабыл, что родители скейтера уехали, а он, вкусив свободу, решил пуститься во все тяжкие. Помолчав, Ян набирает в легкие побольше воздуха, чтобы в итоге возмутиться и выдать короткую лекцию о том, что Сынмин совершенно не знает с чем играется; однако стоило ему взглянуть в щенячьи глаза, что умоляюще смотрели на него с просьбой спасти его от неминуемого наказания, желание быть язвой пропадает. Он упирает руки в бока и смотрит на Кима, размышляя. В конце-концов на ум приходит только последний здравый вариант: — Тебе все равно нужна капельница. Откапать тебя физраствором не проблема, только скажи, что ты до дома дойти сможешь. — Я вызову такси, — в разговор вдруг вмешивается Громила. Впервые за вечер он выдает хорошую идею и тут же заходит в приложение, где заказывает машину. Оплачивает сам в тот же миг, уже упрощая сложившуюся ситуацию. — И сколько вы будете вспоминать об этом? — вяло улыбнувшись, спрашивает Сынмин, понимая, что это будет их "веселой историей" до конца школы. — Если хоть кто-то проронит слово об этом дне, он нас сожрет, — Громила кидает взгляд на Чонина, который стоит в проходе. — И даже кости не выплюну, — хоть его лицо и расслаблено, все равно выглядит крайне пассивно-агрессивно. — И даже кости не выплюнет, — сам себе повторяет Громила, запуская пальцы в волосы. Он стоял с углу, опираясь на книжный шкаф. Тут свет от лампы создавал тень: длинную такую, протягивающуюся до самого коридора. Она и помогала скрыть его жаркий румянец. Ведь парень чертовски испугался. За весь период их дружбы с Сынмином, хоть он и не такой долгий, Громила успел почувствовать себя старшим братом. Это, кажется, было обычным моментом в жизни одного ребенка в семье, который мечтал о ком-то младшем; о ком-то, о ком можно было позаботиться. Уж будем честными, Сынмин был энергичным и не мог усидеть на месте и пяти минут. А Громила его почти на год старше, оттого и чувствует ответственность за мелкого. Кто-то скажет, мол, не должен. Да только плевать ему, что кто-то скажет. Громила переживал каждый раз, когда с Кимом что-то случалось, даже будь то обычный домашний арест. И никогда он этого не показывал и впредь показывать не станет. Он будет шутками младшего дразнить и пилить, кидая глупые словечки и противные, но смешные фразы. Он будет называть его глупым ребенком, обезьянкой, страшненьким, а потом видеть, как тот обижается и молча покупать мороженое, потому что извиниться стыдно. Громила не умел проявлять чувства. Он даже не был уверен, что умеет чувствовать. Сынмин на ногах стоит неуверенно, так что Чонин следит за каждым его шагом. Едут они недолго и даже несмотря на это младший каждые несколько минут переспрашивал, не тошнит ли, да все ли в порядке. Относительно, разумеется, все было в порядке, лишь голова трещала по швам, кидало и жар и ноги подкашивались. Однако об этом Ким тактично промолчал. Стыдно как-то было. С горем пополам они оказываются в нужной квартире, пересчитал ступеньки, к счастью, ногами, а не носом. Чонин, даже впервые оказавшись внутри, ориентируется быстро: укладывает Сынмина на его кровать, включает свет и стаскивает с него кроссовки; окно открывает, чтобы было свежее, а сам быстро говорит: — Тут внизу я видел аптеку. Я мигом, хорошо? Сынмин кивает, прикрывая глаза. Он переворачивается на бок и обнимает себя за предплечья, пока слышит, как за Чонином закрывается дверь. Ким в прошедших минутах и не заметил, как уснул: только и понял, что Ян вернулся слишком быстро, когда замок тихо щелкнул. Кожа покрылась мурашками, его сильно кинуло в холод, почти зубы друг о друга застукали. Приоткрыв веки, дабы видеть хоть что-то, скейтер заметил лишь Чонина, оставившего на столе небольшой пакет со всем купленным. Младший быстро заприметил, что Ким в сознании, не спит и не дремлет, потому и спросил мимолетно: — Ты как? — Холодно, — прошептал в ответ, инстинктивно растирая руки. Чонин поспешил закрыть окно, а сам коснулся руки и лба друга. Его сильно знобило. Под кроватью не трудно было заметить ящики, в которых обычно складывали постельное белье: оттуда он раздобыл вязаный плед, которым тут же накрыл Сынмин, укутывая по самое горло. Старший почувствовал себя малышом, вспомнил, как мама так же укрывала его в детстве. Сейчас она лишь изредка заходит в комнату сына, не решаясь нарушать личное пространство хрупкого подростка. Чонин берет из угла комнаты стул, на миг исчезает, возвращаясь уже со шваброй в руках. Все его действия кажутся Сынмину странными, но сил спросить о чем-то не находиться. Тем временем младший приматывает скотчем швабру к стулу, проверяя, чтобы та хорошо держалась. Из пакета достает медицинскую пачку физраствора для капельниц, а вместе с ним и капельную систему. Оставленным на подоконнике скотчем он приматывает пачку с раствором к наконечнику швабры. Сынмин наблюдает за каждым его движением, осознавая одну единую простую истину: ему никогда не стать врачом. Капельница для него казалась головоломкой, а для Чонина, кажись, элементарной вещью. Ким очень хотел поинтересоваться откуда у него познание в этой сфере, но, почему-то, все равно не произнес ни слова. Скейтер, отвернувшись, открывает бутылек спирта и вымывает им руки. Его лицо сосредоточено так, что пугает, но по какой-то неведомой причине Сынмин слепо ему доверял. — Давай руку, — мягко просит младший. — А это больно? — Ким не даст, пока не получит ответа. — Тебе в руку никогда не тыкали иголками? — Чониновы плечи удивленно опускаются. В ответ он получает отрицательный кивок. Ян моргает еще несколько раз, перед тем как коротко усмехнуться: — Завидую, — он присаживается на колени около его кровати и продолжает: — обычно это не больно, ты быстро привыкнешь. Не буду тебя обманывать и говорить, что это как комарик укусит, но и болевой шок ты тоже не получилось. Чонин, еще и с иголкой в руках, выглядел более чем угрожающе, но Сынмин все равно высовывает руку из-под одеяла, смотрит в покрытое тенью лицо. Ян тщательно протирает внутреннюю сторону локтя ваткой, смоченной в спирте, прощупывает что-то себе, неуверенно вглядываясь в хрупкую кожу. — Зажми кулак, — просит он и Сынмин слушается. Парень быстро находит вену, нажимая на нее слабо пальцами. Напоследок взглянув другу в глаза и удостоверившись, что тот в относительном порядке, он подставляет иголку катетера к тонкой коже. Ким ожидаемо сжимает зубы, ведь ощущения оказываются весьма неприятными. Он отворачивается, плотно закрывая глаза, но с губ Чонина слетает тихий мат. — Что? — Сынмину не удается скрыть беспокойства. — Не попал, — младший явно кажется разочарованным в себе. Иголка исчезает из-под кожи, Чонин снова обрабатывает нужный участок спиртом. На этот раз он прицеливается дольше, медленно вводя иголку. Его глаза радостно расширяются и губы складываются в букву "О", когда он тихо шепчет: — Попал... Юноша аккуратно фиксирует катетер пластырем, пока открывает систему, пуская физраствор по трубке. Выпускает весь воздух, сливая немного в пластиковый контейнер, который отыскал на кухне. Внимательно и медленно, чтобы не сделать больно, Ян подключает фильтр к катетеру, проверяя, чтобы все было по трубке не перекатывались пузырьки воздуха. — Ты как? — он кивает Сынмину, садясь на пол рядом с кроватью. — Более менее, — немного смято отвечает он, смотря Яну в глаза. — Можете поспать, только рукой не двигай, и... — вдруг он осекается. — Погоди минутку. Чонин спешно встает и выходит в коридор. Старший не успевает ничего толком спросить, до ушей лишь добираются тихие шаги, когда младший наматывает круги по прихожей. А после тихо заговаривает: — Мам, привет, прости, что я еще не дома. Эм.. у вас там все хорошо? На несколько секунд он замолкает, видимо слушая ответ матери. — Да, то есть, нет, со мной все хорошо, — он заметно теряется. — Просто... тут случилась непредвиденная ситуация и... В общем один друг мой попросил остаться с его котом на эту ночь и завтрашнее утро. Им нужно было срочно уехать, а котик боится сам оставаться. Я должен тут побыть. Можно же, правда? Он не мог сказать правду. От лжи его всегда воротило, но в тот миг он был вынужден выдумать историю и причину, по которой был обязан остаться не дома. Ведь мало того, что ему запретили общаться с Сынмином, он еще и лежал в полумертвом виде с алкогольной интоксикацией, при этом не поехав в больницу. Намного лучше было бы сказать правду, но тогда они бы отгребли по самое не могу. Юноша возвращается к другу довольно быстро. Зажигает настольную лампу и гасит верхний свет, погружая комнату в сказочную полутьму. — Все хорошо? — на этот раз Сынмин все же спрашивает. — Да, все в порядке. Тебе не холодно? Рука не болит? Ким отрицательно машет головой, слабо улыбаясь. Ему не жалко было потратить последние силы на улыбку. Казалось, улыбнуться сейчас было крайне необходимо. Он считал, что эта улыбка придаст сил Чонину и скажет все то огромное "спасибо", которое старший хотел показать. Младший садится в кресло, выдыхая. Как вдруг Сынмин распахивает глаза и тихо произносит: — Чонин, поспишь со мной? Ян от удивления поднимает брови и зачем-то смотрит в потолок. Наверное, ему было неловко сохранять при этом зрительный контакт. — Мне нельзя пока что спать, я должен буду отключить капельницу, когда она закончится. — Тогда просто полежи со мной. Сынмин бы никогда в жизни этого не сказал, но он пьян, потому за себя не ручается. Все его мысли и желания враз вылезли из подкорки сознания, реализуясь словами, образами, что театром теней бросились плясать по стенам. Завтра он пожалеет, что позволил себе это сказать. — Ну хорошо. Чонин оставляет включенный ночник, а сам, сняв рубашку и оставив ее на стуле, чтобы не мешалась и не мялась, залез к старшему. Зачем он это сделал. Зачем он это сделал. Зачем он это сделал. Ким заботливо подвинулся к краю. Его кровать, хоть и не была слишком большой, смогла спокойно вместить двух подростков. Чонин, чтобы старший не упал вдруг что, вжался в стенку и притянул Кима немного ближе к себе, но все же оставляя между ними пространство. Если бы его пытали запрещенными методами, ему пришлось бы признать: он не был против, чтобы поспать в обнимку, но не был уверен, что это уместно. Вершиной близости стали их плечи, что мягко соприкасались касались и дыхания, подстроившиеся друг под друга. Теперь они тихо дышали в унисон. Чонину приходилось бороться со сном, заставляя себя держать глаза открытыми. Ему не требовалось много времени: физраствор закончится буквально за пятнадцать минут, а дальше они смогут поспать. Старший же не мог отказывать себе в желании поспать и уже постепенно погружался в царство Морфея. Его рука невольно соскользнула с живота, вмиг неосознанно коснувшись ладони Чонина, что лежала ближе к нему. Ян замер, не отстраняясь, но и не двигаясь навстречу. Это, видимо, вправду было случайно, ведь других движений от Кима не последовало. Юноша, потупив взгляд в простыни, затаил дыхание. ладонь Кима лежала внутренней частью к верху, спокойно и безвольно. Казалась теплой, немного сухой, кожа была несомненно обветренной и тонкой. У Сынымина была красивая кожа. Мысли, даже если и не выключились раньше, выключились в миг, когда скейтер, затерявшись в тишине, все же решил пропустить свои пальцы сквозь пальцы Сынмина, переплетая, но не сжимая его ладонь. Он создал между ними невесомую связь, позволил золотым ниточкам завязаться где-то глубоко в груди, даже того не понимая. Капельница была отключена через какой-то лишний десяток минут. Ради этого руку из чужой пришлось забрать. Он думал, что старший проснется, но видимо Чонин вытащил иголку почти незаметно. Сынмин лишь дернул головой, но не открыл глаза. Он лег обратно. Хотелось поспать в кресле, не нарушая личного пространства друга, но... Ким просил его поспать рядом. Чонин выполнил его желание: погасил свет, взглянул напоследок в окно, созерцая действительно красивый вид, а после лег около стенки, складывая руки под щекой. Сынмин лежал на спине, положив одну руку на живот, а другую, ту, что ближе к Чонину, выпрямил вдоль тела. Его грудь размеренно вздымалась, живой румянец опалил скулы. Он дышал тихо, но глубоко. Наверное, ему ничего не снилось и он был в безмятежном сне. Младший был этому рад. Ян вздыхает, затаивая дыхание на несколько мгновений. Он слышал стук своего сердца, будто тихое тиканье часов. Дыхание Сынмина тоже было звуком часов, только песочных. Он тихо посапывал, подергивая во сне пальчиками. Его хотелось взять за руку. Снова. Чонин вел бой с этим желанием где-то глубоко внутри, да здравый смысл говорил: "не трошь, разбудишь". Голос сердца не был громче разума, но Чонин все равно слушал именно его, одной рукой подкрадываясь к чужой ладони. Он аккуратно кладет свою поверх Сынминовой, не делая ничего больше. Так ему было спокойно. Это невесомое касание принесло ему ощущение того, что тут ему рады.

***

Он не ставил будильник, позволяя себе полностью отоспаться. Луч солнца, как самый злейший враг, засветил прямо в веки. Глаза щиплет, из-за чего Чонин зажмуривается. Он дергает головой в сторону, пытаясь уйти от света, отчего тут же просыпается. Сразу к нему приходит осознание того, что он сам виноват, ибо не зашторил вчера перед сном окно. Сонливость сняло рукой. Бок немного болел, из-за однообразности позы, в которой он спал. Однако мысль о дискомфорте улетает, подобно потревоженной стрекозе на воде: его главой заботой вмиг оказывается Сынмин, во сне крепко обнявший его с уткнувшимся носом в плечо. Ян замирает, больше не двигаясь, ведь Ким все еще спал, при чем крепко. Он сам выглядел настолько нежно и сладко, что младший подумал, мол, ему, как человеку, больному сахарным диабетом, нельзя на такое смотреть. Во сне Ким слабо надувал щеки и изредка сжимал Чонинову талию пальчиками. Он чувствовал ту сонную нежность, который был пропитан его друг. Он очаровывал и усыплял, потому стоило голове соприкоснуться с подушкой, как скейтер вновь провалился в сон.

***

— Чонин, — сквозь сон слышится голос; он зовет и шепчет. Он лениво открывает один глаз, на второй сил не хватает, да и желания нет. Сынмин больше не мял его во сне, как любимую плюшевую игрушку — теперь он лежал на своей половине кровати ближе к краю. — Спишь? — продолжает негромко. — Уже нет, — Чонин сонно трет глаза, широко зевая. — Ты как? — Хорошо, — на его лице проскакивает легкая улыбка. — Ты выспался? Я не бил тебя во сне? Я часто пинаюсь. Нет, ты лишь обнимал меня, как самую важную вещь в жизни. — Нет, на самом деле. Либо я этого не запомнил. Удивительно, но я крепко спал, обычно такого не бывает. — Тогда это хорошо, — Сынмин вновь улыбается, переворачиваясь на спину. Футболка сползает с его плеча, оголяя острую, будто из глины вылепленную ключицу. Чонин краем глаза замечает на медовой коже несколько родинок: кажется, их было три. Они уходили к яремной впадине и скидывались на незамысловатое созвездие. Ему показалось, что смотреть на чужой оголенный участок кожи это слишком лично и интимно, так что он неловко прикрывает глаза, упираясь взглядом в простыни. — Ты голоден? Может, что-то поедим? — Сынмин, растянув губы, спрашивает это довольно бодро, будто он давно проснулся. Глаза его направлены в белый потолок, руки сложены ключом на груди. Чонин держал его за руку во сне. — Надо приклеить звезды, — он кивает на пустую побелку над ними. — Слишком скучно. Знаешь, на одном сайте продаются звезды, которые днем впитывают свет, а ночью светятся. — Они будут мешать спать, — Чонин несильно хмурится. — Ну ты же не мешал, — Ким хихикает, глядя на лицо расслабленное и пораженное лицо младшего. Он определенно безнадежен. — Ну так кушать будешь? — напоминает изначальный вопрос. — Нет, прости, мне домой надо, — Чонин хватает с подоконника над ними свой телефон, глядя на время. Они проспали до самого полудня. — Ох, уже? — Сынмин всеми силами пытается скрыть разочарование. — Да.. полагаю, — звучит неуверенно, когда скейтер все равно встает, беря свою рубашку и натягивая ее поверх белой помятой футболки. Он весь, на самом деле, помятый. Щеки немного опухли, волосы больше похожи на гнездо аиста. Ну и пусть. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? — он снова уточняет. — Да-да, все в порядке. Я думал, будет хуже. Вообще смутно все помню. Ладно, никогда больше не буду пить, — старший садится на кровати, поджимая к себе колени. — Ты только больше лежи и пей много воды. Лучше не активничай и в парк не ходи дня два, ладно? Сынмин кивает, прикрывая глаза. — Тогда я пошел, — и кивает тому в ответ. — Не провожай, лучше полежи еще. Тебе нужно много отдыхать. Будет плохо или что-то еще, тут же звони. — Мгм, — сквозь улыбку мычит. — Спасибо тебе. Чонин лишь улыбается, исчезая из комнаты как-то слишком быстро. Уже в следующий миг слышится щелчок дверного замка.