Перестань себя жалеть…

      Погода не радовала, от сильного пронизывающего ветра хотелось поскорее укрыться. Мой летний лёгкий пиджачок не мог помочь закрыться от беснующегося ветрогона. Вчерашняя тихая безветренная погода не предвещала сегодняшнего урагана, и я оказался не готов к такой стихии, а у Марины подходящей одежды не было – я всё забрал. Да и сам я, перевезя свои вещи в съёмную квартиру, до сих пор их так и не разобрал. Не было желания или, может, надеялся всё вернуть. Ведь разберёшь одежду и нужно разложить её по местам, а у каждой из этих вещей уже есть свои законные места в квартире Маринки, и они до сих пор остаются пустыми. Я успел это заметить.       Я увидел знакомую машину, но не торопился в неё сесть, куда мне спешить. Ждал, когда автомобиль подъедет ко мне вплотную и махнул рукой, сидевшей за рулем, пытался изобразить радостное приветствие.       - Ну, давай, быстрее. Пробки страшные, мы можем не успеть, – раздраженно проговорила Маринка. А мне казалось, что она спокойна, но её обычное хладнокровие подвело её.       ***       Марина сосредоточенно следила за дорогой. На лобовое стекло машины летели и прилипали к нему мокрые листья деревьев, с которыми еле справлялись включенные дворники. На дорогу под колёса бросались обломанные ветки старых деревьев, заставляя автомобилистов внимательно следить за трассой и задумываться над безопасностью. Эти суицидальные действия московских исполинов не предвещали ничего хорошего. Ураган начинал свой разгул в огромном мегаполисе.       - Господи, ветер-то какой, – выдала своё недовольство Марина. – Погромче сделай, – попросила она, кивнув в сторону магнитолы. Из динамика звучал прогноз на сегодняшний день:       «В Москве штормовое предупреждение. МЧС призывает жителей столицы соблюдать осторожность и воздержаться от поездок на автомобиле и от прогулок во второй половине дня. Ожидается сильный дождь и шквалистый западный ветер с порывами до 25 метров в секунду».       - У наших сегодня работы прибавится, – произнёс я задумчиво, чтобы не сидеть в тишине, и чтобы дурацкие мысли не лезли в голову. «Наши», – ухмыльнулся я про себя. Они могут для меня перестать быть своими. После сегодняшней операции для меня своими могут стать общество слепых.       - Угу, – согласилась Марина. – Скажи, а кроме Павловой про тебя кто-нибудь знает из наших? – Она пытливо взглянула на меня на пару секунд, оторвав свой взгляд от небезопасной дороги.       - Надеюсь, что нет. Не хотел бы, что люди думали, что я оперировал, рискуя пациентами.       - Ну, вообще по-хорошему, ты рисковал, да? – она ухмыльнулась, вновь мельком бросив взгляд в мою сторону. Знала, как меня задеть.       - Я думал…, что это временно, пройдёт. – И как обычно в этой жизни надежды не оправдались. У нас, тянущих до последнего пациентов называют «терпилами», и сам я, как ни странно, оказался из их числа.       - Слушай, Брагин, у меня вообще такое ощущение, что все несчастья на тебя посыпались после того, как ты со мной связался, – с горькой иронией проговорила моя жена, периодически бросая свой взгляд в мою сторону. Сарказм сквозил в каждом слове.       - Что значит, связался? – обиженно произнёс я. Хотя бы сей час могу сказать ей всё. – Я полюбил тебя. – Сказал и посмотрел на неё. Марина вмиг посерьезнела и отвела свой взгляд от меня, сосредоточившись на дороге. Смолчала. Не ответила.       Как редко я говорил ей эти слова, но, мне казалось, ей этого не требовалось. Она всегда ждала поступков, подтверждающих мои чувства, а что слова, для неё они мало что значат. «Поступки, Олег Михайлович, поступки», – вспомнилась фраза, как-то сказанная ею. Я запомнил.       Марина больше не отводила своего взгляда от лобового стекла, и дальше, всю дорогу до клиники, мы молчали, каждый думал о своём. Говорить банальности не было желания, а просто так заполнять паузу всякой маловажной чепухой не хотелось.       ***       Пока мы сидели в коридоре Фёдоровского центра, и я ждал своей очереди на операцию, Маринке несколько раз позвонила Нина, срочно вызвав в Склиф по указанию Павловой. Несмотря на то, что начальница была в курсе причины нашего отсутствия, она всё-таки потребовала присутствия Маринки на работе в связи с непогодой. Всё ещё моя жена решила не перечить начальству, да и чем она могла мне здесь помочь, только ждать. Маринка – человек действия, а ожидание – самое тяжёлое наказание, пусть лучше будет на работе, чем здесь в коридоре. Мы сошлись на том, что я уже большой мальчик и сам справлюсь. Маринка дождалась, когда меня позовут в кабинет и собралась уходить, пообещав забрать меня после операции.       - Ну, пока, – произнесла она, заглядывая мне в глаза.       Марина вроде бы протянулась к щеке, чтобы поцеловать, но промахнулась, отклонившись в последний момент, и дружески стукнула кулаком в плечо, как-то смущенно улыбаясь. Я также улыбнулся ей в ответ, а хотелось ещё раз ощутить вкус её губ, почувствовать её поддержку и обнять. Она сжала в кулак рукав моего пиджака и легонько ткнула в спину, подтолкнув в сторону кабинета. Я вздохнул и шагнул туда, где через несколько минут решиться моя судьба, и ведь только завтра я узнаю последствия это решение.       ***       Я пытался открыть глаза, но мне что-то мешало. Почему так темно? Сколько времени? Сколько я был под наркозом? Даже если уже ночь я все равно должен видеть хоть какие-то отблески. Голова раскалывалась, подташнивало, и я ощущал резь и дискомфорт в глазах. Я поднял руку к лицу и, проведя ладонью по глазам, ощутил шершавую полоску ткани. Что за блять! Почему так больно? Почему оба глаза у меня болят? Что-то пошло не так? Этот глазник доморощенный решил меня совсем ослепить? А если ничего не получилось, что я буду делать? Даже блин в туалет не сходить.       Я услышал тихий скрип. Похоже, открылась дверь. Кто-то зашёл в палату. Я молчал, ждал, что скажет вошедший, и кто это будет.       - Олег Михалыч, как вы себя чувствуете? – услышал я бодрый голос Дергачёва.       - Хреново. Тошнит и глаза болят. – Мне было абсолютно не интересно поддерживать светский разговор.       - Это ничего, это пройдёт, – произнес спокойно Лёша.       - Оба глаза у меня не видят. – Я услышал раскаты грома. О том, что на улице был сильный ливень, и ветер бился в стекло, я знал и до прихода Дергачёва. – Что там за окном происходит?       - Это гроза. Не беспокойся, – успокаивающе, произнёс он. – Слушай, я решил сделать сразу оба глаза. Поэтому на обоих сейчас повязка.       - Не понял. Что значит оба? А если я ослепну? – Неизвестность меня пугала и злила одновременно.       - Операция прошла успешно. – Я услышал, как хирург прошелся по палате. – Думаю, больше операций не потребуется, – всё так же спокойно отвечал мне Дергачёв. Оптимист хренов!       - Думал он. Индюк тоже думал... – И все закончилось не очень радужно – в кастрюле с кипятком. Раздражение нарастало, его слова меня совершенно не успокаивали. – А если я ослепну, а? – Повторил я свой вопрос, всё же желая услышать оптимистический ответ, высказанный вслух его спокойным, уверенным голосом. Я хватался за соломинку.       - Слушай, ну что ты как маленький. Завтра приедешь, снимем тебе повязку. Всё узнаем. – Монотонно вещал Дергачёв. – Тебя есть кому забрать? Или в принципе можешь здесь остаться.       - Не хочу я здесь. Маринка заберёт меня. – Хотелось на это надеяться.       - Хорошо. Так, ну ты знаешь: никаких тяжестей... – Заученными фразами начал говорить мне педантичный глазник.       - Да, знаю, знаю, – прервал я своего лечащего врача, ничего нового, чего бы я ни знал, он мне не скажет. – Ты мне скажи, когда я смогу работать? – Спросил о работе, пряча за этим свой страх. Страх, что стану беспомощным и бесполезным.       - Завтра все узнаем. Потерпи. Сколько раз сам говорил, потерпите, – всё также спокойно говорил Дергачёв.       - Потерпите, а то улетите. Другим говорил, на себе не проверял. – Меня всё раздражало.       - Олег, всё будет хорошо, – похлопал он меня дружески по плечу, успокаивая. – Так что ты лежи, не дергайся, – донеслось из глубины палаты, и я услышал, что дверь захлопнулась. Сбежал!       Ничего мне не сказал, вот урод. А Маринка, она же не знает?! Или знает? Она не могла не знать. Без её согласия Дергачёв не решился бы на такой риск. Значит, она верит, что операция пройдёт удачно. Она всегда всё обдумывает и взвешивает, прежде чем дать своё согласие. Зануда. Может она специально это сделала, чтобы я не мог никуда деться и никуда не влипал? Сидел бы дома – это же её мечта, добилась своего! С неё станется, стерва. Бля… Какая только ерунда лезет в голову, когда накрывает отчаяние и неизвестность. Зачем я ей калека, она же не будет со мной всю жизнь возиться?!       - Маринка… – и как только произнёс её имя, тут же память нарисовала её образ. Её вдумчивые, чуть сощуренные глаза, её тонкие губы, овал точёного лица, и пульсирующую жилку на шее. Почему-то она была серьёзна и смотрела в душу, пытаясь что-то понять. Светлые локоны обрамляли лицо, чуть подсвечивая скулы и делая её лик невесомей. Как же я любил пропускать эти волны волос сквозь пальцы и вдыхать их аромат. – Марина… Маринка... Мариша… – шептал я её имя. С ним мне было легче. Накатывали воспоминания наших будней, встреч, расставаний и новых встреч, ранних побуждений и дождливых вечеров. Я хочу её видеть, а не просто помнить.       Хотелось разнести к чёрту эту палату. Но даже этого не могу сделать! Не понимаю – что и где. Как в невесомости. Одна сплошная чернота. Хотелось движения и действия. Надоело валяться на этой жёсткой койке, как бревно. Я не вижу, но я слышу и могу ходить. Захотелось туда, где беснуется ветер и хлещет дождь. Я сел на койке – хотя бы это я могу делать без помощи.       Сколько времени? Когда она придёт? Почему я никогда не могу сказать ей в глаза то, что чувствую? Разговор всегда уходит куда-то в другое русло, мы всегда находим другие темы.       Знаешь,       я хочу, чтоб каждое слово       этого утреннего стихотворенья...       Пока вспоминались строчки Рождественского, я кое-как доковылял до окна и прислонился лбом к прохладному стеклу, проводя пальцами по глади охлаждающей поверхности.       ... И хочу,       чтобы мы любили друг друга       столько,       сколько нам жить осталось.       Где ты? Марина! Сколько нам осталось? И осталось ли нам хоть что-то?       Вспомнилась Маринка, как-то пришедшая домой промокшая до нитки. Она никак не могла унять свою дрожь и отогреться. И как я согревал её в тот вечер и ночь. Секс – лучшая профилактика от простуды и одиночества. Жаль, что не от слепоты. Было бы хорошо, если бы он помог мне. Ведь не зря же была эта ночь, наша ночь. Секс с Маринкой – лучшая профилактика от всего. Я хочу к ней, я хочу ощущать её, видеть её. Хочу видеть.       Услышал звук удара и почувствовал вибрацию от оконного стекла, проникающую в пальцы рук вместе леденящими иглами холода. Кольнул страх пострадать от осколков стекла. Ничего не вижу и ничего не знаю. Чёрт! Аккуратно провёл ладонью по гладкой поверхности. Цело. Просто дождь безуспешно пытающийся пробить стеклянную броню окна. Выдохнул. Отлегло.        Этот грохот за окном и ветви деревьев, напрашивающиеся в гости ко мне в палату, выражали моё внутреннее смятение. Захотелось подставить лицо под струи ледяной воды и беснующегося ветра, но сейчас нельзя. После операции нельзя, чтобы хоть капля влаги попадала мне на лицо.       Я слушал грозу и дробь дождя, барабанившего в моё окно. Он играл какой-то одному ему известный ритм, а голос ветра сопровождал эту джазовую пульсацию. Стихия бесновалась в первобытном танце. Это было не первое и не последнее её представление в густозаселённом городском муравейнике. Наверняка сейчас все узкие улицы и широкие проспекты омываются потоками бушующей воды. И никто, и ничто не сможет укрыться от неё. Она даёт жизнь и она её забирает. Она спасает и губит. Никто не может сопротивляться стихии. Это лишь иллюзия, что человек может всё. Человек всего лишь щепка в руках стихии и судьбы, они играют им как хотят. То бросая в высь, то низвергая в пропасть, затягивая в бездну отчаянья и страха.       Мне надоело стоять у окна, и я вернулся к своей кровати, ощупывая воздух, чтобы, ненароком, не сломать себе нос, наткнувшись на препятствие в кромешной темноте. Я чувствую себя абсолютно беспомощным и жалким. «Прямо как крот и Дюймовочка. – Почувствовал горечь, злость и обиду. – Уж точно не эльф или кто там был?»       Где же Маринка? А если она не придёт? У них сегодня там аврал в связи с этой непогодой. А если с ней что-нибудь случилось? На дороге небезопасно, она может отвлечься на телефон. Сколько раз ей говорил не болтать за рулем! Кольнуло беспокойство и страх. Но ведь мне бы позвонили, я все-таки муж, хотя и только по паспорту. Я потянулся к своему телефону, пытаясь его нащупать. Он затаился под подушкой в ожидании звонка. Взял его в руки. И что? Что я могу с ним сделать? Бесполезный гаджет! Был бы кнопочный, была бы возможность натыкаться вдоволь, а что делать с этой пластмассовой щепкой? Хотелось бросить его об стену. Нет! А вдруг позвонят? Она позвонит. Аккуратно вернул его на место, сдвинув в глубину, чтобы не упал. Пусть лежит. Ещё пригодится. Хочется верить.       «Марина, где ты? Когда ты придёшь?»       А если Павлова её оставит на дежурство? Она может. Я не хочу здесь оставаться, я не хочу один, не могу один.       Я вновь услышал звук открывающейся двери. Кто-то стоял на пороге и молчал. Я чувствую, что это она, надеюсь, что это она. Томительные долгие минуты тишины и неизвестности. Ну, скажи же ты что-нибудь! Марина! Я знаю, что это ты… Марина…       - Привет… – услышал я её дрожащий голос.