And I Will Burn For You: For What, For All But Myself

      Ощущение невесомости, как будто он был погружён в воду. Он тонул? Нет, он мог дышать.       Он мог умолять.       – Отпусти меня.       Прикосновение к его груди, интимное и нежеланное.

А-Чэн.

      – Прочь.

Я вижу, что в твоём сердце, А-Чэн.

      Разве у него ещё осталось сердце?

Я вижу, чего ты хочешь больше всего на свете.

      – Оставь меня в покое!

Я могу дать тебе то, что ты хочешь.

Я могу воплотить эту мечту в реальность.

      Он боролся, пытаясь найти что-то, за что можно ухватиться, чтобы уйти от этого голоса. Его конечности были тяжёлыми и отказывались подчиняться.       – Отвали от меня, мне ничего от тебя не нужно…

Я дам тебе то, что ты хочешь…

твоё самое сокровенное желание…

      Это было мурлыканье в глубине его разума, тёмное и скользкое, навязчивое и испытующее, напоминающее ему о…       – Пожалуйста! Отпусти меня. Я не знаю, что ты имеешь в виду, но мне ничего от тебя не нужно. Я просто хочу вернуться домой.

Дом. Дом – пустое место.

Всё, что осталось – лишь воспоминания

и тоска… Я могу это исправить.

      – Нет!       Голос стал холоднее.

Я это исправлю.

      Ощущение прикосновения к его груди переместилось вниз, к пупку. Он дёргался и уворачивался, но прикосновение не сместилось.       – Отпусти меня! Я сказал нет!

Я не спрашиваю разрешения.

      Никто другой тоже этого не делал.       – Пожалуйста, только не снова, я умоляю тебя, не тронь меня.

Я дам тебе то, что ты хочешь, А-Чэн.

      Прикосновение просочилось внутрь него, и это снова был Вэнь Чжулю. Он мог чувствовать капли крови а-нян на своём лице, когда руки Вэнь Чао раздвинули его ноги.

Тише, это дар,

      – сказал голос, в то время как ласкающее прикосновение проникало глубже в него. Он всхлипнул – ужасный, надломленный звук. Зачем он вообще пытался? Никто его не слушал. Он зажмурился, чувствуя, как горячие слёзы бегут из его глаз и скатываются по щекам.

Ты скажешь мне спасибо,

      – прошептал голос ему на ухо, когда прикосновение дотянулось до золотого ядра.       – Нет, пожалуйста!

Тише, А-Чэн. Так будет лучше.

      – Но я не хочу этого.

Какое это имеет значение?

      Он откинул голову назад и закричал, пока его тело пылало, а вся ци внутри него устремлялась к его центру, ниже даньтяня, где нечто концентрировалось и затвердевало, гудящее и чужеродное.       Глубоко внутри него золотое ядро вытянулось и обернулось вокруг этого нечто, образовав крошечную сферу и пульсируя. Оно разделилось на две сферы, затем слилось вместе, а затем снова разделилось. И снова.       И снова…       И снова…

:•:•.•:•.•:•☾☼☽•:•.•:•.•:•:

      Бумажные флаги возле храма предков, развевающиеся на ветру и попадающие в поле его зрения, вызывали у Цзян Чэна ощущение беспокойства. Юйланьпэнь напоминал ему о том, что зима уже близко. Холод, прокравшийся в воздух, вызывал у Цзян Чэна ощущение тошноты. Будучи главой ордена вот уже двадцать лет, он так и не излечился от страха перед плохой погодой, клеймом выжженного в его душе. Как бы ни старался, он не мог волшебным образом сделать так, чтобы еда появлялась из ничего и именно там, где она нужна, чтобы гарантировать, что все будут накормлены. Некоторые годы были просто плохими, и ему приходилось иметь дело с последствиями. Инфраструктура его территории за время властвования надзирательского пункта Вэней в Пристани Лотоса была разрушена так же, как и его орден, и попытки убедиться, что все люди – двенадцать миллионов триста пятьдесят тысяч четыреста шестьдесят человек – под его опекой имели достаточно еды, обеспечили ему новые кошмары, прибавившиеся к тем, что оставила ему война.       Матери подходили к нему на улице, когда он пытался справиться с каким-нибудь нашествием гулей или призраком повесившегося, и кричали на него, обвиняя в том, что их дети умерли от голода из-за его неудач. Некоторые, пребывая в ярости и горе, бросали в него мусор, камни или даже кровь и дерьмо. Дни, когда ему приходилось отмывать свою кожу после очередного нападения, были днями, когда он всерьёз подумывал о том, чтобы уступить свою должность кому-нибудь более компетентному. Тогда он смог бы воссоединиться со своей семьёй, снова увидеть цзецзе, а-нян и а-дье (и шисюна). Упорное нежелание покидать Цзинь Лина было единственной причиной, по которой он этого не сделал. Цзян Чэн надеялся, что он никогда не узнает об этом. Это было бремя, которое его племянник никогда не должен нести, даже оглядываясь на прошлое.       У Юньмэна больше не было таких мрачных времён, но на следующий день после Юйланьпэня Цзян Чэн всегда пребывал на грани и одержимо проверял и перепроверял цифры. Его подчинённые, Цзян Шоухай, дразнили его тем, что он знает имя каждого человека в Юньмэне, потому что он сверял количество урожая с численностью населения снова и снова.       Прежде бухгалтерские книги хранились в кабинете главы ордена, в те времена, когда цзунчжу был его отец, но Цзян Чэн превратил целую комнату, которая когда-то была складом, в Комнату Переписи со сложной системой реестров. В них были включены стандартные реестры рождений и смертей, однако имелись также разбивки по различным группам, которые могли быть актуальны в любой момент времени. Пища была лишь одним из ресурсов, необходимых для обеспечения безопасности и благополучия населения; необходимо было также учитывать такие вещи, как жильё, топливо, воду, хорошие дороги, популяции животных – как диких, так и домашних. Цзян Чэн отслеживал это всё.       Именно сюда он направился после бессонной ночи, просматривая последние показали урожая и сверяя их с последними данными о рождаемости и смертности. Он проследил кончиками пальцев иероглифы на новейшей из книг, «Mín yǐ shí wéi tiān».       Пища – главный приоритет людей.       Он посмотрел на Карту Земель, занимавшую целую стену. Это была детальная и красивая работа; на карте были нарисованы каждая река, гора, озеро и холм; каждая деревня, маленький и большой город были отмечены своими названиями. Это было чрезвычайно красиво, но также и чрезвычайно полезно, поскольку он множество раз использовал эту карту для изучения закономерностей поведения и развития, прикрепляя булавки с заметками по мере накопления информации.       Именно с помощью этой карты он планировал маршруты путешествий для своих наставников Рук Юньмэна, и в то же время отметил рост числа людей на севере, нуждающихся в их услугах, благодаря чему смог понять, что там что-то неладно. Выяснилось, что один из источников воды был заражён, из-за чего дети начали терять слух, поэтому он послал своих целителей и адептов посмотреть, что они могут сделать. Карта Земель также помогла ему разработать защитный массив, когда он часами рассматривал всю свою территорию, снова и снова размышляя об их расположении относительно других орденов и кланов и уязвимости для нападения. В соседней комнате находилась мастерская Цветков Сливы, где его эксперты по совершенствованию (а иногда и он сам) разрабатывали талисманы и массивы; во время работы Цзинь Лин лежал в переноске на его спине – толстый тёплый комок, который сопел и похрапывал, как его давным-давно ушедшие щенки.       Это было навязчивое побуждение – проверять и перепроверять данные об урожае, но он никогда не мог с этим справиться. Каждый раз, когда он пытался убедить себя, что всё в порядке, что пяти пересчётов достаточно, его мысли начинали вращаться по кругу, воскрешая образы измождённых лиц, раздутых животов, плача голодных детей. Единственным способом остановить это зацикливание было либо снова всё пересчитать, либо потренироваться достаточно усердно, чтобы пропотеть через все три слоя одежд. Чтобы он не желал больше ничего, кроме как окунуться в озеро и вновь стать чистым.       Люди думали, что он тренировался так много ради того, чтобы быть сильным. На самом деле он тренировался, чтобы заткнуть свой мозг и подарить ему покой на несколько часов. Именно поэтому он позволил другим лидерам, таким как Яо-цзунчжу и Оуян-цзунчжу, уговорить его выполнять их грязную работу по охоте на гулей, призраков и демонических заклинателей – чтобы он мог продолжать двигаться и не думать.       Взгляд Цзян Чэна поймал вспышку ханьфу цвета голубого лотоса, промелькнувшего мимо двери Комнаты Переписи, и он обернулся, окликнув Лей Ся, которая вернулась и поклонилась ему.       – Цзунчжу, чем я могу помочь?       – Как дела у Сунь Сифэн? – спросил он, стараясь скрыть своё беспокойство и откладывая в сторону последние отчёты об урожае. Лей Ся улыбнулась.       – У неё всё замечательно, вы были правы, определив её к нам. Она стала гораздо увереннее в себе.       – Хорошо, тогда проведём демонстрацию, когда ты посчитаешь, что она готова.       – Конечно, – Лей Ся начала было отворачиваться, но затем повернулась обратно с лёгкой ухмылкой. – Вы рассказали Цзинь Лину о её назначении в Орхидеи?       – Нет, и буду откладывать это до тех пор, пока могу. Не хочу иметь дело с его драматизмом, – Цзян Чэн закатил глаза, словно наяву слыша яростное бормотание Цзинь Лина. Его желудок, уже свернувшийся узлом от привычной зимней тревожности, немного сжался. Лей Ся хихикнула, прикрывшись своим рукавом.       – Она умирает от желания рассказать ему.       – Именно поэтому я раскрою ему эту тайну, когда буду в Цзиньлинь Тае, а не когда он будет здесь. И если Сунь Сифэн расскажет ему раньше меня, то отправится на Прогулку!       – О, мы очень ясно дали ей это понять. Орхидее не пристало быть мелочной. Ну, – исправилась она в ответ на приподнятые брови Цзян Чэна, – мелочной против кого-то вроде Цзинь Лина.       Цзян Чэн весело фыркнул и отпустил её. Как только она свернула за угол, он потёр свой живот, пытаясь облегчить дискомфорт, когда заставил себя вернуть на место отчёт об урожае. Он ненавидел зиму, а она ещё даже не наступила.

:•:•.•:•.•:•☾☼☽•:•.•:•.•:•:

      Если бы Шао Хэли не был гэгэ Орхидей, Цзян Чэн убил бы этого человека много лет назад. Но тогда Пристань Лотоса потеряла бы своего лучшего музыканта, а учитывая, насколько важной частью жизни Юньмэн Цзян стала музыка, это, вероятно, привело бы к восстанию. Тем не менее, у Цзян Чэна были свои пределы терпимости к чуши Шао Хэли.       – Я возьму твою пипу и разобью её на куски! – прорычал Цзян Чэн, выйдя из своего рабочего кабинета и ступив в Павильон Музыки – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Шао Хэли спасается бегством, к большому удовольствию других людей, отдыхающих там. Цзян Чэн выпустил на свободу Цзыдянь, обвив её вокруг тела Шао Хэли и заставив его остановиться. Быстрый рывок опрокинул его на задницу, и Цзян Чэн потянул его, словно рыбу в сетях, протащив к себе по деревянным доскам под взрывы смеха остальных. Шао Хэли моргнул, глядя на него, когда он плюхнулся на спину к ногам Цзян Чэна.       – Цзунчжу! Что этот бесталанный человек может сделать для вас?       – Хватит петь эти нелепые песни под моим окном.       – Цзунчжу, это всего лишь слова истины, которым я дарю голос! Разумеется, у вас лучшая талия в заклинательском мире, – Шао Хэли ухмыльнулся ему. Лицо Цзян Чэна, и без того горячее от прослушивания песен Шао Хэли в течение половины шичэня, снова загорелось.       – И ты почувствовал, что это необходимо выразить в песне?       – Мне многое хотелось бы воспеть в вас. Ваша талия – это всего лишь одна из этих вещей, – Шао Хэли хлопнул ресницами, а Цзян Чэн закатил глаза, напоминая себе, что этот человек не был заклинателем. Он слегка уколол его, послав слабый разряд через плеть, и заработал настолько явно преувеличенный вопль, что люди засмеялись ещё сильнее. – Саньду Шэншоу такой жестокий! Должно быть, настал мой час отправляться в подземные темницы! Прощайте! – обратился он ко всем, когда Цзян Чэн отозвал Цзыдянь.       – Какие ещё подземные темницы? – пробормотал Цзян Чэн, тыкая Шао Хэли носком сапога.       – Те самые, в которые нас – больших, плохих демонических заклинателей – заточают на многие годы! – рассмеялась Лей Ся, целуя своего сына в макушку. – Вы должны знать о них, цзунчжу – вы каждую ночь ходите туда, чтобы купаться в нашей крови.       – А, те самые темницы, – сказал Цзян Чэн с кислым выражением лица, что заставило всех рассмеяться ещё сильнее. Шао Хэли вскочил на ноги и обнял свою пипу.       – Хочу отметить тот факт, что не я создавал тексты о вашей талии – я всего лишь скромный сосуд для творчества этого ордена. Слова для песни взяты из Шкатулки, – он махнул рукой в сторону коробочки, лежащей на столе у задней стены павильона. – Это, должно быть, зимний голод пробуждает в людях такую жажду… – он поиграл бровями, глядя на Цзян Чэна, который побагровел.       – Ты!..       – Спаси меня! – Шао Хэли поспешно спрятался за одной из младших учениц, которая выглядела встревоженной тем, что её поставили между музыкантом и главой её ордена.       – Теперь ты заставляешь детей сражаться за тебя? Мне следует сломать тебе ноги!       – Ах, но она заклинатель, в отличие от меня. Она может принять удар.       – Я не хочу принимать удар за тебя, – возразила девушка.       Шао Хэли ахнул.       – Как непочтительно!       – Я присягнула цзунчжу, а не тебе, – спокойно возразила она. Это всегда было хорошим знаком, когда новенькие начинали разговаривать с Шао Хэли – это означало, что они хорошо устроились и чувствовали себя комфортно.       – Как и должно быть, – сказали Цзян Шоухай, появившись из-за угла и успешно положив конец битве. Цзян Чэн посмотрел на своих подчинённых, и те кивнули ему, заверив, что всё в порядке.       – Хватит петь эти песни возле моего рабочего кабинета, Шао Хэли, – приказал он.       – Да, цзунчжу, – Шао Хэли вздохнул, как ребёнок, у которого отняли любимую игрушку, а затем сел и начал играть любимую песню Пристани Лотоса. Пока Цзян Чэн и Цзян Шоухай уходили, звуки пения следовали за ними по доскам.       – Что было на этот раз? Твои волосы? Твои глаза?       – Талия, – пробормотал Цзян Чэн, лицо которого всё ещё пылало. Цзян Шоухай весело фыркнули, спровоцировав острый взгляд, к коему они были совершенно невосприимчивы. – Чего ты хотел?       – А, – Цзян Шоухай полезли в рукав и вытащили письмо, перевернув его, чтобы показать простой рисунок фонаря на том месте, где обычно ставится печать. – Это только что пришло.       Цзян Чэн взял письмо и открыл его, слегка повернув к угасающему солнечному свету.

Цзян-цзунчжу,

Ханьгуан-цзюнь и Вэй-цяньбэй пришли на наш кулинарный фестиваль,

как вы и предсказывали. Им был передан фонарик в виде кролика

и ясно дано понять, от кого он – они, похоже, остались весьма довольны.

Они наслаждались своим пребыванием здесь, особенно когда поняли,

что вы за всё платите. Счёт прилагается, как и было согласовано.

С уважением.

      Всё тело Цзян Чэна онемело, а его настроение поползло вниз.       – …они приняли фонарик. Видимо, он им понравился, – Цзян Чэн сглотнул, отделил счёт и скомкал письмо. – Хорошо. Дело сделано, на этом всё.       – Мы не видели письма с выражением благодарности ни от одного из них, – сказали Цзян Шоухай, поджав губы, когда они забрали счёт.       – С чего бы? Лань Ванцзи ожидал бы подобного, как причитающегося Вэй Усяню, а Вэй Усянь ясно дал понять, что не желает поддерживать общение, – сказал Цзян Чэн, стараясь звучать отстранённо. Несмотря на то, что он потратил время на обеспечение полной оплаты и подготовку фонарика для Вэй Усяня и Лань Ванцзи, он всё ещё не мог сформулировать, почему сделал это. Он сказал себе, что причина такова: как бы Вэй Усянь ни относился к их семье, а-цзе хотела бы, чтобы он сделал что-нибудь, что отметило бы свадьбу Вэй Усяня, даже если это произошло с опозданием на четыре года. Вэй Усянь мог рассматривать историю их взаимоотношений как череду долгов и платежей, но а-цзе любила его как своего диди и защищала его, чего бы это ни стоило, и это заслуживало уважения.       Рядом находилась зажжённая жаровня – источник тепла под пронизывающим ветром, и он бросил письмо в пламя, наблюдая, как оно темнеет и скручивается. Как бы ему хотелось, чтобы было так же легко заставить исчезнуть болезненную пустоту в его собственной груди. Он перевёл взгляд на Цзян Шоухай, которые внимательно наблюдали за ним, и вернул на своё лицо обычное хмурое выражение.       – Я просмотрел отчёты о проверке наставников Рук Юньмэна, проводимой раз в два года, и обнаружил, что четверо человек не отчитались.       – Мн, как и говорил Янь Тонжуй. Мы собирались поговорить с тобой об этом завтра.       – Пусть Фэнван займётся этим. Я хочу, чтобы их нашли до зимы, – приказал Цзян Чэн, после чего вернулся в свой рабочий кабинет. Его ждала ещё куча бумажной работы, и Цзян Чэн тосковал по тем дням, когда он отвечал только за свой собственный орден и территорию. Начиная с того момента, как он был вынужден удерживать орден Цзинь от распада, в то время как Цзинь Лин заканчивал своё обучение, – что сводилось к необходимости руководить двумя орденами в течение трёх лет, – и заканчивая тем, что он был назначен верховным заклинателем, когда все поняли, что Лань Ванцзи действительно плохо разбирается в политике, (простое удовольствие от общего признания этого факта было украдено, когда каким-то образом все пришли к выводу, что глава ордена Цзян оказался самым заслуживающим доверия из лидеров четырёх великих орденов; он всё ещё пытался уложить это в своей голове), Цзян Чэн больше никогда не видел конца бумажной работе.       Он зевнул и сел за рабочий стол, разглядывая стопку почты и пытаясь угадать, сколько он сможет успеть сделать сегодня вечером. Подтягивая к себе очередное послание, он пытался выбросить то письмо из головы, но это было примерно так же успешно, как обычно бывало, когда он старательно не думал о Вэй Усяне. Когда Цзян Чэн услышал, что Вэй Усянь и Лань Ванцзи сбежали, он отправился к реке и плыл вверх по течению день и ночь, зайдя так далеко, что в итоге обнаружил себя возле горы, после чего проплыл весь путь обратно. Цзян Шоухай явно хотели наорать на него, но они были не из тех, кто доносит свою точку зрения с помощью крика. Именно поэтому они были так хороши в роли подчинённых Цзян Чэна – они сохраняли спокойствие, когда Цзян Чэн рвал и метал. Дальние родственники, одни из немногих, кто носил фамилию Цзян и остались в живых, они присоединились к его призыву на войну после разрушения Пристани Лотоса и доказали свою неоценимость.       Цзян Шоухай были теми, кто выслушали его, когда он сбивчиво изложил свои мысли о побеге Вэй Усяня, послали за бабушкой Мэйхуи, чтобы та принесла вино и своё утешительное присутствие, и все трое – последние трое, которые знали Вэй Усяня до его падения и всё ещё жили на Пристани Лотоса – просидели и проговорили всю ночь, пока Цзян Чэн не отключился там же, где сидел. Несмотря на то, что после пробуждения Цзян Чэн всё ещё испытывал смешанные чувства по отношению к своему бывшему шисюну, ночные разговоры облегчили ему принятие решения не запрещать Цзинь Лину проводить время с Вэй Усянем.       Первым посланием оказалось официальное предложение о браке от мелкого клана, надеющегося привлечь его своей старшей дочерью. Он пробежал взглядом список положительных качеств кандидатки и фыркнул. Они всегда старались, чтобы характеристики соответствовали списку, который он дал свахам, иногда довольно уморительным образом. Цзян Шоухай и он провели несколько ночей, читая лучшие и худшие опусы и посмеиваясь над ними за несколькими кувшинами вина. Это напоминало то время, когда они сидели вместе и правили тот дурацкий список, который он придумал ещё до войны.       Цзинь Лин тогда спал на коленях у Цзян Чэна – маленький золотой павлинчик в свои два года, пока они пытались придумать всё более и более нелепые качества, которые могли бы добавить к списку, прежде чем отказаться от них, потому как их саботажные намерения были слишком очевидны. Когда это было сделано, Цзян Чэн просмотрел окончательный вариант и согласился, что это положит конец любым шансам на то, что у него будет законный наследник. Цзян Шоухай молча обняли его в темноте, оказывая поддержку.       Понадобилось ещё три катастрофических свидания, чтобы забить последний гвоздь, два из которых заставили его чувствовать себя немного неловко, а над одним он всё ещё смеялся с Цзинь Лином. Тем не менее, предложения продолжали поступать, как правило, от орденов и кланов, отчаянно нуждающихся в деньгах, и на каждое из них ему нужно было отвечать. Ну, не именно ему – он позволял Цзян Шоухай делать это, потому что те находили это забавным.       Следующее письмо было о нашествии водяных гулей на востоке – он отложил его в сторону, чтобы позже послать нескольких учеников; следующее было просьбой от Мэйшань Юй скорректировать налоги на фиолетовый краситель, чтобы сделать его дешевле зимой. Как утверждалось в письме, обычно в холодные месяцы, когда люди больше оставались дома, наблюдался рост его покупок и употребления, поэтому доход Юньмэн Цзян останется стабильным или даже увеличится. Цзян Чэн ответил отказом, – потому что, что бы ни думала его бабушка, он не был идиотом, – и перешёл к следующему письму.       Так и продолжалось: письмо за письмом, отчёт за отчётом, сортируя и разделяя, пока за окном не воцарилась кромешная тьма, а глаза Цзян Чэна не начало печь. Казалось, что весь мир чего-то хочет от него, и ему нужно было решить, способен ли он это предоставить. Теперь было труднее принимать такие решения. Прежде он мог спокойно поставить свой орден и людей выше всего остального, и никто не ожидал от него ничего другого. Однако ныне, как верховный заклинатель, он должен был действовать, исходя из интересов всех как единого целого, и это противоречило инстинктивной потребности защищать свой собственный орден, которая определяла его всю его жизнь.       Иногда давление было настолько сильным, что он просто ложился на пол и не двигался часами, парализованный противоречиями интересов каждой из сторон – в основном по ночам, когда все остальные уже спали. В эти моменты он думал, что так Лань Ванцзи мстит ему, позволяя заклинательскому миру лишить его титула и передать его Цзян Чэну. Таким образом, Лань Ванцзи мог сохранить свою репутацию добропорядочного и праведного человека, незапятнанного грязью политических дрязг, и путешествовать по миру с Вэй Усянем, в то время как Цзян Чэн оказался заперт в ловушке, похороненный под бумагами и неспособный сделать всех счастливыми, пока неизбежно не потерпел бы слишком много неудач и не был бы пристыжен, опозорен и лишён титула. Титула, которого он не хотел и от которого пытался отказаться, но был вынужден принять. Заклинательскому миру нужен был верховный заклинатель, и никто другой не собирался занимать это место. Цзинь Лин не мог, Не Хуайсан не хотел, – не то чтобы Цзян Чэн поддержал бы его кандидатуру, он не доверил бы ему такую большую власть, – а Лань Сичэнь находился в уединении и не имел особого авторитета после фиаско с Цзинь Гуанъяо. Ни один из малых орденов не обладал достаточным влиянием, так что оставался лишь Цзян Чэн. Последний выбор, единственный вариант при условии отсутствия других вариантов.       Цзян Чэн отложил кисть и провёл ладонями по лицу; его разум был затуманен и заторможен. Он так устал.

Я вижу, что в твоём сердце.

      Цзян Чэн подскочил и огляделся, осознавая, что фонарики в его кабинете погасли и он задремал за своим столом. Снова. Его сердце почему-то колотилось, а руки подрагивали. Он встряхнул ими, поморщившись от того, в какой беспорядок превратил свой последний ответ – упавшая на пергамент кисть смазала его слова. Ему придётся переписать это. Но не сегодня. Цзян Чэн не мог вынести мысли о том, чтобы написать ещё один иероглиф, особенно когда его руки находились в таком состоянии. Результат вышел бы неприглядным, а он действительно гордился своей каллиграфией. Он поднялся на ноги, потянулся и отвёл назад плечи, чтобы избавиться от ощущения скованности.       Когда он вышел из рабочего кабинета, вокруг царила тишина; все в ордене уже давно спали, за исключением, конечно, одного из его Змеев, который следовал за ним в полной тишине. Он прошёл по коридорам, глядя вниз на воду, когда переходил мостики. Цветы лотоса в озере закрылись на ночь, столь же постоянные в своём распорядке, как и Лани. Иногда Цзян Чэн завидовал их способности отключаться в определённое время, это значительно уменьшило бы его проблемы с засыпанием. Но он провёл три месяца, путешествуя с Лань Ванцзи, и его рефлекторные привычки сна были настоящим кошмаром.       Иногда он думал, что то время было сном. Казалось крайне странным, что он прожил бок о бок с Лань Ванцзи все эти три месяца, и они не убили друг друга. Теперь они с трудом могли находиться в одной комнате.       На одном из мостиков он остановился, с полуулыбкой глядя на двух лягушек, борющихся на широкой листовой подушке, вероятно, из-за самки. Он наблюдал за ними какое-то время, а затем сложил пальцы вместе и вновь разжал, послав вниз маленькую пурпурную стрекозу, которая заставила двух лягушек в панике удрать прочь. Цзини многое отняли у него, поэтому его нисколько не заботило то, что он позаимствовал их технику бабочек, чтобы создать своих собственных посланников. Стрекоза бесцельно порхала вокруг, Цзян Чэн не задал ей никакого конечного пункта, и он обнаружил себя вспоминающим, как пухлый малыш гонялся за этими самыми стрекозами на этих самых пирсах с визгом «Цзюцзю, летит-летит!»       Теперь этот пухлый малыш стал взрослым человеком, возглавляющим собственный орден. Цзян Чэн чувствовал себя старым, когда думал об этом. Он немного встряхнулся и выпрямился, рассеяв стрекозу и почувствовав, как ци потянулась из ядра, а ядро отдёрнуло её обратно, чего оно не должно было сделать. Он нахмурился, но предпочёл списать это на мимолётное ощущение. Если бы он позволил каждой странности, связанной с золотым ядром, беспокоить его, то очень быстро сошёл бы с ума. У него были дела поважнее, которыми можно было занять свободное время, и если бы это зависело только от него, он предпочёл бы не думать о ядре вообще.

:•:•.•:•.•:•☾☼☽•:•.•:•.•:•:

      Будучи лидером, Цзян Чэн мог пойти куда угодно и в любое время. Он буквально владел всем орденом и территорией за её пределами. Однако всё равно казалось, что он нарушил правила, когда пришёл на кухню посреди ночи в поисках… чего-то. Он понятия не имел, чего именно, только то, что был голоден и хотел чего-то особенного. С уколом боли он задался вопросом, не был ли этим суп а-цзе, – что-то, чего он не смог бы воспроизвести в точности, – но он так не думал. Это был уже пятый раз за много недель, когда он приходил на кухню в поисках чего-то, чему не мог дать названия.       – Ты напрашиваешься на порку, А-Чэн!       Цзян Чэн подпрыгнул и обернулся. Позади него стояла низкая, опрятная пожилая женщина, прислонившись к дверному косяку с лёгкой улыбкой на лице.       – Бабушка! Почему ты не спишь, уже поздно! – рявкнул он, как будто она была обычной ученицей. Бабушка Мэйхуи цокнула на него языком.       – О, я услышала, как кто-то гремит у меня на кухне, и решила посмотреть, кто этот преступник. Я подумала, что это мог быть голодный младший ученик, открывший охоту на юэбины, которые я начала готовить к Чжунцюцзе.       – Я не гремел, – возразил Цзян Чэн, отворачиваясь с пылающими от стыда щеками. – Работал и проголодался.       – В этом нет ничего необычного, но я всегда оставляю твои любимые блюда под рукой, чтобы тебе не пришлось рыться вокруг вот так. Так что ты ищешь?       В другой ситуации Цзян Чэн отступил бы, чтобы скрыть своё смущение, но это была бабушка Мэйхуи. Она была частью Пристани Лотоса с тех пор, как его отец был ещё мальчиком. Она была там в тот день, когда родился Цзян Чэн, и видела, как он рос. Рядом с ней ему было трудно вести себя как глава ордена, и он обнаружил, что не хочет этого делать. В мире осталось так мало людей, которые знали его до того, как он стал цзунчжу, и ещё меньше тех, кто действительно хотел быть рядом с ним. Больше никто в мире, кроме неё, не называл его А-Чэном.       – Я не знаю, – тихо признался он, опираясь на большой стол, за которым кухонные работники творили свою магию. – Хочу чего-то, но понятия не имею чего.       Бабушка Мэйхуи вошла в комнату и оперлась на стол напротив него.       – Тогда сыграем в игру. Давай-ка посмотрим… ты хочешь чего-нибудь сладкого?       – …нет?       – Значит, не десерт. Острого?       Желудок Цзян Чэна сжался, и он покачал головой.       – Солёного?       Он кивнул.       – Тофу?       – Нет.       – Свинина?       – Нет.       – Курица?       К концу опроса Цзян Чэн не почувствовал, что приблизился к пониманию того, в чём нуждался, но у бабушки Мэйхуи появилось забавное выражение на лице. Она выпрямилась и начала доставать продукты.       – Что ты собираешься готовить? – спросил он.       – Один старый рецепт. У меня есть догадка, садись!       Цзян Чэн зевнул и сел, чтобы понаблюдать за её работой, находя это расслабляющим. Это было не впервые, когда бабушка Мэйхуи готовила ему еду среди ночи. Цзян Чэн не раз и не два позволял себе забыть о строгой осанке, развалившись за этим столом, часто с Цзинь Лином на руках, отказывающимся спать, в то время как бабушка Мэйхуи готовила ему что-нибудь, чтобы он почувствовал себя лучше. Когда-то это напоминало ему об а-цзе, что часто приводило его в ещё больший беспорядок, но со временем его горе смягчилось, и теперь в такие моменты его согревала забота бабушки, а не остужало отсутствие а-цзе. Хотя прямо сейчас, когда он смотрел на то, как она смешивает разные продукты, он ощущал растущее чувство страха.       – Вот, попробуй это, – наконец велела бабушка Мэйхуи, пододвигая к нему тарелку. Цзян Чэн в ужасе посмотрел на её содержимое.       – Что это такое?       – Это ютяо с начинкой из трепанга, политые соусом чжэцзян. Попробуй.       – Это отвратительно! – воскликнул Цзян Чэн, хотя его нос заинтересованно дёрнулся.       – Давай, А-Чэн, не трать зря мои усилия. Это уже пятый раз, когда ты что-то здесь ищешь, не думай, что я не заметила, – сказала бабушка Мэйхуи, подпирая рукой подбородок и выжидающе улыбаясь. Цзян Чэн поморщился, но взял один из кусочков жареного теста и сунул его в рот, прежде чем успел подумать об этом. На его языке разлилась сладость, которая тут же вступила в диссонанс с хрустящим морским огурцом. Это ощущалось так неправильно, вкус должен был заставить его поперхнуться, но хотя его мозг восстал, его язык возрадовался, и он проглотил всё, с широко открытыми глазами глядя на ухмыляющуюся бабушку Мэйхуи.       – Это то, что ты искал?       – …как?       – Догадка.       – Больше похоже на колдовство, – пробормотал Цзян Чэн, торопливо поглощая пищу, чтобы мозг не успевал задумываться о сочетании продуктов.       – Ты выглядишь усталым, А-Чэн, – сказала бабушка Мэйхуи. – Как много ты спал в последнее время?       Цзян Чэн опустил взгляд, сосредоточившись на жевании. Правда заключалась в том, что он практически не спал, выйдя за пределы даже своих собственных низких норм отдыха. В последнее время его сны были особенно неприятными, и он постоянно просыпался в холодном поту. Бабушка Мэйхуи вздохнула и выпрямилась, чтобы убраться после готовки.       – Я сделаю это, – быстро предложил Цзян Чэн.       – Всё в порядке, я сама справлюсь, – возразила она. Цзян Чэн знал, что лучше не спорить. – Как А-Лин? Ты слышал от него что-нибудь в последнее время?       – Он хорошо справляется. Всё ещё чувствует себя некомфортно в своей роли, но он был подготовлен настолько хорошо, насколько это возможно для любого наследника в подобных обстоятельствах, уж точно лучше, чем я.       – Потому что ты позаботился о том, чтобы у него было время подготовиться.       Цзян Чэн засунул в рот ещё еды, думая, что ему следовало найти способ отложить принятие титула Цзинь Лином на более длительный срок, но он боялся, что это в конечном итоге ослабит позиции его племянника. По крайней мере, он был рад, что Цзинь Лин успел съездить в Гусу Лань и поучиться вместе со своими друзьями, а также отпраздновать своё восемнадцатилетие, что сделало его чуть старше, чем был Цзян Чэн, когда ему пришлось возглавить свой орден. Это было лучшее, что он мог для него сделать.       – Ты давно его не видел.       – Ни разу с тех пор, как мы встретились с ним, чтобы он передал мне договор, и это продлилось едва ли шичэнь. Я увижу его на праздновании его дня рождения, – Цзян Чэн с нетерпением ждал этого дня, он скучал по своему племяннику и думал о тех временах, когда Цзинь Лин был моложе и более-менее привязан к нему. Казалось, это было так давно, и в то же время было такое чувство, будто годы пролетели за одно мгновение. В последний раз, когда он видел Цзинь Лина, это было скорее мимолётное пересечение, поскольку Цзян Чэн лишь ненадолго остановился в Башне Кои по пути на другую встречу. Он и Цзинь Лин выпили вместе чаю, и Цзинь Лин попросил его совета по определённому вопросу. Это было не совсем приятное времяпрепровождение, но, опять же, что теперь можно было считать близким общением между ними? Теперь у Цзинь Лина были друзья, с которыми он мог проводить свободное время.       Плач прервал его размышления, и он поднял глаза, когда на кухню вошла тётушка Бинсюэ с плачущим младенцем на руках.       – О, прошу прощения, цзунчжу, я не знала, что вы здесь, – сказала она, невинно склонив голову. Цзян Чэн перевёл взгляд с её усталого лица на лицо ребёнка и вздохнул.       – Колики?       – Мн, никак не успокоится.       – А-Чэн, иди отдыхать, я присмотрю за ребёнком, – быстро сказала бабушка Мэйхуи, бросив на тётушку Бинсюэ укоризненный взгляд.       – Нет, всё в порядке, – вздохнул Цзян Чэн. – Давайте её сюда.       Тётушка Бинсюэ, не скрывая своего облегчения, передала ему младенца – Лей, как он вспомнил. Малышка немного успокоилась, похныкивая и капризно глядя на него, её нижняя губа была надута и смешно дрожала.       – В чём твоя проблема? – властно спросил он у Лей, и она моргнула на него, затихнув.       – Благословенная тишина, – вздохнула тётушка Бинсюэ, утомлённо присев за стол рядом с бабушкой Мэйхуи. – Цзунчжу, как бы мне хотелось, чтобы нам всем так же легко удавалось ладить с детьми, как вам.       У Цзян Чэна загорелись уши и щёки, и он громко цокнул.       – Легко ладить? Мне?       – Ну, я не смогла её успокоить, – заметила тётушка Бинсюэ.       Цзян Чэн закатил глаза.       – Она скоро снова начнёт, просто подождите.       Как и ожидалось, Лей больше не плакала, тихо возясь в его руках, пока Цзян Чэн доедал свой поздний ужин, а тётушка и бабушка пили чай. Цзян Чэн чувствовал удовлетворение, сидя вместе с малышкой и позволяя ей играть с цепью Цзыдянь, в то время как бабушка и тётушка болтали о своих детях – бабушка о тех, кто её по крови, а тётушка о тех, о ком заботилась в приюте. Цзян Чэн не относил себя к тем, кто хорошо ладит с детьми, – хотя ему нравилось воображать, что он стал немного лучше в этом после того, как вырастил Цзинь Лина, – но он находил тёплый вес ребёнка в своих руках утешающим. Вероятно, это, как и многое другое в его жизни, было следствием тех дней, когда а-цзе и Вэй Усянь умерли, и единственным, кто сдерживал его от потери рассудка, был спящий на его руках Цзинь Лин. Когда Цзян Чэн прижимал своего племянника к себе и смотрел на него, это напоминало ему, что всё, что было сделано им – или с ним – стоило того.       Спустя какое-то время Лей наконец заснула. Тётушка, с теплотой и удовольствием наблюдавшая за ними, тихо сказала:       – Ох, спасибо вам! Я отнесу её обратно.       Когда Цзян Чэн вернул ребёнка, чувство холода возникло в его груди, но он проигнорировал это и поднялся на ноги, пожелав двум женщинам спокойной ночи. Он вернулся в свой кабинет и зажёг фонарики, разглядывая стопку бумаг на рабочем столе. Тяжело вздохнув, Цзян Чэн расправил плечи. У него была работа, которую он должен был делать, и он поступит как должен, независимо от собственных желаний. Для него иного выбора не существовало.

:•:•.•:•.•:•☾☼☽•:•.•:•.•:•:

      Рядом с Пристанью Лотоса было очень мало гор. До ближайшей пришлось бы лететь целый день на мече, но в пешей доступности было несколько приличных холмов, подходящих для запуска воздушных змеев на Чжунъянцзе. Почти каждый год Цзян Чэну удавалось найти время, чтобы лично отправиться вместе с самыми младшими членами ордена запускать воздушных змеев. К ним относились его младшие ученики, дети учеников и слуг, а также сироты из приюта. В своей голове он называл их всех «маленькими паршивцами». В этом году их было всего сорок шесть, плюс их родители и другие взрослые.       Всё всегда заканчивалось тем, что Цзян Чэн тащил одного из этих паршивцев в гору на своих руках, потому что по пути кто-то неизбежно травмировался. В этом году это была шестилетняя Чэнь Цзиньлянь, которая выглядела очень довольной собой, свысока посматривая на всех своих сверстников. Цзян Чэн подозревал, что её вывихнутая лодыжка заживёт очень быстро для кого-то, у кого ещё нет ядра.       – Возьмите, – сказала Хоу Минъюэ, протягивая ему флягу с водой. Цзян Чэн поправил свою хватку, убедившись, что не уронит девочку, если освободит одну руку, и принял флягу, сделав большой глоток. Он понял, что на самом деле очень хочет пить, только когда вода попала ему на язык.       – Спасибо, – поблагодарил он, передавая флягу девочке, чтобы та тоже утолила жажду. – Готова идти самостоятельно?       – О нет, цзунчжу, эта очень сильно пострадала, – ответила она смехотворно формальным тоном, особенно забавно звучащим в сочетании с её высоким детским голосом. Хоу Минъюэ фыркнула, а затем рассмеялась, увидев, как Цзян Чэн закатил глаза.       – Может быть, Тао Цзя следует понести тебя вместо цзунчжу, – предложила она с озорным блеском в глазах. Чэнь Цзиньлянь гневно посмотрела на неё и крепко обхватила своими ручками шею Цзян Чэна, но она была достаточно умна, чтобы не возражать, вместо этого обронив:       – Если цзунчжу устал…       Откуда шестилетний ребёнок знал, на какую часть его гордой натуры так легко надавить, чтобы получить желаемое? Должно быть, к старости он становится слишком мягким.       – Кто это устал? В любом случае, мы почти у цели.       Хоу Минъюэ ухмыльнулась и склонила голову, прежде чем уйти, чтобы предложить воду остальным.       – У меня очень хорошо получается рисовать цветы лотоса, мой воздушный змей украшен ими, – поделилась с ним Чэнь Цзиньлянь.       – Ну, это соответствует твоему имени, – сказал Цзян Чэн, дёрнув уголками губ. Однажды Чэнь Цзиньлянь узнает, почему её назвали Золотым Лотосом, но это произойдёт не в скором времени. Цзян Чэн сомневался, что она знала, что это он выбрал ей такое имя, не говоря уже о том, что это было сделано в попытке смутить её родителей из-за того, где именно была зачата девочка. Он забыл, что её мать была невозмутимой и бесстыдной, как и все Лани, и она приняла это, не моргнув. Шалость не удалась.       С вершины холма открывался потрясающий вид на Озеро Лотоса и реки, впадающие и вытекающие из него. Цзян Чэн окинул взглядом окрестности, инстинктивно выискивая любые признаки опасности. Кто решил бы сейчас вторгнуться в Юньмэн Цзян? Угадать было невозможно, но не каждый враг был похож на Вэней и открыто демонстрировал своё злодейство. Не то чтобы даже в этом случае его а-дье обратил много внимания на очевидную угрозу.       – Теперь я могу спуститься, цзунчжу, – сказала Чэнь Цзиньлянь, извиваясь в его хватке. Цзян Чэн закатил глаза и поставил её на землю, с лёгкой улыбкой наблюдая, как она уходит, хромая не на ту ногу.       – Ах, она будет нашим ночным кошмаром, когда приступит к тренировкам, – заметила Го Чанъин, легко обмахиваясь своим веером, когда она подошла к нему. Она была царственной женщиной, высокого и лёгкого сложения, с умными глазами и ловкими руками, которая предпочитала тяжёлые и прочные мужские веера красивой вышивке дамских аксессуаров. К тому же, она просто стёрла бы напрочь все эти нити после первого же собрания.       – Это будет проблемой твоей жены, – сказал Цзян Чэн, глядя в сторону Тао Цзя, которая пыталась навести порядок среди самых маленьких учеников, чтобы их воздушные змеи не перепутались друг с другом. Ей помогало то, что она была такой же высокой и широкой, как Не Минцзюэ, поэтому её радиус охвата и силы были достаточными, чтобы перемещать маленьких детей, словно фигуры в настольной игре.       – А когда она повзрослеет, то станет вашей проблемой. Надеюсь, вы сможете мягко ей отказать, – сказала Гао Чанъин с усмешкой. Цзян Чэн почувствовал, что краснеет, и фыркнул.       – Нелепость!       – Вы видели себя, цзунчжу? Вы по-прежнему очень красивый мужчина, – она захлопнула веер и ткнула им в его сторону, целясь в руку. Цзян Чэн отразил удар рукоятью Саньду.       – Держи это подальше от моей одежды, иначе будешь компенсировать ущерб.       – Как-то раз я порвала ваше любимое ханьфу, и с тех пор вы не даёте мне об этом забыть, – вздохнула она, но поменяла свой веер с лезвиями на обычный, который не отрезал бы ему рукав, если бы задел его.       – Мне нравилось то ханьфу, и оно было дорогим!       – О, смотрите, воздушных змеев уже начали запускать! – сказала она так, как будто не услышала его, и прогулочным шагом направилась к своей жене. Цзян Чэн обратил своё внимание на множество воздушных змеев, взлетевших к небесам. Многие из них были украшены цветами лотоса, но были также и драконы, журавли, бабочки, рыбы и лягушки. Многие лягушки были явно вдохновлены лягушками на Саньду, особенно той, что на навершии. Цзинь Лин был в восторге от Саньду, когда был маленьким; его крохотные детские пальчики ощупывали каждую щель и выступ резьбы, прежде чем неизбежно попытаться съесть это.       Цзян Чэн подумывал о том, чтобы пригласить его на сегодняшний праздник, но было бы лучше, если бы Цзинь Лин провёл его со своим орденом. Его племянника должны были видеть исполняющим свои обязанности без Цзян Чэна, слоняющегося поблизости, поэтому они взаимно согласились, что некоторое расстояние между ними пойдёт на пользу. Тот факт, что это соглашение во многом было постфактум, не делало его менее досаждающим. С тех пор, как Цзинь Лин отправился учиться в Облачные Глубины и стал проводить больше времени с Вэй Усянем, Цзян Чэн держался в стороне, потому что не хотел вмешиваться в их развивающиеся отношения.       Какими бы ни были его собственные чувства по поводу Вэй Усяня, Цзинь Лин нуждался в союзниках, а в настоящее время и в данном случае наличие Старейшины Илина было преимуществом для укрепления собственной власти молодого главы ордена. Цзинь Лин пытался уговорить Цзян Чэна посетить Башню Кои, когда Вэй Усянь был там, в какой-то наивной идее примирения, но Цзян Чэн всегда находил причину для отказа. Его тайная разведка постоянно держала его в курсе, где именно находится Вэй Усянь, чтобы он мог избегать его.       За почти пять лет Цзян Чэн не провёл ни одного фестиваля вместе с Цзинь Лином.       – Тебе нужен алкоголь, – сказали Цзян Шоухай, оказавшись рядом с ним и протянув кувшин вина из хризантем. Цзян Чэн принял его и сделал большой глоток, чтобы заглушить угрюмое чувство, которое возникало у него всякий раз, когда Вэй Усянь омрачал его мысли. – Нам тут пришло в голову…       – О нет.       – Это хорошая мысль! – Цзян Шоухай рассмеялись. – Послушай, ты всегда считаешь зёрнышки и имена, а ты когда-нибудь считал воздушных змеев?       Цзян Чэн в замешательстве посмотрел на них. Те махнули кувшином в сторону бумажных и тканевых зверей и растений самых разных форм и расцветок, парящих над холмом.       – В первый раз, когда мы праздновали Чжунъянцзе после войны, в небо поднялись всего шесть воздушных змеев. А теперь посмотри, сколько их, ты когда-нибудь считал?       Цзян Чэн взглянул вверх и быстро отпил ещё вина. Не только дети из ордена запускали своих воздушных змеев – жители всего Города Лотоса приняли участие в праздновании, отправляя в небеса своих посланников.       – Они слишком близко друг к другу, им следует немного разойтись в стороны, – сказал он.       – Они слишком близко друг к другу, потому что их так много, что холм для них недостаточно велик, – раздражённо сказали Цзян Шоухай. Цзян Чэн улыбнулся, прижимая к губам горлышко кувшина.       – Какой из змеев от твоей семьи? – спросил он.       – Ну, наша младшенькая в этом году отвечала за оформление, так что… что ж, по крайней мере, это привлекает внимание? – они вздохнули, указывая на гротескного ярко-жёлтого змея. Цзян Чэн прищурился, разглядывая украшение и пытаясь понять, на что именно он смотрит. Младшая дочь Цзян Шоухай была… ну, она была странной. В том самом смысле, в котором бывают странными все маленькие дети, но настолько концентрированно, что заменяла собой сразу шестерых детей. Цзян Чэн однажды наткнулся на неё, сидящую в грязи и пытающуюся научить отряд лягушек философии совершенствования, но не какой-то общепринятой, а своей собственной версии Пути, которая включала в себя употребление в пищу целых перцев чили, покрытых мёдом, а также некоторые теории о том, что утки прячут в своём горле целые вселенные, и что секрет формирования ядра заключается в криках. Последнее она, похоже, решила, наблюдая за Цзян Чэном. Со своей стороны, он забрал перец чили, прежде чем она убила бы одну из лягушек или прожгла бы дыру в собственном желудке, и оставил её в своём мире.       В другой день она заявила, что она гусеница, и так долго ползала на животе туда и сюда по коридору, что её подбородок был натёрт до крови, а её одежда – испорчена. Цзян Чэн, чуть не наступивший на неё, поинтересовался, чем она занимается, и она сказала ему, что пытается сделать «ленивый шёлк», чтобы предложить его козьему богу, живущему под пристанью. Очевидно, он подарил бы ей рога великой силы, если бы ей это удалось. Он предпочёл больше не вмешиваться.       – Очевидно, это та лошадь-обезьяна, которую она видела во сне, – сказали Цзян Шоухай.       – Разумеется, – кивнул Цзян Чэн.       – Она хочет работать в конюшнях. Ради удобрения.       – Если она начнёт удобрять территорию ордена, убирать за ней будешь ты.       Цзян Шоухай в ответ опрокинули в себя остатки вина из кувшина. Цзян Чэн ухмыльнулся, оглядывая собравшихся людей. Он заметил Бай Жэньци, одну из целительниц, разговаривающую с Орхидеями; чья-то рука обнимала Хоу Минъюэ за шею, пока та пила из своего кувшина; неподалёку от остальных стояли его хранители книг, наблюдая, но не участвуя, как они предпочитали делать. Что-то позади них привлекло его внимание. Это был маленький мальчик, в одиночестве стоявший на краю толпы и сжимавший в руках воздушного змея. Он смотрел, как другие дети вместе с родителями запускают в воздух своих посланников, и аура печальной зависти витала вокруг него. Цзян Чэн моргнул и внезапно увидел на его месте другого ребёнка. Маленького и истощённого, сжимающего в руках рваный свёрток со всеми своими пожитками вместо воздушного змея, прячущегося от мира.       Цзян Чэн на мгновение зажмурился, когда пустота в его груди отдалась ноющей болью. Когда он открыл глаза, то вновь увидел прежнего мальчика.       – Я думал, что все разбились на пары, – сказал он Цзян Шоухай, которые проследили за его взглядом. – Где его шисюн?       – Не знаем, мы позаботились о том, чтобы подобрать тех, от кого ожидали бы выполнения своего долга.       – Завтра мне нужно имя этого ученика, – сказал Цзян Чэн, передав им свой кувшин и направившись к мальчику. – А-Ту, где твой шисюн?       – Я не знаю, – сказал Ту, губы которого дрожали. – Он сказал, что встретит меня здесь, но я его не видел. Он… он обещал, что поможет мне закончить моего змея.       Ярость, пронзившая Цзян Чэна, была столь сильна, что на мгновение ослепила его, а Цзыдянь вспыхнула вокруг его руки.       «Пускай у Гусу Ланя есть свои Два Нефрита – у Юньмэн Цзяна будут свои Два Героя.»       Ядро вспыхнуло, и ци метнулась к его руке, но тут же отскочила обратно, словно тетива лука. Цзян Чэн был вынужден вернуться в настоящее, где маленький сирота с тревогой смотрел на него. Он тяжело сглотнул и опустил ладонь ему на плечо.       – Он должен был сдержать своё слово, он опозорил свой титул шисюна. Я поговорю с ним.       – Вы сделаете это?       – Мн.       Ту сглотнул и посмотрел на своего воздушного змея.       – Но тогда он больше не захочет со мной разговаривать. Кто же починит моего змея?       – Твой змей не сломан, он просто не закончен, – сказал Цзян Чэн, присаживаясь на корточки рядом с ним. – Я помогу тебе.       – Вы?.. Но, шифу, вы глава ордена, а я всего лишь…       Цзян Чэн нахмурился.       – Всего лишь кто? Ты один из моих подопечных, ты называешь меня «шифу», так почему бы мне не помочь тебе?       У Ту, похоже, не было ответа, поэтому он просто протянул ему воздушного змея. Вместе они закончили натягивать ткань на каркас, и Цзян Чэн помог ему запустить своего посланника в воздух. Он быстро поднялся и присоединился к остальным, и вскоре Ту убежал к другим детям, кружась с ними по холму, а их воздушные змеи следовали за ними. Цзян Чэн проводил его взглядом и вернулся к Цзян Шоухай, которые без слов протянули ему кувшин с вином. Цзян Чэн отпил из него и вытер рот, поморщившись, когда его желудок свело от кислоты.       – Ты в порядке?       – В порядке. Просто узнай для меня имя этого ученика. Он будет помогать на конюшне как минимум в течение следующего года.       – Будет сделано, – мрачно кивнули Цзян Шоухай, и они с Цзян Чэном чокнулись кувшинами.