Когда небо падает хлопьями

***

      «Я так и не привык к местной еде. Думаю рано или поздно все виды существ на Земле пришли к одному блюду: мясо в тесте. Что может быть проще? Мясо в тесте оказалось мясом в тесте, приготовленное на пару, как всегда делал папа. Единственное отличие — мясо не должно двигаться. Мясо может быть рубленным, перемолотым в фарш, небольшими кусочками, но не целым куском существа, которое продолжается двигаться благодаря нервным импульсам.       Еда, которая до конца не умерла, живая еда, говорящая еда, моргающая на тебя одним или множеством глаз еда. Если припомнить даже дома мне было жалко давить тараканов на кухне, потому что они были достаточно огромными, чтобы поверить, что у них есть своя жизнь. А тут целый кусок существа, который все еще напоминает о том, что оно жило.       В остальном, если есть только овощи и фрукты, тесто и потрясающие бульоны от того же мяса — можно жить.       Екаи все еще оглядываются на меня, они недовольны, когда я не хочу есть их еду, они все еще переговариваются на непонятном мне языке намеренно, так как я знаю, что они могут говорить со мной на одном языке. Они делали это раньше, неоднократно. Они понимают меня.       Может было бы неплохо, если бы я мог пожить здесь со своими братьями. Вырасти вместе, ходить в местные школы, гулять по большим рынкам, возможно, мы были бы теми беспризорными детьми, которые воруют у торгашей».

***

      Запись резко оборвалась. Мысль повисла в воздухе, будто бы ее не успели досказать, чем очень сильно раздражала Донателло. Возможно он выучил каждую страницу дословно в этом дневнике, но одновременно с этим казалось, что он вечно что-то упускает.       Будто стоит ему прочитать его в 65-й раз в дневнике появятся скрытые записи.       К сожалению, Донни уже проверил весь дневник на наличие скрытых записей: невидимые чернила, скрытые, сдвоенные страницы, незаметные кармашки, стертые записи карандашом или ручкой, ультрафиолет.       Ничего.       Он оставляет дневник на столе и устало наваливается на диван. Ужин прошел отстойно.       Майки был расстроен, Раф был расстроен. Все сдались, и пытаются идти дальше. Отец даже не пытается.       Он громко и устало выдохнул. Хотелось курить.       Донателло неловко елозит по карманам широких брюк: зажигалка есть, пачка, смятая под давлением, защитила последнюю сигарету. Терпкий и кислый запах раздражает его обоняние даже без огня. Он подносит ее ко рту и чувствует сладкий привкус фильтра.       Щелк.       «Леонардо пытался убежать в глубь канализации, петляя по разным поворотам, не замечая, что он идет следом. У него всегда был тонкий нюх на проделки его брата. Зовите это инстинктом близнеца, но он сразу понял, что от него что-то утаивают. Скрывшись в тени, он наблюдал. Лео замер на секунду, испуганно огляделся. Выдохнул. Вытащил из своей медицинской сумочки белую пачку. Огляделся снова. А затем, аккуратно достав тонкую сигарету, поднёс ко рту и попробовал ее на вкус. Щелк».       Он помнит этот день до мелочей, до каждой морщинки и линии на лице его брата, как он резка закашлял, пока его не отвлек смех, который прятался в тени.       Наверно они тогда почти что подрались, потому что…       Донателло не уверен, но, сейчас, спустя время, Леонардо, возможно, хотел чего-то своего. Пусть это даже были и сигареты.       Сложно строить свою индивидуальность, когда ты живешь вдали от общества, в компании троих братьев, а один из них буквально твой близнец.       Может быть в день исчезновения он хотел того же самого? Чего-то своего, что другие не могли бы забрать у него.       Он хотел бы смириться с мыслью, что его брат бросил их, чтобы найти что-то своё. Бросил их, потому что не хотел делиться с ними своей жизнью.       Он резко покачал головой. Дым навис по всей комнате. Нет, сколько бы времени ни прошло, казалось, что это неправильно.       Он снова вернулся к дневнику.