В отражении кривых зеркал...

Лина все же сдержалась. Фиг тебе, Ангелина Юрьевна. Не понесусь я к тебе, сломя голову, не стану слезами ноги омывать. Нельзя мне сейчас. И тебе тоже. Эмоции в нашем деле — такие себе помощники. Сейчас, сидя на уютном, обтянутом кожей, диванчике, и, буравя отсуствующим взглядом нежно-кремовую стену напротив, Джебисашвили констатировала — Марина сделала из неё поистине сверхчеловека. СверхЛину. Ту, что два года назад, ни за что бы не поверила в то, что сможет сидеть вот так, сложа руки, в то время, как сейчас, где-то совсем рядом, в её помощи нуждается она. Ангелина. Бабонька её. Сердце щемило, даже очень. Оказывается, она не видела её чертовски давно. Оказывается, ей очень хотелось бы знать, какой она стала теперь. Оказывается, она до хрустиков, блядски скучала. Она ждала. Увы. Решетова оказалась абсолютно бессильна. И пусть она после этого на фиг лишает ее квалификации и гонит отсюда к чертям собачьим! И пусть Изосимова разрушила все сама, так просто променяв их отношения на свои тупые амбиции… От этих мыслей стало гадко и противно. Нет, тут женщина была с Мариной абсолютно не согласна. Она, в отличии от своей наставницы, знала, как ей было больно там, в готзале, во время оглашения результатов голосования. Тогда ей самой хотелось не то, что рыдать — выть, да что с того было толку?! Лина улыбалась вместе со всеми, как могла, поддерживала женщину в этот страшный миг, а на следующий день пришла к ней сама. Она верила, что Геля сильная. Что Геля слишком мудрая и справедливая для каких-то нелепых обид. Что Геля сможет с достоинством пережить ее проклятое второе место — ведь она так мило и приветливо общалась с ней в кафешке, куда их обеих позвали девчонки из Первоуральска... Ведь она встретила её на пороге весьма радушно, казалось бы, вполне охотно пригласив в до боли знакомую «ведьмину обитель».

Flashback

— Проходи, миленькая, проходи, — понуро причитала Изосимова, заводя незванную гостью в единственную, простенькую, уже полюбившуюся медиумом, комнату. — Извини, мне сегодня не до плотских утех… — Ангелин, ну о чем ты говоришь? — безумно хотелось обнять её, крепко, горячо, как на всю жизнь. Но руки будто бы связаны были — не веревками, а ледяным оцепенением зимы. Той, что внезапно «окатила» медиума холодом не открытого настежь балкона, а горячо любимой женщины, которая ловко проскочила на этот самый балкон, оставив Джебисашвили в полном недоумении и одиночестве. Отдалилась. Почти физически. А Лина так и застыла посредине комнаты, понимая, что, кажется, только что поверила в проклятия. Потому что, блять, сейчас ощущала себя на сто процентов проклятой! Хотя, по сути, она была ни в чем не виновата. И никто её пока ни в чем не обвинял… Но в этом пугающем «пока», в этой, заполнившей собой, казалось, все пространство, невысказанной боли, впору было задохнуться — и это представлялось высшим благом. Но сегодня это, пожалуй, грозило им в последнюю очередь. Слетевший напрочь с катушек, ветер, ревел, бесновался и отчаянно рвался в окно, щедро бросая ворох пушистых белых крошек к таким соблазнительным в своей обнаженности, сейчас абсолютно беззащитным ногам возлюбленной. — Ангелин, отойди, пожалуйста, от окна, — она, конечно, всегда знала, что у Гели особые отношения с холодом — но халатик в минус десять — перебор даже для нее! — Это же не шутки, заболеешь. Вдалеке послышалось яростное, гулкое завывание ветра. Или так заливался рыданиями незаслуженного поражения её злой, безутешный, пугающий, как никогда, хохот? Хохот. Не смех. — Это ж надо… Это ж надо сказать? Заболею, — слова едва пробирались сквозь этот адский хохот и будто бы сочились кровью. — Мир весь этот болен, девонька. Давно болен. Что готов этому бесо-Толику победу отдать. Маленький он… Не понимает, чем это все обернётся потом. А ему плевать. Всем плевать. На наши корни, на нашу традицию. Я хотела завлечь людей, донести до них знания, что давно забыты, утеряны. А тут, блять, оказывается, что у нас в голове всё. Порчи у нас в голове! — она смеялась громче, злее, непреклоннее. — А ремесло — это так, хуйня, это наши предки, на печи лёжачи, дурью маялись… А может, действительно дураки были? Не знали они, что через пару тысяч лет миру явится Лина. Лина всем поможет! Лина всех спасёт! Словом своим животворящим всех мёртвых из могил подымет. Душки, отмотавшие свой век, из родовой системы, как редиску, выдернет, и по новым телам распихает, точно новогодние подарки по мешочкам... — Гель, пусть и так, только отойди от окна! — едва ли не взмолилась Джебисашвили. Она почти не слышала её жестоких слов, не чувствовала боли, пронизывающей сердце, словно этот ветер. В этот страшный, до дрожи, миг, ясновидящая желала только одного — не увидеть её бренного тела на асфальте восьмью этажами ниже, несколькими минутами позднее. — Не хочу, — точно маленькая девочка, беззаботно хохотала она, запрокидывая голову к звездам. С первого взгляда могло показаться, что женщина нехило так прибухнула — но сегодня она выпила всего пару рюмок, да и запаха алкоголя в квартире не ощущалась от слова «совсем». — А то порч у неё нет. Развела тут сю-сю-сю со своим фанатами, они и кинулись голосовать, как полоумные… Лина продолжала тем же ледяным изваянием стоять на месте, ощущая, как реальность теряет контуры и размывается перед глазами. Она не могла поверить. Это не её Геля! Её любимая просто не могла такого сказать — даже если и частенько ворчала на неё из-за неверия в порчи и эти странные обряды. Ее любимая не могла допустить даже мысли об этом! А та, «чужая» Ангелина, тем временем, продолжала: — Мед ты лить умеешь лихо, в том твоё счастье. А люди глупы, им все подавай, что посахарнее, а правда… Она горька обычно. Они поймут её, да поздно. Все ко мне пойдут, как беда случится. Род их спасёт — а не обнимашки или Толик. А пока, что делать, придётся побыть первой с конца, — она наклонялась все ниже и ниже. Все больше её корпуса оказывалось за балконной рамой. Все меньше и меньше женщина пыталась контролировать себя и хрупкое равновесие, нечаянная потеряла которого грозила теперь обернуться непоправимой трагедией. — Ангелина! — не в силах более наблюдать за пассивным (а, может, активным) самоубийством возлюбленной, Джебисашвили опрометью кинулась на балкон, хватая любимую за талию, и что есть пытаясь «оторвать» от непрочной конструкции, слабо препятствующей её полёту в кишащую звездами, бездну… Только вот, вполне счастливая в своём безумии, ведьма, не собиралась сдаваться без боя, брыкаясь и размахивая руками так, что Лина начала всерьёз опасаться не только за жизнь Изосимовой, но и за свою собственную, которая могла просто оборваться в этой нелепой потасовке к херам собачьим… Блять. Секунда - и бабонька все-таки вырвалась из Лининой, как казалось, железобетонной, хватки, и медиум, поломанной фарфоровой куклой, безропотно полетела в сторону балконной двери. Резкая, отчаянная боль в одночасье пронзила затылок, а закатывающееся за горизонт, сознание зафиксировало только перепуганные глаза колдовки, решившей на сегодня выбрать жизнь. Далее было все: долгие, волнительные процедуры по проведению ясновидящей в чувство; трепетные, пламенные извинения за все грехи на тысячу лет вперёд; горькие, не знающие утешения, слезы вчерашних поражений и новых, только что приобретённых, побед. — Бедовая я у тебя, бедовая, — как заклятье повторяла Ангелина, сидя на кожаном кухонном диванчике, и крепко-крепко прижимая к себе перебинтованную и невероятно счастливую, Джебисашвили. — Надо было пихнуть меня туда, чтоб по асфальту размазало, как лепешку коровью. Нельзя мне быть такой, сама от себя устала. — Не говори так о себе, — размеренно покачиваясь в родных, казалось, уже навсегда потерянных, объятиях, самозабвенно шептала ясновидящая. — Это очень тяжело все. Я сама была готова вчера прибить этого Череватого, когда его назвали первым... — Ну, ты хотя бы не пыталась сделать это в реальности, — в подавленном голосе ведьмы промелькнула сухая, невеселая усмешка. — А у меня рассудок совсем затуманился. Нельзя так все к душе принимать, да другим свои беды приписывать. В конце концов, если я, колдовка с тридцатилетнем стажем, не смогла одолеть вас с Владиком — это мои проблемы и ничьи более… — Да это все пиздец, как несправедливо, — как могла, поддерживала возлюбленную, Лина, отчаянно пытаясь запихнуть в самый дальний, незахламленный уголок сознания, это мерзкое, ранящее «вас». То есть, её. Нет, умом-то она понимала, что Геля права — человек со столь весомым багажом знаний и огромным опытом в эзотерике, наверное, не может и, тем более, не должен считать ее равной по силе. Но, черт возьми, ей безумно бы этого хотелось! Яростно, неумолимо, безрассудно хотелось представлять в её глазах хоть какую-то ценность — ценность не только охуенной (она надеясь) любовницы и не только жилетки, в которую так удобно поплакать после очередного тяжелого испытания. Хотелось по-настоящему чего-то стоить для неё. Как человек. Как личность. Как нехуевый, между прочим, медиум, который, безусловно, может многое — пусть и без этих нелепых ритуальчиков с чудными атрибутами и заговорами на пятьдесят страниц... Впрочем, наверное, все это — глупости, о которых не следует и думать. Тем паче - говорить всуе. Особенно, сейчас. Скорее всего, Ангелина не имела ввиду ничего плохого. Она просто такая. Она просто Ангелина. Она просто всегда была с Линой предельно искренна — и именно это качество так ценила в любимой ясновидящая, всей душой стремящаяся к правде, но, порой, так боящаяся столкнуться с ней лицом к лицу…

Flashback

— Лина, ну наконец-то, а мы вас везде ищем! — радостный голос Юлии и, знакомый до боли, топот маленьких ножек, выдернули Джебисашвили из воспоминаний, точно котёнка из нечистот канализации. Теперь все встало на свои, уже давно привычные, места. Так, как и должно быть. — Мама, я кушать хочу! — милое личико Луны искривилось в забавной, крайне возмущенной, гримаске. — Я услужливо предложила вашей дочери бутерброд с колбасой, но эта прекрасная дама наотрез отказалась, — извинительно улыбнулась красивая длинноногая девушка, не отпуская руки, так неожиданного и феерично вверенного ей, чада. — От той колбасы, что вы употребляете, и собаки бы во дворе отказались, — Лина тяжело поднялась с места, не без удивления отмечая, что от долгого сидения в одной позе может нехуево так занеметь все, что находится ниже пояса. — Пойдём, дочка. Правда, засиделись мы с тобой… — Вы у неё не были? А то я думала… — Успеется ещё, — ментально отмахнулась от любопытной сотрудницы ясновидящая, крепко держа дочурку за руку, и попутно размышляя о том, что, кажется, ее «Битва» не закончилась тогда — в 2023 году. И совсем скоро ее ждёт новое, невъебически сложное, испытание. Сможет ли она его пройти? Должна. Ради Юры, который любит и ждёт её дома. Ради Марины, которая не просто вытащила её из отборного дерьма, а заставила поверить в то, что она сможет когда-нибудь также вытаскивать из этой ямы других. Ради себя — той, которую совсем недавно успела по-настоящему полюбить. Ради Ангелины — которая ворвалась в её жизнь уже не в роли любимого человека, а в роли очередной, запутавшейся в собственных иллюзиях, девочки, нуждающейся в её помощи наравне с остальными. И Лина даст ей эту помощь. Ведь ради этого она здесь. Ради этого, собственно, все и было задумано…