В отражении кривых зеркал...

Наконец, Лина стояла перед большой белой дверью. Руки нервно сжимались в кулаки, а ноги никак не решались сделать тот самый шаг. В неизвестность. Вперед. В прошлое — дверь в которое, казалось бы, была закрыта для нее уже навсегда… Джебисашвили выматерилась, мысленно тряхнув головой. Знала бы Решетова, что она сейчас собирается сделать — пулей прилетела бы из своего Шанхая, и закатала бы в бетонный пол прямо здесь. И её вполне можно было понять. Эта женщина всегда работала на результат. И, кроме того, терпеть не могла Ангелину — как и всех «мусорных» людей, которые «калечили психику её девчонкам». Тут уж, конечно, постаралась Лина. Тогда, будучи в угаре нежных и противоречивых, чувств, женщина поведала Решетовой много чего интересного: про Ангелину, её поведение и её ебучее ремесло, которое, без преувеличения, испортило Джебисашвили жизнь. В реалиях сложившейся ситуации, вспоминать это было даже неловко. Впрочем, с учётом того, с каким дерьмо некогда смешала ее любимая колдовка — они были квиты. Изосимова даже, пожалуй, в долгу осталась — ведь, как выяснилось, у неё был свой «психотерапевт», для которого не существовало и не могло существовать понятия «врачебной тайны». «Я тебя умоляю, какой из Лины психолог? Эти ублюдки, а она ещё хлеще» — любимый, до боли знакомый голос, огнём сжигал все живое, что теплилось и горело внутри. Это было не голосовое сообщение, отправленное ей с лёгкой руки возлюбленной, а видео, великодушно «репостнутое» в личку медиума со стены «горячо любимой» «Тайной Беседки». Из ролика, слитого во всемирную социальную сеть, бывшим, судя по всему, некогда очень близким другом Ангелины, она узнала очень много любопытного и компроментирующего: про «Битву», Владика, участников испытаний и…про себя. Про себя, блять! Про ту, с которой она проводила жаркие ночи и клялась в любви до небес! Про ту, которая возилась с ней, точно с маленьким ребенком все эти страшные дни! Про ту, что, блять, была готова простить ей все обиды и унижения — ведь Гелечке сейчас так плохо! Простила бы и это, наверное. Но «Гелечка» не остановилась на этом. Гелечка дошла до края. Гелечка упала — и пробила дно. «Ну это ж хуйня, Дениска. Чистой воды профанация. Не верить в порчи и проклятия — это как на дне болота сидеть и поквакивать — весело трещал любимый, непривычно бодрый в перемотке, голос, накидывая на шею несколько слоев верёвки. — Там и желания подняться нет, я тебе скажу. А все туда же лезем, в эзотерику. А как, скажи, можно работать с людьми, если с собственным мужем сладить не можешь? — это был удар ниже пояса. Петля крепко-крепко затянулась на шее, но, впрочем, пока ещё не ломала позвонков. — Если доводишь его до того, что он пиздит тебя, как козу Сидорову, а ты смотришь на него невинными глазками и не понимаешь: «а что я сделала?» Всё они такие все. А потом по ящику людей жизни учат, «гуры», блять, великие…» Последняя опора в щепки разлетелась под ногами. Веревка окончательно затянулась, а тело, забившись в предсмертных конвульсиях, издало последний, рефлекторный, хрип… Все. Лина потом ещё долго вслушивалась в эти чертовы записи, рыдала, бесконечно названивала Изосимовой, незримо умоляя хотя бы попытаться расщепить эту ебанную околесицу на атомы. Но нет. Колдовка упорно не отвечала на звонки и сообщения. А потом все же нашла в себе силы написать. Извиниться. Извиниться, блять! Будто бы это могло как-то оправдать случившийся по ее вине пиздец и заново склеить рассыпавшееся в крошки, сердце. Будто бы это могло оживить мёртвое. Будто бы эти жалкие оправдания могли заставить Лину поверить в то, что ведьма думает иначе. Что про любимого человека впринципе можно говорить и думать так. Что к его самой чудовищной, самой болезненной, тайне, можно отнестись, как к предмету общего пользования. Ведь Лина верила ей. Ведь Изосимова сама тогда просила её довериться, заботливо грея её ладошки в своих, и заглядывая в светлые очи с бесконечной, неиссякаемой нежностью и пониманием… И Джебисашвили, как на ладони, выложила ей все. Про развод, про мужа, про весь этот Ад, из которого едва выбралась сама и вытащила своего ребенка. Все, что так упрямо и тщательно пыталась скрыть от любопытных глаз многочисленных поклонников. Теперь ее тайну узнал весь мир, перед которым она, кажется, впервые ощущала себя такой обнажённой и беспомощной. Из-за нее. Благодаря ей — той, которая когда-то клятвенно обещала защищать и беречь… Но, несмотря ни на что, Джебисашвили ещё долго и упорно верила в то, что Ангелина если не любит, то любила её. Просто человек она непростой и любовь у неё своеобразная. Уже позже, с помощью веских логических и психо-логических аргументов, Марина сумела доказать ясновидящей, что там все очень даже просто. Что эта мудрая, безмерно, казалось, любящая всех и вся, женщина, просто, блять, ей пользовалась. Ее психо-эмоциональными ресурсами, которых почти не оставалось у самой колдовки после тяжеленных испытаний «Битвы». Её телом, которое, к, слову, сама трахала не так уж и часто. Её душой — которая, блять, наверное, так красиво и ярко сияла в её присутствии, нехило «заряжая» потухшую и почерневшую в не-любви сущность суровой северной ведьмы… Лине очень трудно было это принять. Понять. Поверить в то, что Геля и правда такая. Но железная логика и суровая реальность, в конце концов, оказались сильнее пустых, ничем не подтвержденных, иллюзий. Сильнее слепой, блять, веры в ту добрую, нежную, Ангелину, которую она успела так горячо, так искренне, полюбить. Сильнее той самой любви — которая, как когда-то казалось, способна брать города и сворачивать Гималаи. К счастью — лишь только казалось. К счастью, пережить можно все — и, однажды сгорев, гордой птицей феникс восстать из пепла, чтобы, затем, щедро дарить тепло и свет другим. Даже тем, кто когда-то собственными руками обратил ее в тот самый пепел…

***

Потолок бесстыжей белизной давил на грудь и казался невыносимым. Впрочем, Ангелине здесь казалось невыносимым абсолютно все — от просторной мягкой кровати, до персиковых флизелиновых обоев, призванных, верно, создать для гостей атмосферу комфорта и защищённости. Для гостей. Не для неё. Она чувствовала себя здесь до безобразия лишней, чужой, инородной — точно бы грязного, нехило так промокшего под дождём, котёнка, выпустили прогуляться по белоснежному ковру. Да. Она не котенок. И подбирать ее не надо, кто-кто, а она в этом абсолютно не нуждается! Да. Погостила и хватит. Андрей уже звонит во все колокола, жену обратно требуя. Да и она что-то совсем непослушной стала, разверещалась, раскапризничалась. Итак мусора из избы вынесено достаточно. Нужно выбираться отсюда, выбираться непременно — пока не случилось непоправимого. Пока не случилось той самой, роковой встречи — которую так боялась Изосимова, и к которой так отчаянно стремилась все эти месяцы, сама того не ведая… Но, кажется, чему быть, того никак не миновать — и тут наши деды были абсолютно правы. Ведь после негромкого, непродолжительного стука, который Ангелина всеми силами пыталась пропустить мимо ушей, в дверном проёме, на беду или на радость, показалась она. Л и н а. Красивая. До издевательства, невозможности, до крика. А связки будто и впрямь связали — нет возможности ни слова вымолвить. Смотреть только остаётся. Как улыбается, смущаясь. Как волосы непривычно, чужеродно, тёмные, убирает с глаз, будто вправду они мешается. Как смотрит — вроде бы без упрёка, даже без этой премерзейшей жалости, а все равно в груди поскрябывает и ноет. — Привет, — обыденно, безлико. Будто они расстались только вчера и не навсегда. Будто они никогда не встречались. Ну нет, так нет. Ангелина опустила голову, будто бы кивая. Смотреть сил уже не осталось. А Лина не приближалась, медлила отчего-то — и это приносило боль, смешанную с облегчением. Наверное, ей тоже было так легче. Правильно. Кому захочется по углям-то бегать ногами босыми? Больно, адски больно. Ей тоже было больно. Но она теперь не поверит, наверное. Да и Ангелина этой веры не заслужила — по правде-то говоря. Ангелина вела себя, как форменная сука — тогда, да и всегда, по жизни. И жизнь её за это жестоко наказала. — Как тебе здесь? — Изосимова вздрогнула, осознав, что Лина сделала пару шагов по направлению её койки. Женщина подняла глаза. Теперь Ангелина могла отчётливо видеть в них боль. Сочувствие. Блять. — Ну в Центре у нас, я имею ввиду, — в хрипловатом, некогда безумно возбуждающем голосе, явственно слышались нотки дрожи. Но она пыталась держаться уверенно, не опускать глаз, не показывать, чего ей стоит эта мнимая железность. Она пыталась не плакать, однозначно давая понять, что той заводной, ранимой, до безбашенности открытой миру, девчонки, больше нет. Для неё — уж точно. — Недурно, — невозмутимо пожала плечами женщина, не сочтя нужным говорить ей о том, что она чувствует, находясь здесь. — Этот центр твой — хорошее дело, наверное, — Изосимова непроизвольно прикусила язык, тут же опустив глаза. Да. Она никогда не была щедра на комплименты. И это доставляло её близким немало боли. Много боли. И Лине — в том числе. — Молодец ты, все-таки, — вроде бы, получилось неплохо. И все равно она упорно ощущала себя гребанным слоном в посудой лавке — и не было от этого тошнотворного чувства спасу. — Спасибо, — в голосе экс-возлюбленной прозвучала горькая, но, кажется, вполне беззлобная, усмешка. — Да не я же одна это все замутила. Я там с женщиной одной. С известным психологом. Это долгая история, в общем… Но моим именем назвали тупо для привлечения потока клиентов. Так повелось уж у нас, в России, что экстрасенсам доверяют больше, чем психологам. «ТНТ», в свое время, над этим неплохо потрудился. Ангелина беззвучно кивнула. Ощущение чужеродности, неуютности, неуместности, долбило по вискам все сильнее, беспощаднее. Женщине казалось, что она все делает не так — не делает того, что нужно здесь и сейчас. А нужно было хотя бы, блять, для начала пригласить её сесть рядом — да слова все вросли в горло, точно корни в матушку-землю. Получилось только как-то скомкано ударить ладонью по кровати — робко как-то. Однако, это подействовало. Она приземлилась рядом — бесшумно, осторожно, точно кошка. Словно бы незамеченной хотела показаться. Это казалось забавным, но, вместе с тем и правильным. Эта, нынешняя, совершенно другая, Лина, совсем не стремилась навязаться или потрогать — за что Изосимова выражала ей сердечную, молчаливую благодарность. — Родные знают? — её тихий казался журчанием шального родника в ущелье величественных Кавказский гор. — Мама, сын… Тягостно вздохнув, Ангелина провела ладонью по лицу, будто бы собирая в нее невидимые соленые капли. Говорить на эту тему было слишком больно. — Нет. Яша…с самого начала не поладил с моим новым мужчиной. Первое время я пыталась помочь им найти общий язык, но… Не срослось. Мы ссорились с Андреем на этой почве, даже расставались. Потом сходились, но лучше не становилось. В итоге, Яша к маме ушёл жить, но, знаешь, оно и к лучшему, я думаю. Он, наверное, не смог бы смотреть на это спокойно. Влез бы, — колдовка поджала губы, понимая, что кажется, сболтнула лишнего. Теперь Лина, будем думать, что она сука, да что там — кукушка, которая сплавила ребёнка матери, чтобы он не мешал устраивать ей личную жизнь с новым мужем. Пусть лучше так — чем будет знать, что она просто дико, сперва неосознаваемо, б о я л а с ь. Того, что её любимый, безумно любящий и оберегающий её, сын, кинется заступаться… Но Джебисашвили, вроде бы, не торопилась высказывать свои предположения, обвинять, жалеть — что представлялась удивительным и…мощным. В этот самый момент, находясь рядом с ней на расстоянии вытянутой руки, и тысячи километров проебанных лет, Ангелина понимала — она потеряла её. Другой стала девонька, совсем другой. Но это было неплохо. Для Джебисашвили — даже очень. Она стала сильнее. Рассудительнее. Твёрже. И от этого, несомненно, лучше. Такую Лину хотелось не просто любить. Такую Лину уважать хотелось. И рядом с такой Линой ей — нынешней, поруганной, гадкой, абсолютно не было места. — Это все хорошо, конечно. И Центр у тебя чудесный, поругаться даже не на что, но нечего мне тут делать, правда, — она, наконец, обратила взгляд к бывшей возлюбленной, тотчас поймав в её чистых, слезящихся изумрудах, искорки растерянности и…страха? — Это место для тех, кому действительно некуда идти, а у меня есть дом, да и не один, — женщина перевела взгляд на свои колени, ощущая, как воздух вокруг них становится невыносимо, тягуче-вязким. — Ангелин, ты ошибаешься, — она говорила уверенно, чуть более хрипло, чем обычно. — Не всегда то место, где мы находимся 24 на 7, является нашим домом… — тёплая, хрупкая ручка Лины, все же коснулась ладони женщины, вызывая в последней приступ бурной, неконтролируемой, дрожи. — Это все так. Но не у меня, девонька. Не у меня. Поигрались в догонялки, потрясли грязным бельишком, пора и честь знать, — легонько и безнадежно чуть похлопав второй рукой по смиренно лежащей на ее, ладони Джебисашвили, Ангелина отодвинула хрупкую длань в сторону, обречённо, но уверенно поднимаясь с уже полюбившейся тёплой койки. — Пора, пора… Ну вот и все. Удивительно, но Лина даже не пыталась её остановить. Лина молчала. Это было непривычно. Это, наверное, ранило, ударяя в грудь горьким, абсолютно свершившимся фактом «все кончено». Но это, определённо, было к лучшему. — Это твоё право, — хрипловатый, но Слава Силам, не дрожащий голос, все же настиг её — у дверей, готовых дать свободу любому добровольному узнику. — Но я ведь могу рассчитывать ещё на минуту твоего времени? Ангелина остановилась, плавно убирая руку с изогнутой металлической ручки. Тяжело. Смиренно. С облегчением. Минутка, в запасе, у женщины, пожалуй, имелась. А ещё имелся интерес — к такой незнакомой, так кардинально изменившейся, экс-любовнице. Изосимовой было дико любопытно, что ожидает её дальше. И сколько у нее, на самом деле, осталось её маленькой, плачущей из-за каждого пустяка, девочки. — Дело в том, что совсем недавно к нам в Центр пришла одна девочка. Ну как, девочка… Женщина, ей за тридцать уже было, как мне, может. Семья была, детей двое, муж. Но какой муж — сама понимаешь, — в тихом, чуть хрипловатом, голосе, утонула горькая, сухая усмешка. Ангелина так и не решалась сделать шаг назад — хотя понимала уже, какой оборот принимает дело. — От него она, собственно, к нам и ушла. В синяках, с порезами по всему телу… Ну мы к Надюхе отправили, обработали, комнатку выделили, как и всем, как тебе. А она на следующий день давай рваться домой! Не к мужу, нет. К детям. Он на неё когда с ножом кинулся, она в чем была, убежала, не успела их с собой взять. Он, по её словам, «отцом хорошим являлся», она и подумала, что потом заберёт. А этот…мудак, блять, начал ей смс-ки строчить. Мол, вернись, а то детям худо будет. Она и рванулась. Мы с Мариной, конечно, пытались объяснить, что это манипуляция все, что он ее так вернуть хочет. А она все равно ушла. И…не вернулась, — в голосе Джебисашвили послышались жуткие, леденящие душу, нотки, тяжёлой, не совместимой ни с чем обнадеживающем, скорби. — 35 ножевых. А знаешь, что самое интересное, Гель? Детей он не тронул. Живут теперь с бабушкой и дедушкой, спасибо, те ещё молоды. Выводы тебе делать, безусловно. Но я хочу, чтобы ты знала: эти люди — монстры. И выживших они не прощают. Изосимова усмехнулась, мысленно стряхивая с себя липкий, холодный морок чужого, такого близкого ей, горя. Неплохо. А ты не промах девонька, не промах. Но не думай, что какому-то, пусть, и, надо признать, неплохому психологу, удастся обвести вокруг пальца прожженную, практиковавшую едва ли не до твоего рождения, ведьму! — Однако, непростая история, непростая. Спорная, — она повернулась к Лине, отмечая на лице последней, уже плохо скрываемое, победное, выражение. Ничего-ничего, это ненадолго. — Я, конечно, ничуть не умоляю ваших психологических заслуг, но поведайте мне, откуда вы могли знать, что он не причинит вреда её детям? Тут надо хорошую такую работу проводить, диагностику по фото, для начала. Хочешь сказать, что ты это сделала, как медиум? — Погоди, Ангелин, причём тут это вообще? — она наклонила голову, пряча за касакадом тёмных волос невеселую, впрочем, уже другую, усмешку. — Ну что это за прогнозы такие? Что за угадайка? Тут судьба человека решается. Да, тогда вы оказались правы. В следующую раз все может быть по-другому. И эта несчастная мать проклянет вас первыми. И будет права. — Ангелин, что ты хочешь мне этим сказать? — переплетенные на коленях руки и взгляд, устремленный пол, недвусмысленно свидетельствовали о том, что к такому повороту событий, она, со своей хваленной психологией, оказалась абсолютно не готова. Что ж, один-ноль, Ангелина Юрьевна! — Что наш Центр творит лютое зло? Скажи это тем десяткам…сотням женщин, которых мы буквально оттащили от края пропасти! У них, между прочим, тоже были дети, которые, благодаря нам, будут расти в счастливых, здоровых семьях! Да, у нас бывают осечки! Но мы работаем! Мы делаем все для того, чтобы таких случаев было как можно меньше! — Ангелина подошла ближе, аккуратно касаясь плеча бывшей возлюбленной. Да. Её трясло, как в падучей. — Ну чего ж так разволновалась, миленькая? — женщина все же присела рядом, перекидывая руку на другое плечо Лины в жесте вполне безобидных, теплых, объятий. — Ну прости, ради Бога, старую, она вечно наговорит кучу всякого, а потом сама кается. Критиковать бабка любит все, что на глаза попадется, — она уже сама не замечала, как, повинуясь уже излюбленной, давно позабытой привычке, нежно качает ее в своих руках — точно в старые добрые. Точно свою самую любимую малышку — все ещё свою. — Ты не бабка. Не говори так о себе, — тихо и твёрдо произнесла Джебисашвили, не пытаясь прервать это сказочное безумие. — Ты права. У нас не все ещё совершенно. Но мы действительно помогаем людям. И тебе, поверь, сможем помочь, — Ангелина отстранилась, а Лина продолжала свою речь, вымученно, с уже нескрываемой мольбой, заглядывая в глаза бывшей возлюбленной. — Я прекрасно понимаю твои метания. Но с ним тебе точно не будет лучше. Он убивает тебя. И когда-нибудь убьёт, убьёт окончательно. Может, и не специально даже, может потом пожалеет об этом. Но скажи, блять, кому от этого станет легче? Сыну твоему? Матери, которая, я уверена, все понимает? Или, можно быть, отцу твоему, с которым ты там встретишься лично? Как ему в глаза-то смотреть будешь? Ангелина опустила голову, пряча соленую едкую влагу, уже завозившуюся под ресницами. Нет, милая. Сегодня ты меня точно выгонишь. — Все-таки, ничего-то ты не знаешь о движении души после смерти, Линочка. Кто с кем где встретится… Матчасть бы тебе подучить маленько, или же не суваться в это вовсе, — повисло молчание. Но недолгое. Ответом стал, как ни дивно, вовсе не крик, а обессиленный, капитулирующий без боя, вполне оптимистичный, смех. Довела. Что ж ты за человек такой, Ангелина Юрьевна? — Изосимова! Ты неисправима, блять! — колдовка не заметила, как начала смеяться вместе с ней, позабыв о недавнем, таком душераздирающем, монологе. — Но это и хорошо, я думаю. Значит, есть у нас шанс на успешное лечение, — вытирая со щёк счастливые, редкие слезы, наконец, смогла констатировать Лина. — Уверена? — в фирменном неверии усмехнулась Изосимова, ощущая в груди давно позабытый, кажется, огонь азарта и предвкушения новых побед. — Я тебя до психушки скорее доведу. Медиум. — Как ты когда-то сказала «посмотрим». Поглядим, — едва ли не забылась в новом приступе смеха ясновидящая, уверенно подавая руку экс-возлюбленной. Смело. Но такая смелость Ангелине, определённо, нравилась. В любом случае, женщина теперь абсолютно точно поняла — она пришла сюда не зря…