В отражении кривых зеркал...

— Мама, когда уже кушать? — неугомонная дочурка вовсю крутилась рядом, то и дело поглядывая на сковородку, за стеклянной крышкой которой, шкварчал долгожданный завтрак. — Луна, погоди, мы с тобой такое не едим. Возьми пока яблочко со стола, — Джебисашвили подняла крышку, переворачивая уже зарумянившиеся блинчики на другой бок. Юрка с детства обожал блины с творогом — и не побаловать его любимым блюдом в долгожданный (их совместный!) выходной, было бы настоящим преступлением с ее стороны! Ради любимого человека ведь можно пожертвовать веганскими убеждениями — тем более, на один день. Тем более, благодаря её постоянной, «анти-мясной», кампании, драгоценный «Бородач» стал значительно реже употреблять в пищу животные белки — и это можно было считать огромной победой. — Доброе утро моим принцессам, — до боли знакомая щетина приятно уколола щеку, а родные, сильные руки, тепло сомкнулись на талии, даруя ни с чем несравнимые ощущения защищённости и уюта. — Куда сегодня? В кино или по ТЦ прошвырнемся? — В зоопарк! — безапеляционно постановила Луна, подкрепив свое детское слово смачным ударом кулачка по столу. — К жирафам хочу! К слоникам! И к этим…мустангам! — Доченька, может, все-таки, сходим в другое место? К тому же, сейчас осень, многие животные попрятались, наверное… — А я бы посмотрел на мустангов. Сам никогда их не видел, прикинь, — горячее дыхание обожгло затылок. Двумя секундами позднее в него прилетел лёгкий, ненавязчивый, поцелуй. — Интересно же. — Изверги, — ясновидящая наконец-то выключила плиту, перекладывая кушание на маленькую цветастую тарелку. — Да ладно тебе, Лин. Кайфовать надо, пока дают, — чуть ли не в один присест закинув себе в рот целый блинчик, пытался рассуждать Юрий, устраиваясь за широким кухонным столом. — А то вернётся твоя Маринка из Китая, и начнется трэш… — Вот, знаешь, лучше б не возвращалась, — вздохнув, Джебисашвили уселась напротив, глубокомысленно подперев рукой подбородок. — Но съёмки надо начинать рано или поздно. Должен же наш Центр приносить хоть какие-то деньги, — нет, безусловно, идея создать реалити-шоу про будни их совместного детища, пришлась Джебисашвили очень даже по вкусу. Иногда ей и впрямь казалось, что они с Решетовой дополняют друг друга, точно пресловутые «инь» и «янь». Если мягкая, эмпатичная Лина отвечала в их тандеме за духовную, возвышенную, сторону, то Маринка разруливала куда более земные, практичные дела. Но порой она казалась медиуму слишком уж выматывающей. Слишком неугомонной. Слишком суетной. Слишком контролирующей — все, вся, и всех. В её присутствии, Лина будто бы становилась младше — словно бы в дом врывалась строгая старшая сестра и раздавала хороших, качественных пиздов, всем непокорным. Впрочем, по справедливости, она имела на это право — ну не было у Лины такого невъебенного опыта работы в психологии, и навыка оперативного реагирования на нестандартные, подчас возникающие в практике их Центра, ситуации! И все равно без Марины ясновидящей дышалось-работалось значительно легче — хотя, порой, приходилось тяжеловато. — Будем ждать Марину, значит. — Да! — с энтузиазмом заключила чему-то безумно радующаяся Луна, обнимая Бородача со спины, при этом, залазя ему едва ли не на шею. Мирно лежащий на столе айфон, вдруг гулко и коварно завибрировал. На экране, совсем не к добру, высветится номер Ани. — Да, алло, — тотчас же взяла трубку ясновидящая, ощущая в груди беспокойный, мятущийся, клекот. — Что там у тебя, Анют? — В общем, Лин, тут такое дело… Мы подумали, что вам нужно об этом знать… — Что такое? — все это Лине ужасно не нравилось. Шестое чувство подсказывало — выходной вот-вот накроется пиздой. Только вот сейчас её тревожило даже не это — но оформить свои предположения в конкретные образы пока не получалось. — Там эта, ваша… Изосимова… Мы «детские паттерны» начали проходить начали, все по классике… Я аккуратно стала расспрашивать про детство, про родителей. Ей не понравилось. Очень. — Тааааак. И насколько «не понравилось»? — медиум остервенело вцепилась свободной рукою в висок, тотчас ощутив под ладонью ядерную бомбу, готовую взорваться в любую секунду. — Она уйти рвалась. Она была настроена очень решительно, мы растерялись все… Лин, вы не злитесь только. Мы Надежду привлекли, пришлось феназепамом успокаивать. Мы подумали, что это лучше, чем если бы она всё-таки она убежала… Простите. — Ладно. Молодцы. Премию выпишу, — облегчённо выдохнула Джебисашвили, также экспрессивно отрывая руку от виска, каким-то чудом лишь не оставив в нем нехилую такую дырку. — Как она сейчас? — Спит пока. Но вы же понимаете, что действие препарата скоро закончится. Она придёт в себя, и есть серьёзные основания полагать, что она захочет повторить попытку. А мы ведь не можем никого удерживать насильно, вы сами говорили, что у нас не психлечебница… — Все верно я говорила, — Лина обратила сочувственный взор к возлюбленному. Тот лишь покачал головой — глубокомысленно, не осуждающе. — Ань, ты последи пока за её состоянием. Я скоро буду. — Она? — забавное, почти детское личико возлюбленного, исказилось в недовольной, но, вроде бы, понимающей, гримасе. — Юр, в общем, мне уехать срочно нужно… Ты не сильно расстроишься? — она положила худенькую ручку на его большую ладонь, ощущая себя маленькой провинившейся девочкой, что отпрашивается на дискотеку у деспотичной матери. — Думаю, больше Луна расстроится, у которой зоопарк сорвался, — беззлобно усмехнулся Бородач, глядя на неё таким взглядом, что самой можно было в клетку к тиграм прыгнуть, не то, что посмотреть на них сходить. — Лин, мы же это обсуждали уже. Я тебе доверяю. И Решетовой доверяю, в конце концов, я же ее сам тебе нашёл. Если уж снова в это болото потянет — позвоню Маринке, она быстро тебе ремня даст, — «Бородач» отправил себе в рот последний блинчик, а Лине вдруг нестерпимо захотелось треснуть его по лбу. Впрочем, это точно было бы актом любви, а не насилия. К собственному стыду, Джебисашвили приходилось признаться самой себе в том, что абьюзером в их паре выступает она. Временами ясновидящая совершенно искренне не понимала: как? Как можно любить человека так, как любит её Юрка? Терпеть. Понимать. Принимать. Лине оставалось лишь удивляться, как он стоически вынес её ту — зареванную, заебанную и постоянно рвущуюся к любимой ненавистной Изосимовой. Да, в те страшные мгновения, пребывая в пылу отчаяния и праведного гнева, Джебисашвили выложила ему все. Он часами выслушивал её истерики, едва ли не с ложечки кормил веганскими десертами, а главное, ни капельки не осуждал — и за одно это женщина была готова бесконечно кланяться ему в ноги. Тогда Юра стал её самым близким, самым преданным другом — а уже после многочисленные, мозговыправительные сеансы Решетовой, помогли ей разглядеть в нем мужчину, подходящего для создания крепкой, здоровой семьи. И Лина увидела. Лина смогла полюбить. — Мама, мы не пойдём сегодня в зоопарк? — да, похоже, Луна сама её сегодня пустит на корм голодному зверью. — Это че такое? — Луночка, солнышко, прости, сегодня никак, — чмокнув недоумевающее чудо в макушку, ясновидящая кинулась к холодильнику, извлекая из него ингредиенты, необходимые для приготовления веганского завтрака. — У мамы образовались очень срочные дела в Центре… — Давай я сожгу этот Центр! И все дела сгорят! — полный яростного негодования и непримиримого желания обратить в пепел все живое и неугодное, взгляд, не оставлял никаких сомнений в реальности намерений малышки. — Я не против, — шкодливо хохотнул Бородач, все-таки получив полотенцем по лбу. Ревнует, поганец. Впрочем, для этого у него нет абсолютно никаких оснований…

***

— Ну, как тут у нас дела? — почти шёпотом спросила Джебисашвили, переступая порог уже знакомой комнатки. — Как-как… Нашпиговали химией, как поросёнка, ещё и надзирателя приставили, — сухо пробурчала помятая и недовольная Ангелина. Женщина уже успела прийти в себя, и сейчас сидела на своей законной кровати, поджав под себя ноги, и внимательно изучала причудливые переплетения узоров на потертом, блестящем чистотой, линолиуме. — Лин, вы извините. Тут так получилось… — Ань. Давай отложим все объяснения на потом? Пожалуйста, — лицо ясновидящей скривилось в устало-вымученной мольбе, и понятливая сотрудница, коротко кивнув, поспешила удалиться прочь. — Ангелин, ты не сердись на нас, пожалуйста, — Лина аккуратно приземлилась на край кровати, однако, пока не решаясь дотронуться до обиженной таким непочтительным обращением, ведьмы. — Я сама против таких радикальных мер. У нас тут не дурка, в конце концов. — Не дурка, а наркоту в закромах держим, — Джебисашвили поджала губы, стараясь не думать о том, что пришлось пережить экс-возлюбленной каких-то пару часов назад. Медиум не переваривала на дух любого рода насилие — даже если это насилие необходимо было применить во благо. — Я думала, ты мне правда помочь хочешь, — её голос звучал безлико, обречённо. Опустевший, ещё затуманенный препаратом, взгляд, не выражал абсолютно никаких эмоций. — А ты мстишь мне. Зачем тебе это, не понимаю только. У тебя же все хорошо, вроде бы… — Гель, ты че несёшь? С ума сошла, что ли? — едва не подпрыгнула на кровати медиум, тотчас поймав на себе вполне осмысленный, невеселый взгляд. — Они решили, что сошла. А я…всего лишь уйти захотела. Думала, можно. Но, видимо, ошибалась, — Лина чувствовала, как стремительно начинает терять контроль. Как все, так тщательно выстраеваемые, профессиональные, психо-логические механизмы, рассыпаются в пыль о глухую бетонную стену. И имя ей — Изосимова Ангелина Юрьевна. Да, наверное, у Лины не так много опыта. Да, наверное, будь на её месте кто-нибудь, пусть и такой же сложный, нестабильный, ершистый, но другой, ей было бы значительно легче. Но нет. Задача была дана здесь и сейчас, и решить ее полагалось именно Джебисашвили. А значит, нужно было подобрать ментальные яйца, утереть ментальные слезы и сделать, наконец, то, что от неё требуется. Не получится у тебя так просто от меня отделаться, Ангелина Юрьевна! Всё равно, я блять, вытащу тебя из этого дерьма и выпущу на волю — красивую, чистую, и собранную по кусочкам заново! — Ангелин, объясни мне, пожалуйста, почему ты хотела уйти? Кто тебя тут обидел? Ты скажи, я разберусь. Полетят клочки по закоулочкам, можешь не сомневаться, — Лина невольно улыбнулась, с тихой, почти детской радостью, ловя в глазах Изосимовой тёплые, озорные искорки. — Да я не сомневаюсь. Но никто не обижал меня, Лин, — искорки в её взгляде погасли также мгновенно, как и вспыхнули, точно бы их задуло ветром. — Просто неправильная у вас методика лечения. Попсовая, я бы сказала. Твоя девочка эта… Начала что-то мне балакать за детство моё, за родителей. Я вообще не поняла, к чему это было… — Ну, Ангелин, это важная часть терапии. Начало всех начал, я бы сказала... — Какое же начало? Мне почти пять десятков лет. Я сама в состоянии взять ответственность за себя и свою жизнь. И спихивать какие-то косяки на родителей — это, извини меня, инфантилизм чистой воды! Это ваше поколение, извини меня, любит сопли на кулак наматывать, мол, маменька с папенькой в жопу недодули. Мы — не такие. Мы в СССР выросли. И людьми выросли, между прочим. Без всяких там психологий. Так что, иди, лечи ровесников своих легковерных, — она скрестила руки на груди, отворачиваясь к окну в жесте глубокого протеста и обиды. Да. С людьми её возраста часто бывает тяжело. А впрочем, ей тоже было нелегко открываться Марине — при том, что свое детство Лина могла назвать относительно счастливым. А уж насколько сложно будет обстоять дело с госпожой Изосимовой — она не бралась и представлять. Во времена их непростых, отнюдь не-сопернических, отношений, Ангелина никогда не рассказывала ей о своём детстве. Джебисашвили и не спрашивала, однако, интуитивно понимая, с чем ей пришлось столкнуться в те далёкие, уже отдающие нафталином, лета, «когда деревья были большими», а непробивая броня железной леди, ещё не успела спрятать в ней угловатую, сторонящуюся шумных скопищ, девочку с красивыми, изумрудными, и будто бы заранее познавшими весь пиздец этой жизни, глазами. И это девочку сегодня из нее предстояло вытащить — точно хитрожопого беса из несчастной девочки Лиды, некогда участвовавшей в одном из испытаний, уже забытой многими, «Битвы сильнейших». У Череватого это тогда, вроде бы, получилось. А значит, у неё тоже получится — хоть этот «бес» куда коварнее и изворотливее будет. — Хорошо, — осторожно, и, будто бы, невозмутимо, начала ясновидящая. — Может, тогда расскажешь что-нибудь про свое детство? Приоткроешь завесу тайны? — Изосимова молчала, недобро поглядывая на неё из-под насупленных бровей. — Какой была она? — Кто? — колдовка искреннее недоумевала — и это можно было назвать первой победой. — Аля, — легко, точно бы спускаясь буквами по ступеням из облаков, промолвила Джебисашвили, с благоговейным трепетом отмечая в холодных, колючих, как иглы дикобраза, глазах женщины, такие родные, почти незнакомые, щемяще-трогательные искорки… Восторга. Трепета. Любви. Лина познакомилась с «Алей» очень странно и просто. Это случилось восемнадцатого декабря — в тот самый день, когда их, казалось бы, завершенная, история, обрела весьма неожиданное, и, как думалось, вполне счастливое, продолжение. Тогда, случайно подслушав разговор Ангелины с матерью, медиум не сразу поверила, что это нежное, и весьма необычное для её имени, обращение, адресовывалось её возлюбленной. А после того, как душещипательная беседа подошла к концу, Джебисашвили «по приколу» решила назвать женщину «Алей». Изосимова удивилась, маленько поругалась за излишнее любопытство, но очень скоро смягчилась, вполне охотно разрешив возлюбленной отныне называть себя так. Только вот называть её так ясновидящей пришлось совсем недолго — злосчастное девятнадцатое декабря и боль чудовищного, несовместимого ни с чем живым и любящим, предательства, заставили её забыть это имя на долгие два года... Только память не проведешь, как ни старайся. И, глядя сейчас в счастливые, едва ли не полные слез, глаза, некогда безумно обожаемой, ведьмы, Джебисашвили понимала — она все помнит. П о м н и т. И это чёртово воспоминание, эта крохотная коробочка, запрятанная в самом дальнем, изрядно запылившемся, уголке сознания, дорога Ангелине — дорога ничуть не меньше, чем ей. Быть может, она поняла это только сейчас. А возможно (Лине очень хотелось бы в это верить) она берегла и лелеяла её в своей душе долгие, долгие годы... В любом случае, это означало только одно — Марина была не права. — Миленькая моя, да не знаю я, чего тебе рассказать, — удивительно, но ей удалось сдержаться, но изменившийся, чуть подрагивающий, голос, все же выдавал отчаянно просящиеся наружу слезы, которые, «железная леди» ещё не успела «затолкать» обратно. — Разная я была. Когда шкодила, когда двойки из школы приносила. За поведение, — пояснила она на удивлённо поднятые брови Джебисашвили. — Я правду всегда в глаза говорила, всем, кто бы передо мной не стоял. Естественно, когда меня спрашивали. А так молчать любила, энергию берегла, сама того не ведая. Сложно со мной было, сложно, — она опустила глаза, будто бы стыдясь за неудобства, доставленные в детстве окружающим. На самом деле — всего двоим людям. — Но ты не думай. Отец с матерью меня понимали, пытались, по крайней мере, понять. Розгами не секли, в угол на горох не ставили… В нашей семье насилие, впринципе, не практиковалось. Ни по отношению ни к одному из ее членов, — нарочито подчеркнула последнее слово она. — Так что, можешь не стараться искать иголку в стогу сена и причинно-следственные связи между полотном Пабло Пикассо и туалетным ершиком. — Вот к этому я точно не стремлюсь, — прыснула в кулачок Лина, в который раз дивясь виртуозным конструкциям, которые, порой, способен выдавать её охуительный, сверхгениальный, мозг. — К, сожалению, Ангелин, все не так просто. Если помнишь, я тоже пережила физическое насилие в отношениях, — вмиг опущенные глаза Изосимовой, служили однозначными утвердительным ответом. — А в моей ведь семье даже голос повышать было не принято. Я тогда полагала, что все дело в трагическом, преждевременном уходе отца — ведь я осознала потерю достаточно рано. Но, оказывается, нет. Это, безусловно, оставило сильный негативный отпечаток на моей неокрепшей детской психике, но было кое-что еще, не сразу заметное взгляду, но, как выяснилось, не менее травматичное. В семье нас было трое девчонок. Нас нужно было кормить. Кормить одной маме. Она устроилась сперва на вторую, потом на третью работу, благо, медсестры требовались везде и всегда. Конечно же, это все было не зря — мы не голодали, голыми не ходили, иногда даже на модные шмотки хватало, — Лина усмехнулась, нехотя, но все-таки возвращаясь из светлой, далёкой страны под чудным названием «детство». — Всего, казалось бы, хватало. Всего. Кроме материнского внимания, — Ангелина подняла глаза, в которых тотчас же мелькнули такие щемяще-знакомые искорки боли и понимания. — Хотелось иногда, знаешь, чтобы кто-то заступился перед этими тупыми учителями или шпаной охуевшей во дворе. Мы с сёстрами, конечно, пытались держаться стайкой, впрягались друг за друга, как могли. Маму даже не трогали, понимали, что ей совсем не до того сейчас. Она и так с нами старалась провести каждую свободную минуту. Со мной вообще, кажется, больше всех возилась. Младшим детям, в этом плане, везёт больше, конечно. — Ага. Только вот, потом, по жизни меньше везёт, — Изосимова вновь скрестила руки на груди, устремив к окну взгляд, полный возмущённого несогласия. — Самые слабые обычно в помете. Естественный отбор не мама — жалеть, знаешь ли, не будет. — Кажется, я догадываюсь, кто у вас был самым старшим ребёнком в семье, — наверное, не слишком профессионально, но совершенно искренне засмеялась Джебисашвили, с тревогой и необъяснимой радостью отмечая, как опасно сощуриваются глаза экс-возлюбленной, предвещая грандиозную бурю. — Тут даже не надо быть экстрасенсом. — А ты побудь, полезно иногда, — воистину, голосом Изосимовой сейчас можно было замораживать холодильник. — Наши родители жили так, как могли. И мы воспитываем своих детей в силу своих сил и возможностей. Неужели тебе понравится, если твоя Луна придёт к тебе лет, эдак, через двадцать, и заявит, что ты была ужасной, выражаясь цензурным языком, матерью, только потому, что у нее что-то там не складывается в жизни? В ладоши будешь бить, как в колокола? — Ангелин, но речь сейчас совсем не обо мне, — Лина поджала губы, изо все сил пытаясь загасить ебучий пожар, что вспыхнул внутри от этих страшных, почти пророческих, слов колдовки. Черт. Она ведь сама не была уверена на сто процентов в том, что не делает ошибок в воспитании дочери. Ясновидящая вполне допускала тот факт, что когда-нибудь её, уже позрослевшей, Луне, также потребуется психологическая помощь — и в этом будет доля ее вины. Её воспитания. Впрочем, Джебисашвили решила для себя, что в этом факте нет ничего трагичного — если психолог окажется высококвалифицированным и сможет оказать качественную помощь её девочке. — Возможно, ты и права, — в голосе Лины совсем не осталось эмоций — впрочем, как и в самой Лине. — Но «правильно» — далеко не всегда означает «хорошо». Неужели тебя правда все устраивало в твоём детстве? Если говорить не про родителей, а конкретно про тебя и твои ощущения. Неужели тебе не хотелось, чтобы к тебе подошли просто так, без повода? Чтобы спросили не про двойку по матеше или пятёрку по физре, а про то, что творится у тебя на душе — прямо здесь и сейчас? Неужели тебе не хотелось услышать это глупое, но такое, черт возьми, необходимое «я люблю тебя»? Неужели тебе не хотелось это почувствовать? — Ангелина терпеливо, стоически молчала. Лишь желваки, ходящие ходуном на побагровевших, как и все её лицо, скулах, свидетельствовали о том, что грядёт нехилый такой пиздец. Всем и сразу. Быть может, он даже исполнит даже мечту её домочадцев — и совсем скоро от некогда Великого и Могучего Центра имени Лины Джебисашвили, не останется и горстки пепла… Но это будет пусть через секунду, но потом. Сейчас нужно не останавливаться — тем более, что заветная цель находится до невозможности, до ужаса, близко… Осталось только одно слово. Спичка, поднесенная к бочке с порохом. — Неужели у тебя никогда не возникало желания сделать какую-нибудь пакость? Неосознанно, а, по факту, для того, чтобы получить наказание, которое будет означать какое-никакое, но внимание? — Много. Ты. Знаешь, — не сказала, а выплюнула Изосимова, по-прежнему, упрямо, не поворачивая голову к Лине. А неплохо держится, гвозди б из неё ковать. — Чего я хотела, а чего нет. Были б мои родители такими хуевыми, как ты преподносишь, разве б выросла у них такая дочка? Два высших образования, тысячи людей, благодарных мне за помощь — дворовые собаки так могут воспитать, как думаешь? — Не могут, согласна, — невозмутимо усмехнулась Джебисашвили, всеми силами пытаясь игнорировать тот факт, что изливающая ей душу, женщина, находится буквально на грани. — Но что-то упорно подсказывает мне, что именно такое воспитание и помогло тебе стать той, кем ты стала. Тебе очень помог отец, — в полыхающем негодованием, вновь обращенном к медиуму, взгляде, отразилось…удивление? — Он был крутым, очень крутым. А значит, тебе нужно было стать такой же крутой. Чтобы он увидел. Оценил. Полюбил, наконец. И ты добилась своего. Быть может, даже превзошла его в крутизне. Только вот, знаешь, я думаю, что это было лишним, — Лина устала уже считать, сколько дыр в ней было проженно за сегодня — этим ненавистным, поистине испепеляющим, взглядом, который опять расстреливал её в упор. — Потому что как экстрасенс (уже не как психолог) я вижу, что он любил тебя и так. Поверь, на свете существует много отцов, которым насрать на своих детей. Твой не такой был. Он не знал просто, как показать это правильно. Потому что, блять, его воспитали так, как и многих мужиков тогда воспитывали — а он вам это передал, — глубоко погрузившаяся в свои видения, Джебисашвили, не сразу заметила, как пространство вокруг начинает меняться. Как черные, сгустившиеся над головой, тучи, рассеиваются, светлеют, открывая кусочек неяркого, но обещающего день, солнышка. Как женщина, секунду назад, горящая нестерпимым желанием не оставить от нее и мокрого места, неожиданно меняется в лице, мягчеет, обращая неминуемую, казалось бы, грозу, в счастливые, очищающие, рыдания… Она плакала долго, отчаянно, много. Больно — и эта боль рикошетом переходила ясновидящей, до дрожи, до беспамятства, прижимающей свою упрямую, глупую, любимую, черт возьми, ведьму к сердцу. Нежно проводя ладонью по мягкой, так беззащитно подрагивающей, спине, Джебисашвили понимала одно — Изосимовой предстоит ещё много, много чего обдумать и осознать. Принять — чтобы, затем, с трезвой головой и чистым сердцем, начать, наконец, жить дальше. Жить заново. Медиум верила — она сможет. Сможет преодолеть свои гребанные архаичные предрассудки, вбитые блядским социумом, ложные убеждения, а главное — терзающую сейчас, невыносимую боль, что ошибочно пока называет «любовью». Ангелина — очень сильная бабонька. Да вредная. Да, упертая, как ебучий баран. Порой невыносимая до тика во всех нервных окончаниях. Но это ее Ангелина — и этим все сказано. Она и в избу горящую войдёт, и коня на скаку, этой самой избой, остановит. Она и в Центр к своей бывшей заявится после двух лет разлуки, и, невинно заглядывая в глазки, попросит о помощи. Она, нахуй, сорвет к чёртовой матери все её планы на единственный, блять, в этом месяце, выходной, чтобы поплакаться на её плече и уснуть, наконец, спокойно. Сука. Но, другую, она, наверное, и не смогла бы полюбить…