В отражении кривых зеркал...

Ангелина долго не могла успокоиться. Слезы неостановимым, бешенным потоком, лились и лились из глаз, оставляя несимпатичные пятна на блестящей, брендовой, наверняка дорогущей блузке, Джебисашвили. Женщина чувствовала себя безумно, непозволительно, неловко — ведь не могла толком объяснить даже самой себе причину собственных слез. Вот умеют же эти чёртовы психологи раздуть проблему «из ничего», да ещё и заставить поверить в то, что это «ой-ой-ой, конец света»! Ангелина была зла, очень зла на экс-возлюбленную. Убить бы её, разорвать на сотни маленьких Лин, да только рука не поднимается: только тело, размякшее, безвольное, и будто бы, мороком окутанное, млеет и плавится в её объятиях, да навсегда в них остаться желает, утопая в сиропе бархатных, возбуждающе-хрипловатых, убаюкивающих звуками ласковой колыбели, слов: — Ты ж моя зайка. Ты ж моя малышка. Всё, все это пройдёт. Тебя впереди ещё столько счастья ждёт… В двух чемоданах, блять, не унесешь! Поверь, я знаю это точно! Изосимова безлико всхлипнула куда-то в хрупкое, уже совсем мокрое плечо, и не думая вовсе вступать в полемику с ясновидящей. Конечно же она понимала, что Лина обманывает. Нагло, бессовестно, утешительно обманывает. Не может она знать, что ждёт её дальше, ведь будущее — многовариантно, и мы, как правило, портим его сами. Но она пыталась, от всей души пыталась ей помочь — как могла, как подсказывал её, не слишком внушительный опыт в психологии и эзотерике. Маленькая, глупая девочка… Зачем ты это делаешь? Ведь я даже не твоя пациентка. С самого начала они условились с Линой, что «вести» её в терапии будет Аня — молодая, чуткая и очень перспективная девочка, главным достоинством которой, было, пожалуй, отсутствие личных, триггерных, способных помешать качественному оказанию помощи, моментов. Незаинтересованность. Изосимова была за это очень признательна девочкам — тогда ей казалось, что незнакомому человеку будет не так больно и страшно открыться. Это, словно бы, выложить все свои беды попутчику в комфортабельном купе уже ставшего родным, поезда, Москва-Санкт-Петербург, точно зная, что на одной из станций, собеседник, с улыбкой помахав рукой, благополучно покинет вагон, позабыв твою историю также скоро, как и яркий свет незатейливых, привокзальных, огней… Но теперь она понимала, как, на самом деле, ошибалась. И что ни эта добросердечная Ани, ни этот гребанный Центр, не сдались Изосимовой на фиг. Без нее. Без Лины, ради которой она, говоря откровенно, и заявилась сюда. Ради которой, она, блять, продолжала до сих пор здесь находиться — ведь ни одно успокоительное в мире не смогло бы встать на пути своенравной колдовки, вздумай она впрямь убраться отсюда! Только вот какое все это имело значение? Сейчас, после стольких лет, увидев её воочию — окрепшую, самодостаточную, и, будто бы, абсолютно счастливую, Изосимова поняла — все проебано и кончено. Нет у неё больше её девочки. Пропала она, расстворилась, умерла — и реинкарнировалась в ту, что никогда бы не стала терпеть рядом с собой такое чудовище, как она. И это было так невыносимо, немыслимо, больно — что стоило того, чтобы, наконец, убрать голову с плеча ясновидящей, утирая с лица ненавистную, так некстати разыгравшуюся, сырость. — Все хорошо, Лин. Спасибо, тебе, конечно, за такой трогательный экскурс в детство. Было очень, гм…лирично. Но, наверное, пора заканчивать. Я тебе так выдернула сегодня… Не очень хорошо это, — ресницы женщины виновато и печально опустились. — Прости меня, в общем. Постараюсь впредь не барагозить. И Аню твою не пугать. Зови её сюда, будет продолжать эту…терапию. А тебе домой пора. Нечего тебе на меня смотреть. Страшную, опухшую, словно Винни-Пух после встречи с ульем. — Ангелин, ну что ты такое говоришь? — её уставший голос и вправду звучал удивленно. — Ты красивая в любом виде и при любых обстоятельствах. Поверь мне, — Изосимова не успела удивиться — рвано, судорожно вдохнуть, неожиданно ощутив на своей щеке лёгкое, почти невесомое прикосновение тонкой, пышущей жаром, ладони… Чуть вздрогнув, женщина так и застыла на месте — в растерянности и неверии. Обрывать этот странный, определённо, очень приятный, контакт, совсем не хотелось — ни ей, ни, очевидно, Лине, чьи шаловливые, шустрые, пальчики, в волнующей, мягкой неспешности, уже уверенно спускались к подбородку, грозясь вот-вот завершить свой удивительный, трепетный, путь. И допустить этого Ангелина никак уж не могла! Пребывая в беспамятстве этого дикого, напрочь сорвавшего все контролирующие и разумные механизмы, мгновения, женщина ловко обхватила рукой хрупкую, татуированную, ладошку, чтобы, затем преступно, но единственно необходимо, поднести её к губам — поймав в изумленном взгляде напротив, такие зовущие, до боли знакомые, искорки… Мир стал мигом. Безумием. Вечностью — которая, сжимаясь и растягиваясь на тысячи киллометров лет, вдруг остановилась для них в той самой, заветной, казалось бы, уже прожитой, но ещё не пережитой точке. Неверия. Счастья. Возврата. Космоса — сияющей, невесомой частицей которого, Ангелина ощущала себя, так желанно и трепетно, касаясь губами уже не руки — а таких же взбудораженных, мягких, пусть несколько изменённых, в объёме, но по-прежнему пьянящих, отдающих вкусом спелых лесных ягод, губ экс-возлюбленной. И Лина ответила. Лина приняла. Страстно, неудержимо, нежно. Её проворный язычок, через каких-то пару секунд, уже вовсю хозяйничал во рту Изосимовой, а сперва несмелая, тоненькая, ручка, уверенно наводила беспорядок в без того взлохмаченных, пушистых волосах цвета крыла вороньего. Немногим позже, медиум переместилась на шею, ласково поглаживая пальчиками чувствительные позвонки, и наконец, ныряя под ворот рубашки, чтобы начать свое путешествие по мягкой, изогнутой, теперь уже обнажённой, спине… Ангелина рвано втянула в себя воздух, почувствовав, как другая рука ясновидящей, также ловко проникнув под рубашку, аккуратно накрыла живот, перебираясь выше в плавящих, так долгожданных, касаниях… Усилием воли оторвавшись от вожделенных, ещё не достигших пика своего мастерства, губ, женщина беспомощно устроила голову на костлявом, не слишком удобном, но таком родном плече, упорно не выпуская из рук её тоненькую, казалось, хрустальную, талию. Страстное, волнующее дыхание медиума, обжигало шею судорожным, нетерпеливым паром, приводя в активность все нервные импульсы, и вырывая из груди протяжный, преисполненный боли и наслаждения, стон. Соблазн был слишком, слишком велик. Слишком. До потери сознания, до судорог во всех возможных, мышцах, хотелось отдаться — как никогда, как тогда, как в этих проклятых, удивительных снах, которые снились ей в последнее время непозволительно часто — особенно, после не слишком приятной и не слишком же добровольной, близости с ним. «Нельзя, нельзя, нельзя» — дурниношкой орал пока ещё не покинувший её насовсем, рассудок, и был, черт возьми, прав. Ведь она совершенно точно не сможет принять того, что будет после. Ведь после этого безжалостного «после», она будет чувствовать себя ещё более растоптанной, униженной, использованной — и выкинутой на помойку. Это убьёт её окончательно. Нет! — Все… Довольно, миленькая, довольно, — нервно, в беспамятстве бормотала Изосимова, не без трудов высвобождаясь из бешенной паутины губ-рук Джебисашвили, уже успевшей снять с неё эту рубашку и оставить красные, горячие следы на ключицах. — Зачем это все?.. — По-моему, мы обе этого хотим, разве нет? — в глазах растрепанной и раскрасневшейся Лины, кажется, действительно читалось неподдельное изумление. И от этого было больно, невыносимо больно — будто в грудь вонзили лом. — Ты ошибаешься, — резко и холодно отозвалась Ангелина, поправляя некстати съехавшую с плеча бретельку бюстгалтера, попутно стараясь спрятать в том же жесте, не к месту вылезшую на глаза, одинокую слезинку. — Ангелин, погоди, что я сделала не так? Что опять случилось? — Все в порядке, — застегивая непослушными пальцами последние, мелкие, упорно не поддающиеся, пуговки, Изосимова желала только одного — не видеть её больше никогда на свете! — Я думаю, ты у меня засиделась. Дома тебя уже заждались, — красивого, звонкого смеха не получилось. Вышел лишь какой-то жалкий всхлип — да и Бог с ним. Лина все-таки опустила глаза. Поняла. Оно и к лучшему. Ей не потребовалось много времени для того, чтобы стыдливо, бесшумно выйти, произнеся дежурное, безликое «пока». Теперь Ангелина осталась одна, а самой Ангелине осталось лишь бездумно буравить взглядом эту проклятую дверь, и клясть все на свете такими словами, что и Толик бы Череватовский позавидовал. Чёртова Лина. Чёртов Центр. Чёртова жизнь, что сюда её притащила, как собаку безродную… А что на жизнь сетовать? Как все ведь жила. Пыталась, любила, очаровывала, разочаровывала. Разочаровывалась. Любила. Её любили. А как иначе-то? И родители её любили. Оба любили. Как умели, как принято было это тогда. Как сестёр её — хотя и хлопот с ней было, вправду, больше, чем с ними. Оно и неудивительно — как знать, что делать с ребёнком, который в шесть лет начинает видеть духов и сущности странные? Тогда, конечно, все знатно перепугались. Матери отгулы пришлось брать, чтобы её по докторам таскать, а отец даже на время перестал изводить девочку ранними утренними променадами. Но ненадолго. Слава Силам, одна мудрая, неплохо знающая ремесло, бабушка, посоветовала родителям оставить Алю в покое. Оставили. Да только через несколько лет, едва сестрёнка последняя на свет появилась, настиг её пубертат — и, кажется, вся их семья познала Ад настоящий. Юная, совсем ничего не понимающая, Ангелина, каждую ночь просыпалась от кошмаров; сбегала с уроков, вдруг обнаруживая себя в незнакомых, находящихся за несколько километров, лесах, из которых, что удивительно, всегда находила выход; не один раз пыталась сигануть под машину, не выдерживая бесконечного давления со стороны родных и учителей, пророчащих дочери великого Юрия Андреева место в ПТУ. Сейчас, будучи взрослой половозрелой, женщиной, Изосимова почти не осуждала мать с отцом, не выдержавших в итоге, и определивших её в заведение, схожее по своему назначению с психиатрической лечебницей. Слава Силе, девочку забрали домой довольно скоро. А немногим позже, наконец, разобравшиеся в причинах её состояния, родители, заботливо помогли юной ведьме, сделать в ремесле свои первые, корявые, но все-таки, шаги… Только вот, если мать приняла её «особенность» довольно-таки спокойно, то помешанному на науке и точные формулах, отцу, необычный дар дочери, упорно не давал жить спокойно. Ангелина и не помнила уже, сколько исследований и опытов над ней проводилось — им и его друзьями-учёными. За весьма непродолжительный период времени, девочка превратилась в настоящего подопытного кролика, главным предназначением которого, стало получение гениальным отцом, долгожданной Нобелевской премии. Только вот, дело до заветного Нобеля никак не доходило: опыты проваливались один за другим, а незаурядные способности девушки, упрямо не хотели укладываться в концепцию ни одной из известных миру, наук. Уже позже, чуть повзрослев и «заматерев» в теперь не таком пугающем и незнакомом, ремесле, Ангелина начала ругаться с ним не на жизнь, а насмерть, пытаясь убедить именитого ученого в том, что ее способности выходят далеко за рамки его узкого «научного» мира. Только вот характеры у них слишком похожи оказались, а компромисса в данном вопросе нет, и не могло быть. В конечном итоге, девушка пошла по пути наменьшего сопротивления, просто-напросто приняв решение прервать общение с суровым, не видящим ничего дальше собственного носа, родителем… И ведь на протяжении долгих, долгих лет, Ангелина была уверена в безоговорочной правильности своего решения. Только вот время пролетело как-то удивительно, до обидного, быстро: как-то неожиданно на висках начали появляться первые, седые краски, а «мамой» также странно и внезапно, стали называть уже её — в семье, созданной не родителями, а непосредственно самой Ангелиной. Только вот закон сохранения энергии никто не отменял, и следом за приобретениями, неминуемо всегда идут потери. Женщина раз и навсегда усвоила это одной холодной, осенней ночью — когда мать дрожащим, и, будто бы, наполовину неживым, голосом, сообщила, что папы больше нет… Изосимова едва ли помнила эти страшные дни. Осознание потери приходило к ней долго, очень долго. Вместе с ним приходила боль — и нечеловеческое, непроходящее, чувство вины — перед ним и сукой-собой, что не смогла отпустить обиды, и побыть рядом в его последние, наверняка, самые тяжелые, дни… Ангелина смахнула слезы с ресниц, обратив ненавидящий взгляд все к той же двери. И какие, тут, скажите, могут быть обиды? Для чего вообще разбирать сказанное когда-то, кем-то грубое слово, и потом проводить психоанализ? Жизнь слишком коротка для всего этого. А жизнь близких, к сожалению, ещё короче. Нужно ценить, до безобразия, до потери ума, ценить каждое мгновение, проведённое рядом. Нужно любить — даже если не уверен в том, что тебя любят в ответ также сильно. Родителям можно легко простить такую лёгкую «невзаимность» — ведь она по собственному опыту знала, как тяжело, на самом деле, двадцать четыре на семь, любить детей той самой любовью, про которую горланят на каждом углу, и которую показывают в фильмах. И все равно, черт возьми, ей было приятно услышать от Лины, что папа любил ее — даже если где-то и не сумел понять из-за глупых, земных установок. Ей бы очень хотелось верить в то, что Джебисашвили говорила правду — а не манипулировала с помощью своих фирменных, излюбленных ещё со времен «Битвы», приёмчиков. К сожалению, следовало признать, что Линка та ещё лиса — и эту черту Ангелина безошибочно распознала во время первой их встречи… Джебисашвили не пришлась ей по нраву с первого взгляда. Неказистая, изрисованная татуировками, точно стена в общественном туалете, и, слишком, невыносимо громко хохочущая над всем, что попадется на глаза, она, в одночасье заслужила звание её личного ночного кошмара. А как было не заслужить — если это беспечное, ни во что неверующее, чудо, с первого выпуска начали осыпать похвалами и белыми конвертами? Уже позже, за кадром, Ангелина начала тоненько, но обидно подстебывать её на тему её отношения к порчам и проклятиям — за что получила целую кучу матов на свою голову, и неожиданное заступничество Шлахтера. Впрочем, Изосимова в нем не сильно-то нуждалась — да и маты её не сказать, чтобы задели сильно. Ей дико, до безумия любопытно было наблюдать за такой взрослой внешне, но такой маленькой внутренне, женщиной, которая отталкивала, казалось, всем, чем только возможно, при этом, также необъяснимо, до жути, цепляя одновременно… Впрочем, забавлялась Ангелина недолго. В один прекрасный, полный съемочных событий, и, их взаимных подколок-издевательств, день, она вдруг увидела её… Другой. Непривычной. Потерянной. Заплаканной, и, как будто бы, вовсе не собирающейся прекращать истерику. Изосимова тогда просто не могла не подойти — даже рискуя быть посланной на все четыре стороны, ко всем возможным родственникам до седьмого колена. Впрочем, девчонка отреагировала на такое участие лишь волчьим, каким-то затравленным, взглядом, а после довольно спокойно последовала за колдовкой. К колдовке — отчего-то решившей, что девоньке сейчас ни за что нельзя оставаться одной. Не сразу, и не после первой кружки чая с волшебными, ароматно пахнущими, травами, Лина, как на блюдечке, выложила ей свою беду. Конечно же, эмпатичной, и, в силу своего дара, чутко чувствующей, чужую боль, женщине, стало безумно жаль глупую девочку. Вместе с тем, она была очень удивлена тому, какой слабой оказалась такая бойкая, и, с виду совершенно бесстрашная, соперница. Тогда ей казалось, что сильный, претендующий на звание лучшего экстрасенса страны, человек, априории не может оказаться в таком положении. Тогда ей казалось, что мудрая женщина никогда не доведёт ситуацию до того, что мужчина поднимет на неё руку. Ангелина не смогла удержаться от горькой, сухой усмешки, до боли закусив щеку с внутренней стороны. Хотелось взять в руки ружье и выстрелить себе в висок — чтобы вышибить из мозгов эти гребанные воспоминания, которые продолжали убивать её буквально день за днем, сейчас — когда она точно знает, что ошибалась. Как ошибалась. После того случая их отношения изменились в лучшую сторону. Строптивая и ершистая девонька стала куда покладистее, мягче, то и дело восторженно поздравляя с белыми конвертами, да одаривая сияющими, кокетливыми, взглядами. Изосимова продолжала в глубине души искренне удивляться этой милой, детской непосредственности, впрочем стремясь никак не реагировать на эти странные, недвусмысленные, намеки. Пока, в один прекрасный день, после одного непройденного испытания, ее фото, так неожиданно и обидно, не оказалось в черном конверте… Ангелина тогда приняла это спокойно, спокойно даже на удивление себе самой. Всецело пребывая в глухой, и, будто бы, абсолютной, невозмутимости, она с блеском прошла дополнительное испытание. Также, без волнений, как, впрочем, и без особых восторгов, приняв поздравления от коллег, она быстро уехала домой, где ее накрыла мощная, полноценная, компенсирующая все былые спокойствия, истерика… И тут в ее дверь раздался звонок. Едва увидев на пороге Джебисашвили, колдовка тотчас пожалела о том, что открыла дверь, да только Лина, не дав ей опомниться, чуть ли не силой втолкнула женщину в квартиру, после устроив долгую, такую необходимую, черт возьми, терапию, с матами в сторону Сотниковой и бесконечными уверениями в том, какая же она, Ангелина, охуенная… Удивительно, но эти простые, наивные слова, смогли неплохо так поднять самооценку женщины. В тот день, неунывающая, и, казалось бы, умеющая сочувствовать только на камеру, соперница, открылась для нее в новом, совершенно неожиданном, но весьма благостном, свете. Пожалуй, только теперь Ангелина узнала, какой она может быть отзывчивой. Какой она может быть красивой, светлой, буквально искрящейся изнутри. Какой она может быть притягательной, нежной, влекущей — и как легко, оказывается, попасться в плен этой мягкой силы, что сперва ошибочно была принята ею за слабость… И Ангелина попалась. Наивно, просто, и, будто бы, совершенно незаметно для самой себя. Хотя, к чему лукавить — любопытство бабку сгубило. И острое, запретное, как банка варенья на холодильнике, желание узнать, к чему же приведет этот лёгкий, ненавязчивый флирт — в который женщина, сперва не могла и поверить… Что это все взаправду. Что эта, лёгкая, словно бабочка, никогда не замолкающая девочка-праздник, на сей раз не шутит. Что она действительно может желать ее — да не просто как человека, а как женщину… А поверить все же пришлось. А как не поверить тут, когда нежные, чуть обветренные губы, целуют так страстно, сахарно так, а ловкие, тонкие ручки, так незнакомо, так приятно бренное тело ласкают, душу из него вынимая, и вознося до самых небес? Ангелина тогда была уверена, что эта интрижка закончится на первом же разе. Но упрямая девчонка не отставала, а расстраивать её, отчего-то уверенную в том, что у них есть шанс на хорошие и долгоиграющие отношения, Изосимовой не очень-то и хотелось. Недолго думая, женщина решила обратиться за советом к самой близкой своей подруге — младшей сестрёнке Кристине. Конечно, новость о том, что её сестра переспала с девушкой, не привела ее в восторг, но выведав у Ангелины имя той самой пассии, Крис пришла в настоящую ярость. Отчего-то, она была просто убеждена в том, что такая девушка, как Джебисашвили, непременно должна быть очень ветренной и неразборчивой в связях. Безусловно, Ангелина не планировала строить серьёзных отношений с девчонкой, но мысль о том, что соблазнившая ее, соперница, могла параллельно трахаться с доброй половиной участников «Битвы», совершенно не грела ей душу. Ведьма начала активно следить за ясновидящей на площадке, искать поводы для ревности, и, конечно же, находила их без труда, раз за разом замечая томные, кокетливые взгляды, которые она то и дело кидала на Ариэля или Владика. Воображение тотчас рисовало пошлые, неприглядные картинки, но женщина упорно старалась держать себя в руках, задавая Лине каверзные, прямые вопросы уже дома, когда они оставались одни. Джебисашвили клялась, что никогда и не думала о близости с другими, плакала, и, в конечном итоге, гордо уходила в ночь. Ангелина много думала, курила и возвращала её — жалко было девчонку, стыдно перед ней, да и карты — собственные и ивашинские говорили о том, что многочисленных связей у ясновидящей нет. А после уже Ангелина сама не заметила, как прекипела к Джебисашвили — как, сама того не замечая, привыкла к шуму и вечному беспорядку в своей, обычно вылизанной до последней крошки, квартире; к отчаянным, таким милым, но, увы, безуспешным, попыткам каждый раз вырвать из её рук сигарету и отправить её в урну; к присутствию в её доме не только неугомонной блондинки, но и её маленькой дочери, оказавшейся не по годам серьёзной и смышленной — настолько, что Ангелина даже нередко просила возлюбленную брать с неё пример… Да только «Битва» медленным, но уверенным шагом, двигалась к своему логическому завершению. Шутки Башарова становились все острее и провокационнее; слезы участников, покидающих проект в столь обидной близости, до финала, все горше и горше; а жажда той самой, заветной, ещё вчера, казалось, такой невероятно далёкой, «Руки», все сильнее и сильнее… Всё сложнее и сложнее было колдовке осознавать, что шансы её на победу не так высоки, как хотелось бы. И если смазливому, гадкому, ставшему кумиром молодёжи ещё с прошлого сезона, мальчишке, она могла высказать все в глаза, то с Линой, которую она успела уже вроде бы как, полюбить, дело обстояло, ой как непросто. Опытная и своенравная ведьма никогда не понимала и не принимала взглядов Джебисашвили относительно порч и проклятий, о чем не раз открыто говорила вне камер — конечно же, не так жёстко, как Череватому. Лина привыкла и, вроде бы, даже совсем не обижалась, с шутливым смирением принимая ее извечное ворчание. Только вот, самой Ангелине принимать тот факт, что почти все белые конверты забирает себе неопытная, глупая, пусть и любимая, девчонка, становилось все сложнее, а искренне желать ей финала и победы — тем более… Медиум, казалось, прекрасно чувствовала это. Но молчала — как молчала Изосимова после очередного готического зала, из которого она снова и снова не выходила победительницей. Женщине уже начало казаться, что Лина уйдёт, непременно уйдёт, поняв, наконец, что строить отношения с соперницей по проекту — было не самой лучшей идей. Но она оставалась — она приходила снова и снова, принося с собой шутки, любовь и терпкий, цветочный запах лета — надежду на то, что все непременно будет хорошо — вне зависимости от того, кто же в итоге возьмёт главный приз. Только вот, где тонко, там и рвётся. Тот, кто должен победить, побеждает, а тот кто должен проиграть — проигрывает, оставляя после себя пыль пустых, утешительных слов, и тягучую горечь поражения. Третье место из трех. Женщине казалось, что она сойдёт с ума — прямо там, в готзале, во время объявления итогов — это было легче, чем поверить в то, что в мире возможна такая несправедливость. Что эта яркая, эпатирующая на публику, но совершенно не разбирающаяся в эзотерике, девочка, смогла занять пусть и обидное, но, хотя бы, второе, блять место! А она не сумела. Не доработала, не дожала, не доиграла. Но нужно было продолжать играть — ведь команды «снято» ещё не прозвучало, Башаров трепал что-то проценты, а убитая таким же горем, Лина, то и дело кидала в ее сторону сочувственные, опасливые, взгляды. Наверное, действительно переживала за неё. А, быть может, за себя переживала — за то, что выставит её Ангелина Юрьевна за порог прямо сегодня. Нет. Ангелина Юрьевна её, блять, убить была готова, а нужно было делать вид, что все заебись — ведь, конечно же, девчонка ни в чем не виновата… Да. Только вот Дениске она рассказала все, что про неё думает. Тогда, пребывая в пылу отчаяния и ярости, она не сумела почувствовать, что он больше не является её другом — и что буквально через день ей придётся горько пожалеть о своих словах… Снова придя в себя, Ангелина ощутила на щеках до боли знакомые, мерзкие капли. Черт. Как же она устала. Хватит уже горевать. Нужно, наконец, успокоиться и принять неизбежное. Понять, что драгоценный шанс, и, не менее драгоценное, время, безнадёжно упущены, а пытаться собраться осколки — занятие бесполезное, и надо сказать, весьма небезопасное. Чашка получиться красивой и целой лишь с виду — но пить из нее все равно не выйдет, а шанс пораниться о шершавые, не до конца склеенные, стенки, к сожалению, остаётся велик. У неё своя судьба, своя Чаша. И надо испить её до дна — не вмешивая в свои проблемы давно научившую жить заново, мечтающую о крепкой, нормальной семье, Лину. Девочка должна быть счастлива. Девочка должна быть любима. Девочка не должна страдать из-за наглой, наверное, уже вошедшей в маразм, тётки, отчего-то решившей, что её до сих пор помнят и ждут… Да. В этот раз она просто не сдержалась. Джебисашвили не каменная, да и она, Ангелина, хороша была. Очень скоро она придёт в себя. Очень скоро она пожалеет — и возненавидит её пуще прежнего. Блять. Острое желание свалить отсюда к херам собачьим, вновь пересиливало все доводы рассудка и иные чувства, но женщина не могла позволить ему воплотиться в жизнь. Слишком уж свеж был в её памяти прошлый, неудавшийся «побег». Слишком уж не хотела отпускать её Лина. Слишком уж не хотела отпускаться сама колдовка — если, черт возьми, быть до конца честной. В руках Изосимовой неожиданно оказался айфон. Аня вернула его сразу после ухода Джебисашвили — с извинениями и комментариями по типу «у нас действительно не психлечебница». Так-то оно так. Но вот, наверное, зря. Ведь сейчас Ангелине безумно хотелось сделать что-то… Громкое. Эксцентричное. Запретное. То, о чем, наверняка, потом будет жалеть — и не факт, что только она. На глаза неожиданно и фатально попался контакт Андрея, находящийся в чёрном списке с первого дня её нахождения здесь. Тогда она клятвенно пообещала Джебисашвили не выходить на связь с бывшим мужем даже при случае ядерной войны. Сейчас же, желание набрать «абьюзеру и тирану» достигло своего апогея — хотя, женщина не могла не признаться, что после встречи с экс-возлюбленной, она стала думать о нем значительно реже… «Андрюша, забери меня, пожалуйста. Я в Центре у Лины Джебисашвили, найдешь адрес в Гугле».