В отражении кривых зеркал...

Чёрт. Сообщение исчезло также быстро, так и появилось — посредством чёрного крестика в углу клавиатуры, так удачно предостерегающего таких, как она, от необдуманных действий. Сжав губы, Изосимова отложила айфон, тихо и мощно злясь на себя любимую. И зачем ей это надо было? Она ведь не хотела, больше всего на свете не хотела подставлять Лину — ведь, упоминание об её Центре всуе, сулило последней нехилые такие проблемы. А проблем она и так доставила ей немало — одним своим появлением доставила. Адреналин долбил по вискам непрекращающейся, ебучей канонадой. Ангелина казалось, что она сходит с ума. Сойдёт. Если, блять, прямо сейчас не сделает хоть что-нибудь! И она сделает. Перед глазами оказался другой, каким-то чудом лишь сохранившийся в памяти айфона, контакт. Лина. Недоступна. Черт. Конечно же, Джебисашвили потрудилась вытащить ее из чёрного списка, далеко не во всех месседжерах! Бог с ним. Есть же «Вконтакте», где Ангелина, как давно выяснилось, уж точно находится не в блоке! Мысли скакали в голове, точно блохи в пресловутой банке, не знающие о давно отворившейся крышке, и, стало быть, не видящие выхода. У колдовки же, в отличии от этих несчастных, выход имелся — только вот не знала она пока, куда выходить лучше. А, если быть точнее, как именно. Написать? Отправить голосовое? Позвонить? Да. Длинные, долбящие по мозгам, гудки, казались гребанной вечностью. Конечно, хер она возьмёт трубку — фиг знает, сколько ебанутых фанатов звонят ей по сорок штук на день… Но… Не может быть! Через парочку жалобных, невыразительных, скулений, том конце провода все же послышалась она — практически родная, чуть растерянная, хрипотца. — Алло. Надо бы говорить. Хотя бы поприветствовать. Хотя бы объяснить причину своего звонка — ту, что даже для нее остаётся загадкой. Но получалось что-то глухое, жалкое, невнятное — словно помехи, которые и за человека-то принять сложно. — Ангелина, это ты? — голос медиума стремительно обретал ярко-выраженные, обеспокоенные, нотки. Изосимова молчала. Не специально — просто мысли казались лютой, бессмысленной пылью, да и те упорно не складывались хоть в какие-нибудь, более или менее адекватные для восприятия, слова. — Ангелин, с тобой все хорошо? — её голос звучал откровенно испуганно, с надрывом. — Я Ане позвоню сейчас… — Н-не надо, — и это можно было назвать победой. Внутри все отчаянно, болезненно сжалось — от мысли о животворящем уколе, который может снова отправить её в спячку на ближайшие пару часов. Этого абсолютно, категорически не хотелось! — Лин, ты прости меня. Я… — комок, так долго и упрямо покоившийся в горле, начал неудержимо, слишком стремительно, расти, чтобы, затем, также быстро, трагически взорваться — второй раз за день, минуя все возможные барьеры и действия препарата. Чёрт. — Ангелин, что там опять случилось? Ты плачешь? Господи, я приеду сейчас! Можно как-то развернуть такси? — она бросила трубку, очевидно, продолжая обсуждать с таксистом возможность своего возвращения. Ангелина не успела и возразить. Да и не смогла бы она — эти ебучие слезы, кажется, заполнили всю носоглотку, мешая даже спокойно вздохнуть. Так. Надо успокоиться и вновь позвонить Лине. Надо все отменить — а то не доберётся она до дома никогда уже. А ведь дома её любят и ждут — те, кто долго и упорно отстаивали свое право быть рядом. В отличии от неё. Но сейчас она едет именно к ней, к Ангелине — той, которая переломала её тогда и, возможно, продолжает делать это сейчас. Это казалось безумным, несправедливым, непонятным. Странным. Но эта самая странность приятно, и, черт возьми, сладко грела душу — словно бы незапамятная банка с малиновым вареньем, припасенная взрослыми к Новому Году, все-таки стыренная с холодильника посредине июля. Имеет ли она право подсластить свою горькую жизнь? Пожалуй, да. К тому же, Лина, в отличии от этой самой банки, имеет полное право на несогласие. Но вот решит ли она воспользоваться последним? Едва ли.

***

— Ангелина! — Джебисашвили ворвалась в «палату» возлюбленной, точно буйный ветер в окошко открытое. Ураганный ветер, безжалостный. Смерч. Тот, что все на пути своем сметает. Тот, что убивает. Тот, что готов уничтожить, на хуй, любого, кто посмеет причинить боль ее любимой девочке! И плевать, что давно не её — да и, в общем-то, не девочке уже. — Лина, что случилось? Вы могли бы позвонить мне, я бы… — Уйди, — коротко и ёмко резюмировала она, приправив сказанное таким взглядом, что Анька испарилась в минуту — и в этом, безусловно, было её счастье. — Бабушка маленько слабину дала, — Ангелина опустила глаза, до кучи виновато шмыгнув носом. Нет, она не плакала — но выглядела при этом чрезмерно раскрасневшейся, опухшей, и, что-то упорно подсказывало медиуму, что недобрые догадки, возникшие в ее голове во время их короткого, телефонного разговора, оказались правдивы. Что за?.. — Прости меня, старую. Я выгонять тебя не хотела вовсе. Так оно странно все получилось, — тяжело вздохнула она, разглядывая угрюмый полумрак за окном. — Растерялась я, расквасилась. Мозг вытек через место одно, точно вода из горшочка прохудившегося. Пора мне в дурку ехать с мигалками. Хватит тут у вас койку-место попусту занимать. Лечиться уж, так лечиться. Съехавшую крышу, знаешь, феназепамом не поправишь, — послышался едкий, сухой, смешок. Лина не выдержала. — Ангелин, извини, что за хуйню ты несёшь? — Джебисашвили аккуратно приземлилась рядом, отчаянно, но безрезультатно пытаясь заглянуть в старательно отводимые светлые очи. Блять. И какая муха, её, спрашивается, укусила? Сама же выгнала ведь её полчаса назад к чертям собачьим! И выгнала, кстати, справедливо — одному лишь Богу известно, как далеко они могли бы зайти. А изменять Юре Лина не хотела. Да. Только вот её — хотела. И взяла бы, наверное. Если б оказалась чуть слабее, настойчивее; если б вредная, напрочь запутавшаяся в собственных чувствах, ведьма, захотела б настолько, что… Но нет. Не настолько. И от этого было больно — дико, необъяснимо, хоть и понимала медиум, что дело вовсе не в ней — а в искалеченной, переломанной не на один раз, женщине, наверняка, совсем не готовой к таким контактам. К сожалению, Джебисашвили не знала — да и, честно признаться, не хотела бы знать всего, что Изосимовой пришлось пережить в отношениях с этим ублюдком, но четко чувствовала, как Ангелину тянуло к ней — как бы та отчаянно не пыталась скрыть это. Но Лина все равно видела. Лина разделяла, кажется. Лина поддалась. Глупо. Жестоко. Некомпетентненько. Бешенная, неконтролируемая ярость — на саму себя, неожиданно и больно ударила в виски, заставляя руки сильно, до боли от ноготков, сжиматься в кулаки. Блять, и зачем она полезла? Хотя, не помнит она уже, кто из них был первым. Это и неважно. Лина неожиданно поймала себя на мысли, что это было и неминуемо — словно белые пушистые крошки, осыпающие в капюшон в первых числах декабря; словно рыжее зарево заката, каждый вечер закрываемое зловещими, тёмными тучами; словно полуночное явление звёздного, искрящегося дождя, по легендам призванного исполнять любые желания… Только вот иногда для этого вовсе не нужен такой дождь. Нужно лишь немного смелости. Немного сумасшествия. Немного пьянящей зелени по-кошачьему хищных, наконец, устремленных на тебя, глаз — насмешливых, и сияющих, будто те самые звезды. — Принесла уже, миленькая, — она улыбалась, и звезды в этой самой улыбке не падали — а взрывались в небе не слишком яркими, но охуительно красивыми, фейрверками. Им не страшно было сгореть, растять, потеряться в темноте бескрайней Вселенной. Им было больше нечего терять — и в том заключалась их прелесть. — Выносить меня осталось. Либо из Центра вашего — в смерительной рубашке. Либо… — колдовка запнулась, спотыкаясь, точно о столичную бордюрину (не поребрик!) о губы медиума, в одночасье покрывшиеся мурашками от такого уверенного прицела. От столь неприкрытого, ещё не остывшего румянцем на щеках, намёка. — …Просто выносить, — женщина вздохнула, наконец, возвращая глаза на место, а Лина вдруг отчётливо поняла, что второй вариант ей, определённо, нравится больше. Но нет. Этого не хотелось понимать. В это не хотелось верить, черт возьми — а не верить как, если тело горит от ушей до пят, точно в печку к бабе-Яге засунули? Да. Баба-Яга её, в, итоге, и сожрала. Всё-таки, надо было в детстве не отплясывать под песни Шатунова, а читать русские народные сказки. Впрочем, это вряд ли бы ее спасло. — Боюсь, нас увезут в рубашках вместе, — невесело усмехнулась Джебисашвили, поджимая губы — мысленно прося прощения у собственного рассудка в лице Решетовой. В лице Юрки. За то, что было и то, что произойдет прямо сейчас. За слабость. За профессиональную непригодность. За то, что, ей, действительно, место среди своих же пациентов — а не среди тех, кто возвращает их к жизни. Марина назвала бы это «откатом». Ну что ж… Лина всегда была максималисткой. Помирать — так с музыкой, а катиться — так до самой пропасти! А пропасть гораздо, гораздо ближе. В глазах этих изумрудных, уже подернутых черной, опасной, пеленой, что смотрели на неё, не отрываясь. В руках, что край одеяла теребили — задумчиво, нетерпеливо. В губах — таких манящих, охуенных, блять, без всяких там помад и блесков, что сами на губы просились — таким родным, не до конца испитым, теплом. Лина облизнула губы. В горле пересохло в один миг — словно бы она не пила херову тысячу лет. Но не воды хотелось. Ее хотелось. Эту невероятную, столько же непредсказуемую, сколько и будоражащую кровь, женщину, способную одним касанием обратить в пепел, а другим, через мгновение, возвратить к жизни. Кажется, настало время вновь почувствовать себя Фениксом. В этот раз Лина абсолютно точно поцеловала её сама. Мягко, аккуратно, точно цветы в фарфоровой вазе, устроив ее голову в своих ладонях, Джебисашвили решительно притянула колдовку к себе, нежно, как в первый раз, как после того проклятого черного конверта, касаясь губами уст растревоженных, алчущих, хмелем будто пропитанных. Они отозвались в тот же миг — растерянным, но вполне удовлетворённым, согласием. Полным и безоговорочным принятием. Капитуляцией. Со стороны женщины послышался короткий, одобрительный, стон, а в следующую секунду, медиум ощутила, как большая, теплая ладонь, приятной тяжестью накрыла голову, властно, уже по-хозяйски, зарываясь в волосах Лины, и осторожно, но уверенно массируя затылок. Так приятно. Забыто так. По-родному почти. Ощущение казались настолько нереальным, простыми и настоящими, что в груди песчинками соли сладкой, скатался идиотский, щемящий ком, грозящий превратить сей пикантный момент в очередную психотерапию. Нет. Ей-то уж точно нельзя. Ей можно отстраниться, и то лишь на миг — чтобы, затем, уткнуться куда-то в горячую, безжалостно пульсирующую шею, обжигая её горячими, безудержными, поцелуями, точно заклятие, или заговор её любимый, повторяя: — Ангелина. Ангелиночка… Колдовка дрожала, плавилась, закипала, точно топленое масло на водяной бане, подставляя под ливень ее поцелуев, все новые и новые участки. Лина стремилась не пропустить ни один сантиметр, ни единую клеточку, опускаясь, наконец, к ключицам — краем уха и улетающего в космос, сознания, улавливая со стороны женщины, протяжный, разбивающий вдребезги… всхлип. Отстранившись, и, инстинктивно подняв очи, Лина узрела его уже воочию — в глазах, устремленных напротив. В глазах, которые напоминали теперь… нет, не болото, не бурный лесной родник, а самое настоящее море. Сейчас она, как никогда могла видеть, насколько там глубоко. Насколько больно. Насколько, черт возьми, чувственно и горячо — невзирая на все ебучие маски. И пусть хоть кто-нибудь, блять, ещё заикнется о том, что эта женщина — холодная и бесчувственная! — Чего ж застыла, девонька? — чуть скривила губы на правую сторону колдовка, трогательно, и, черт возьми, так мило, шмыгнув носом. — Будем ждать, когда вместо меня тут лужа образуется? Лина засмеялась, высоко запрокинув голову, лишний раз убеждаясь в том, что никто, никогда, не сможет подарить ей такого крышесносящего спектра эмоций! Определённо. — Подожди. Сейчас дверь закрою, — очень кстати вспомнила Джебисашвили, ловко спрыгнув с кровати, и бросаясь прямиком к двери, спиной ощущая испепеляющий, полный теперь не только желания, взгляд. Полный ещё одного, куда более мощного, желания. — Чтоб тебя мужик твой так трахал, Джебисашвили. — Если это твоя самая яркая сексуальная фантазия, у меня для тебя плохие новости, — шустро щёлкнув замочком, ясновидящая тотчас вернулась к женщине, наконец, имея возможность снять с неё невзрачную, уже замозолившую глаза рубашку, так обидно и долго закрывавшую обзор на восхитительный, ничуть не ухудшившийся с годами, вид — сегодня так удачно не прикрытый бюстгальтером. — Опознание прошло успешно? — раздражённо и немного смущённо бросила ведьма, отводя глаза. Джебисашвили вдруг поймала себя на мысли, что Ангелина стесняется — себя, и главным, образом своего тела. Странно, но два года назад такого за ней не наблюдалось — или же Лина, пребывая в пылу пламенных чувств и долгожданной взаимности, просто не предала этому значения? В сердце голодным, промокшим котёнком, заскреблась тоскливая, но, к сожалению, наиболее реальная в её ситуации, мысль. Блять. Как она сразу не догадалась! Эти ублюдки же любят понижать самооценку всеми возможными способами — включая самые грязные и жестокие. А доведенные «до кондиции», жертвы верят — верят, и принимают их слова за чистую монету. Переубедить их, как правило, оказывается очень сложно — даже самому крутому и квалифицированному психологу. Твари. Тварь. К глазам вновь подступали эти проклятые, блядские капли. Нет. Нельзя. Сейчас уж точно. Сейчас можно лишь вновь аккуратно коснуться губами дрожащих, чуть растерянных уст, одной рукой придерживая ведьму за талию, другой же — вырисовывая трепетные узоры на обнаженной, слишком часто вздымающиеся, груди, грозящей насквозь проткнуть ладошку заострившимися шпилями сосков. Затем, путем неспешных поглаживаний, аккуратно перебраться на мягкий, приятно льнущий к рукам, живот, тотчас напрягшийся и втянувшийся, под напором тягучего, сладостно ноющего, комочка, который, воздушным шариком взлетев вверх, добирается до гортани, воплощаясь в мир возмущенным, требовательным, стоном. Она хотела большего. Она хотела больше. Яростнее. Активнее. Возможно, грубее. Нет, грубой Джебисашвили сегодня не будет. Сегодня Джебисашвили, наконец, закончив томительную ласку чужих губ, своими, страстно припадет ими к плечу чуть золотистому, покатому, зацеловывая его до одурения, до ключицы призывно выглядывающей. Сегодня Джебисашвили будет уверенно сжимать её грудь уже обеими руками, с давно забытой, так греющей сердечко, теплотой, отмечая, как нетерпеливо колдовка стремиться навстречу. Наваждению. Наслаждению. Полному и всеобъемлющему принятию. Навстречу ей. Лине. Ясновидящая чувствовала, как мелкая, едва ощутимая в самом начале, дрожь, разрастается, множится, оплетая Изосимову безжалостным, лихорадочным, коконом. Как она, точно сосуд дорогим вином, наполняется вязким, горячим желанием — таким же терпким и долгоиграющим на вкус. Как она плавится, терзается, изнемогает — с каждым новым стоном, с каждым новым касанием. Как она взрывается, рассыпается миллиардами звёздных, сияющих, пылинок, когда Джебисашвили нырнула под белье уже намокшее, пальчиком накрывая клитор, чтобы приступить к массирующим, кульминационным, но ещё далеко не завершающим, движениям. До ушей донеслось что-то странное, крайне неразборчивое, и, предположительно, нецензурное. Скорее всего, изможденная ведьма хотела произнести что-то типа: «я убью тебя, Джебисашвили», но прерывистые, звуковые волны, тиграми из клетки рвущиеся из груди, в своем сочетании образовывали мелодию такого родного, такого близкого для них обеих, имени. — Лина… — Да Лина, Лина, — чмокнув ведьму куда-то в ключицу, ясновидящая легонько толкнула её вперед, бережно опуская на незаправленную, пышущую свежестью после недавней смены, постель, с радостью принявшую столь ценное подношение. Теперь ничего не мешало Лине легко коснуться губами беззащитной межгрудной ложбинки, шажками нежных, безудержных, поцелуев, опускаясь к трепещущему, нервно вздымающемуся, животу, и чувствуя спиной лёгкую, не слишком ощутимую на адреналине, боль не таких острых, как раньше, но коварных, и, по-прежнему готовых к кровопролитию, ноготочков. Лина опускалась все ниже и ниже, а ладонь, до того терзающая спину, напротив, все выше поднималась, в кулак непроизвольно сжимаясь, да едва не выдирая из головы ясновидящей приличный такой клок — когда та, удобно между бедер устроившись, принялась осыпать поцелуями пылкими, отчаянными, самое интимное, самое жаждущее, место… Ангелина стонала, извивалась поджаренной африканской змеей, почти что билась в агонии, намереваясь нет, не кончить — скончаться с минуты на минуту, рассыпавшись пеплом в руках возлюбленной. И Лина не стала рисковать. Лина не стала терзать ее более, наконец, аккуратно погрузив свои пальчики в теплое, исходящееся соками Ниагарского водопада, лоно. Со стороны ведьмы послышалось тихое, но, вроде бы, весьма довольное, шипение. Благополучно обосновавшись внутри уютной, так радушно принявшей её, обители, Лина начала уверенные, так необходимые колдовке, но пока не слишком быстрые, движения, возвращая голову на грудь Ангелины, и, впервые, наверное, за все недолгое время, решаясь взглянуть ей в глаза. Глаза, из которых, казалось, напрочь пропал родной зелёный. Глаза, которые смотрели на неё в упор. Глаза, которые расстреливали ее без пуль. Глаза, которые умоляли её о пощаде — громче жертвы, приговорённой к расстрелу. Глаза, которые умоляли о казни — ведь она представлялась высшей формой пощады. Высшей формой избавления. В любом случае, казнить её более, Лина не собиралась. Она не собиралась делать больно — ведь она начала медленно, но верно увеличивать темп, с каждым движением ощущая, как Ангелина с благодарностью подхватывает её ритм. Как Ангелина значительно ослабляет до того, казалось бы, мёртвую хватку. Как расслабляется, мягчеет, будто бы очеловечивается её блестящее, такое трогательное и живое сейчас, личико, напрягаясь вновь на самой кульминации, прежде, чем окончательно приобрести выражение вселенского блаженства и умиротворения… Аккуратно вытащив пальчики из тёплой, уже ставшей родной, вязкости, Джебисашвили тихонько устроилась рядом, утыкаясь носом в мягкие, чуть влажные теперь, волосы, и касаясь виска нежным, ненавязчивым, поцелуем — так похожим на тот, что Ангелина подарила ей в том злополучно павильоне, слезы утирая, да под крылышко свое мягкое забирая… Пришло время Лине её под свое крыло взять. А Изосимова и не против, кажется, была. Изосимова голову на её плече так сладко устроила, закрывая глаза с полу-стоном едва слышным, но довольным, вроде бы. Определенно. Лина вздохнула лишь, тёмные пряди на палец, точно свечку, накручивая, и понимая, что, пожалуй, больше-то, в жизни, ничего и не надобно…

***

Лина вышла из «комнатки» Изосимовой практически за полночь — растрепанная, красная, будто полюбившиеся еще с двадцать третьего сезона, помидоры черри, и, кажется, абсолютно счастливая. Абсолютно спокойная — несмотря на тысячу сообщений от Юры, совершенно неудовлетворённого сухими, короткими ответами в стиле: «я занята» или «скоро буду». Впрочем, над этим она подумает чуть позже — как и над тем, откуда же, по официальной версии, на её теле появились многочисленные, жаркие, отметины. Да, отожгла сегодня бабонька! Отожгла, так отожгла! За все два года «голевой засухи». При мысли о яростных безумствах, что вытворяла сегодня эта суровая, казалось бы, совершенно неприступная, женщина, щеки медиума загорались смущенным, компроментирующим, румянцем, а сознание плавилось, млело, улетая в далёкие, влекущие, так отчаянно зовущие обратно, дали… Поправляя прическу, и застегивая верхние, непослушные пуговички перед большим, расположенным не так далеко от апартаментов Ангелины, зеркалом, Лина неожиданно заметила рядом со своим двойником смутно знакомую, женскую фигуру, стремящуюся мушкой проскользнуть мимо. — Стоять! — неожиданно для себя выпалила Лина. Девушка остановилась и повернулась к ясновидящей, позволяя узнать в себе миловидное, несколько растерянное, личико Надежды. — Чего ты тут делаешь? — Ой, здравствуйте, — виновато опустила глаза медработница, взращивая в сердце самые недобрые, самые пугающие, мать их, подозрения. Блять. Этого ещё не хватало! — Вере Семеновне плохо стало, давление поднялось, я вот, таблеточку принесла, — в подтверждении сказанного, девушка кивнула на маленький белый чемоданчик, с которым, кажется, не расставалась ни на минуту. Его вид заставил тревогу немного отступить, да совсем скоро воспламениться с удвоенной силой. — А где она у нас обитатает, напомни? — Так в четвёртой же комнатке, — Надя опустила глаза как-то уж совсем нехорошо, а Лина нахмурилась, пытаясь вспомнить номер комнаты ведьмы. Вроде бы…пятый? А как же они тогда не услышали весь этот кипиш? Хотя, куда им там было — счастливым, заново влюбленным, и увлечённым друг другом до небес! Впрочем, какая, на хуй, теперь разница?! Главное, чтобы она не услышала их — или, хотя бы, подумала, что доносящиеся из «комнатки» «охи-вздохи» — следствие упорной психологической терапии, а не дикого, сумасшедшего, запретного во всех отношениях, секса! Черт, черт, черт. Реально они, что ли, стены из картона делают? Так. Главное — казаться по максимому спокойной и невозмутимой. Нельзя вызывать у девчонки ещё больших подозрений — если уж они успели поселиться в её нежном, чутком до чужих шашней, сердечке. — Странно. А ничего больше ты…не слышала? — Нет, — она кивнула, так и не поднимая глаз. Плохо дело. Плохо. Оставалось надеяться, что она забудет об этом уже завтра. Ну, или хотя бы на то, что эта ситуация останется на уровне сплетен — которые успеют выветриться из Центра до появления Решетовой, как запах перегара из коморки завхоза дяди Валеры, давеча справлявшего свой юбилей…