Стёкла

      Новые очки возвращают Анну на место.       Она видит в них немного нечётко, но ходить по салонам в поисках других сегодня не будет. Пусть так. Пусть неудобно сидят на ушах дужки: ничего страшного. Худшее — позади, а немного нечёткое зрение — уже совсем незначительная беда. Это не мешает ходить, и к этому можно привыкнуть.       Пока же Анна вернулась на место и могла бы вздохнуть с облегчением. Мир снова обрёл границы и формы.       Женщина говорит, что Анне к лицу новые очки.       Теперь и её рассмотреть нетрудно: стройная, одного с Анной роста, в элегантном чёрном пальто, в очках и с блестящими, медного оттенка вьющимися локонами до плеч, она выглядит старше, чем можно было предположить по голосу. Ухоженной, но не молодящейся, ей, должно быть, лет пятьдесят или немного больше.       — Где вы живёте? Я отвезу вас домой, — говорит она, делая вид, будто Анна не пялится на неё отнюдь не приличным образом.       Анна тут же отводит взгляд.       — Это необязательно, теперь мне совсем не трудно будет добраться. Дойду пешком до Садовой…       — Не стоит в таком состоянии ходить пешком до Садовой. Это опасно. По вам заметно, что вы пока не в себе. Вам нужно отдохнуть. Чем более лёгким и быстрым путём вы окажетесь дома, тем лучше.       — Спасибо, но… я и так отняла у вас много времени…       — Пожалуйста, о моём времени не волнуйтесь. Я буду неправа, если сейчас оставлю вас здесь. Меня потом чувство вины замучает.       — Да какой вины!..       — Пойдёмте, я вам говорю. Как там ваша рука, всё нормально?       Анна не спорит. Возможность не идти полчаса до метро и не ехать потом в душном людном вагоне приятна. Этого нельзя отрицать; только чувство вины появляется у неё самой, — ведь она будто бы заставляет женщину себя отвезти, и будто бы отнимает у неё время.       Чувство, впрочем, иррационально, и Анна старается подавить его. Если женщине, настроенной помогать, некуда девать время и деньги — это не её, Анны, забота. Стоило бы культурно отказаться, но под правилом твёрдого фундамента нет.       Вдобавок женщина поворачивает ситуацию так, что и отказ культурным не выглядит!       Вежливо ли — заставить человека мучиться от чувства вины? Вежливо ли — так поступить с человеком, который уже потратил на Анну время? Который уже, — хотя его толком и не просили, — помог?       Тем не менее чувство продолжает грызть Анну. Не сглаживает его и светская, не затрагивающая неловких тем и в целом приятная беседа по пути к дому; в конце концов оно заставляет Анну пригласить женщину на чашку кофе. Правда, она без того предпочла бы поговорить ещё.       Ясно, что вот-вот они разойдутся и больше не встретятся. Эта женщина — из другого мира. Из того, где выступают с барочной музыкой в филармонии и церквях, и из того, где не справляются с работой в оперном театре.       Вокруг Анны не бывает таких как она.       Вокруг неё, очевидно, не бывает таких как Анна.       — Или, может, вина? Есть вино, — предлагает Анна уже в квартире.       — Благодарю, но я за рулём. Да и выпиваю, честно говоря, только по праздникам. Зато от кофе — не откажусь. Я немного устала. У меня был не такой трудный день, как у вас, но тоже богатый событиями.       — Вы были не обязаны… — в который раз начинает Анна, и в который раз Анну перебивают:       — Перестаньте. Люди должны помогать друг другу, иначе какие это люди? И чему учит нас христианство? Я говорю, что устала, не для того, чтобы вас укорить. Здесь нет подтекста; ничего дополнительного я не имею в виду.       Сбитая с толку и не знающая, как себя вести, Анна еле справляется с тем, чтобы приготовить на кухне кофе. Она еле находит в буфете чашку — и чуть не выпускает её из рук.       Женщина сидит в кресле, положив ногу на ногу, и совсем не вписывается в обшарпанный интерьер.       Между словом, ещё в машине, она обмолвилась, что живёт в частном секторе, где самый скромный участок, наверное, стоит столько, сколько Анне не заработать за десять лет. Предлагать ей, привыкшей, разумеется, к сортам элитным, дешёвый растворимый кофе неловко, но другого у Анны нет; и кроме кофе или — такого же дешёвого — вина гостям предлагать нечего.       — Всё хорошо, — уверяет женщина, когда Анна извиняется и за это. — Кстати, я до сих пор не знаю, как к вам обращаться.       Анна называет своё имя.       — А вас как зовут?       — Наталия.       — Как по отчеству?       — Не надо по отчеству, это ни к чему. Что же, Анна, с вами случилось? Я имею в виду вашу руку. Ведь нужно постараться, чтобы линзы разбить, а затем постараться, чтобы так ими порезаться. Вам кто-то помог, да?       Анна подаёт Наталии чашку и предупреждает: «Горячо», хотя видно: из чашки поднимается пар.       Ей стыдно за обстановку квартиры. Часто ли Наталия бывает в таких местах, где стены облезлые, пол прогнил и скрипит, а на кухонном окне красуется залепленная скотчем трещина?       Для жизни квартира годится, Анна жила и в менее приятных условиях, но стыдиться нищеты — это рефлекс, привитый ей с детства. Чтобы с ним справиться, Анна цепляется за вежливо-бестактный интерес Наталии.       — Да, если честно… на самом деле мне помогли. Моя подруга, Марина… нет, вообще-то ничего интересного не было: просто небольшой конфликт. Видите ли, Марина очень… несдержанный человек. Настолько несдержанный, что даже наблюдается у психиатра. Так вот, она разбила мои очки. Разбила, чтобы я оказалась в таком положении. Чтобы поиздеваться. А порезалась я сама, нечаянно. Сунула руку в карман, а там эти стёкла…       Анна врёт. Порезалась она не нечаянно; но о том, что сама, будучи разумным, приличным, нормальным человеком, порезала себе руку, не скажет. Наталия и так — разумеется, и никак иначе! — думает о ней невесть что. О ней тяжело невесть что не подумать.       — Если ваша Марина так себя ведёт из-за «небольшого конфликта», что было бы в более серьёзном случае?       — Мы знакомы почти десять лет. Бывало… разное. Марина опасна для окружающих. К сожалению, я только недавно начала это понимать. Этот наш с ней конфликт… позвольте придать ему личный характер. В общем-то и не важно, что её спровоцировало. Важно, что она так поступила, а завтра или через несколько дней обязательно придёт извиняться, и мы помиримся, ведь мы всегда миримся, мы знаем друг друга слишком давно и слишком близко.       Наталия берёт чашку, но отпить из неё не может: горячо. В кресле она сидит элегантно, будто позирует для фотосъёмки; она вся — элегантная, будто для фотосъёмки. У неё безупречная осанка, как у танцовщицы, и стройно-худощавая фигура, подчёркнутая костюмом из дорогой на вид ткани. В свете лампы с пыльным и грязным плафоном её кудри блестят как ненастоящие.       Глядя на неё, Анна невольно выпрямляет спину и пытается спрятать пальцы с облупленным лаком на ногтях, привести который в порядок не может уже две недели.       У Наталии руки изящные и ухоженные. Видно: она может себе это позволить. Чтобы выглядеть так, как выглядит Наталия, нужно невесть сколько времени, сил и денег.       Анне жаль времени, сил и денег даже на то, чтобы обесцветить и подкрасить отросшие корни волос.       Впрочем, в силу возраста ей пока легко быть красивой.       Чтобы больше не говорить о Марине, она вспоминает: Наталия рассказывала о концерте в филармонии, о музыке Генделя и Вивальди. Кофе допивают в беседах о концертах и театре. Ни о первом, ни о втором Анна не говорила давно, ведь это не слова президента по телевизору и не выпавший весной снег; это даже не новый фильм, который, как обычно, видели все, кроме Анны. Она продолжала бы разговор с Наталией сколько угодно! Но в чашке кончается кофе, а Наталия благодарит Анну и говорит, что ей пора.       Попросить у неё номер телефона или визитку Анна не решается.       Правда в том, что им не о чем говорить.       У них нет настоящих причин для знакомства. Наталия оказалась здесь по случайности. Она сильно заинтересовала Анну, но это односторонний интерес.       Она всего лишь оказала помощь, потому что может себе позволить, а затем из вежливости выпила предложенный из вежливости кофе.       Оставшись одна, в растрёпанных чувствах Анна убирает со стола чашки.